Помоги проекту - поделись книгой:
Но, возможно, именно эта влюбленность осталась самой ценной для Тамары из юности, ведь эта влюбленность ничем не была омрачена и была истинно первой и светлой.
…Снова видится Тамаре молодежная туристическая база на высоком белоглинистом крутояре, густая ярко-зеленая хвоя сосен близлежащего леса, видится белая песчаная тропинка, наискось стекающая с обрыва, ведущая через низинку к излучине реки, а потом плутающая в прибрежном ивняке и наконец обрывающаяся у старого деревянного причала, где и проводила Тамара счастливые часы с Костей.
Он немного умел играть на гитаре и после дневных репетиций развлекал на поляне бардовскими песнями парней и девушек; его слушали, ему подпевали, тайно и явно завидовали умению перебирать струны, хотя и знал-то он не более десятка самых расхожих аккордов.
Тамара слушала всегда его песни с нарочитым равнодушием, сидела на поляне дальше всех остальных, читала книгу и редко поднимала на Костю глаза. Она с нетерпением ждала, когда он передаст кому-нибудь гитару, и они уйдут ото всех, уйдут на свое любимое место, и только она будет слышать, как поет, красиво, высоко и нежно, Костя.
Так и случалось. После аплодисментов Костя передавал гитару другому самодеятельному певцу, подходил к Тамаре и молча кивал ей. Им даже не нужно было слов. Они отправлялись к реке, на берег, туда, где ветхий заброшенный причал. Здесь они садились на край причала, глядели на реку, глядели в небо, следили, как ползут в высоте огромные белые облака, очерченные на голубизне неба красивыми загибулинами.
— Когда я смотрю на белые облака, — тихо признавался Костя, — мне почему-то становится тоскливо. И хочется петь самые грустные песни. Наверно, так же тосковал какой-нибудь ямщик. Сидел себе на облучке, ехал где-нибудь по степи и пел заунывные песни. Я и сам иногда себя ямщиком чувствую. Еду будто по небу среди белых облаков…
— Спой мне песню, — неожиданно просила Тамара. — Ты же любишь ямщицкие песни.
Тут Костя немного набивал себе цену, слегка капризничал:
— Но тебе ведь не нравится, как я пою. Ты дальше всех садишься, когда я беру в руки гитару. Или уходишь книжку читать.
— Там ты для всех поешь. А ты для меня, только для меня, спой какую-нибудь свою любимую песню.
И Тамара, чтобы не смущать Костю, переводила взгляд на померклую воду реки, на которой золотыми мазками рассыпалось заходящее солнце, или на другой берег, где были видны курганы свежего сена, над ними чиркали в суетливом полете острокрылые ласточки.
А Костя, давая себе паузу для настроя, начинал запев. Он начинал петь негромко, тонко, бережно и чисто.
С каждым словом, с каждой строчкой песня отвоевывала себе все больше и больше пространства, лилась раздольно, проникновенно и широко, наполняя Тамару какой-то отрадой и упоительной грустью. Ей казалось, что без аккомпанемента у Кости выходило не хуже, а лучше — вольнее, откровеннее, шире. Он пел высоко — так отважно высоко, что Тамара побаивалась, что он сорвется, захрипит, захлебнувшись воздухом. Тамаре чудилось, что его голос поднимается в поднебесье, рассыпается там на тысячи звонких капель и этим поющим дождем возвращается на землю.
Но песня обрывалась.
С реки, издали, доносилось глуховатое тырканье мотора, вскоре на излучине мимо бакена с тлеющим на макушке огоньком появлялась низкая длинная баржа, неуклюже выползала из-за поворота, ее толкал буксир с белеющим фасадом штурманской кабины. Буксир портил песню и раздирал окружный покой басовитым чужеродным звуком, разгонял воду со стремнины на края. На осклизлые бревна старого причала набегали волны, шлепались, пенились, просились на берег. Затем опять становилось тихо. А недолетая песня где-то дотлевала.
— Мне иногда кажется, что мы здесь одни на всем свете… — говорила Тамара.
Костя ложился на причал навзничь, раскидывал руки; он любил так лежать и объяснял это необычно:
— Если запрокинуть голову и лежать некоторое время зажмурившись, а потом резко открыть глаза, то появится ощущение, будто паришь в облаках. Попробуй!
Тамара осторожно опускалась на причал, раскидывала руки, зажмуривалась, потом резко открывала глаза. Нет, у нее не получалось лететь по небу, но она говорила, что тоже видит перед собой «перевернутую землю».
А однажды, так же закрыв глаза в поисках перевернутой земли, Тамара почувствовала на своих губах губы Кости. Целовались они неумело, стыдливо, и потом некоторое время стеснялись, но еще больше тянулись друг к другу.
Перед расставанием, перед разъездом с туристической базы, они поклялись, что никогда не забудут свой причал, что никогда не будут писать друг другу писем и никогда больше не будут искать встречи.
— Мы будем помнить друг друга, и все. Ведь этого хватит? — спрашивал Костя, и Тамара, держа свои руки на его плечах, с какой-то легкостью, вовсе не задумываясь, почему он требует от нее утвердительных ответов, соглашалась:
— Этого хватит. На всю жизнь хватит.
О Господи, как хорошо было влюбиться в первый раз!
А что теперь? Зачем она утешает или, наоборот, распаляет себя мыслями о прошлом? Зачем ей такие сладенькие картинки из прошлого вроде того милого мальчика с вокальными данными, ведь это то же самое, что утопающему — соломинка, или человеку, которому ударом копья пробили сердце, — какая-нибудь кисло-сладкая аскорбинка для поддержания организма.
Тамара ходила по городу, не замечая пути, не замечая времени, она просто не могла понять: можно ли ей вообще возвращаться домой? Может быть, разрубить все разом? Ведь как верно они сделали с тем Костей, не стали встречаться, мудро, хоть и были сопляками, почувствовали, где грань, за которую не надо переходить. Может быть, и сейчас ей сбежать, уйти от Спирина?
На улице становилось холоднее, Тамара несколько раз заходила в магазины, чтобы погреться, ничего там не покупала. За время своего замужества она впервые не хотела, не спешила идти домой. Может быть, это какое-то заблуждение, мираж, обман зрения? И она тут же порывалась домой. Да какой обман? Чушь! Он просто любит другую… И она опять петляла по улицам, прижигала свое сердце недавно увиденной сценой, а потом какими-то воспоминаниями, которые казались счастливыми, бесполезно залечивала его.
Глава 4
Тамара пришла домой поздно, уставшая и продрогшая, с первыми морщинками на лице. Трусливо прятала глаза от Спирина, словно она, а не он был одним из тех шкодливых влюбленных, которые не нашли нигде лучшего места для утех, чем кафедра в университетской аудитории.
— Ты где пропадаешь, лапа? Я уже собирался в вытрезвитель позвонить, — шуткой встретил ее благодушный, невозмутимый Спирин. Помог снять пальто.
— У бабки Люши задержалась. Она просила меня лекарства ей принести… — заготовленной отговоркой объяснилась Тамара, испытывая неприятную скованность и некоторую панику от прикосновений мужа, будто в университете он заразился какой-то скверной.
— Тебя чайком напоить? Я как раз заварил свеженького, — предложил Спирин, вероятно, догадываясь по холодному облаку, которое принесла с улицы Тамара, что ей не помешает горяченького. — А может, рюмку водки для сугреву? Ты как, лапа?
Спирин был сейчас весел и добр, и абсолютно неизменен — как до рокового сегодня. Он называл Тамару по обыкновению «лапой» — сокращенно — шутейное от «лапочки», а в окрасе его голоса и в выражении лица не слышалось и не читалось даже полутонов и штрихов натянутости и двуличия.
— Нет, не надо водки. А чай — я потом, — отказалась Тамара и, не заходя в комнату (сумрак прихожей, в которой горел лишь настенный светильник, помогал утаить настроение), пошла в ванную. — Я в ванне погреюсь. Ты ложись спать, не жди меня.
Стыдно! Жутко стыдно! Нет, ей стыдно не за себя, а за него. Она думала, что Спирин на нее глаз не посмеет поднять после того, что случилось. А все не так. Это у нее все внутри дрожит, а у него никакой натянутости, никакого смущения. Ни одной беспокойной ноты, ни одного извинительного тона. Тамара отсиживалась в ванной, впустую лила воду, для шума.
В остатний час вечера ей удалось избежать разговоров со Спириным, его возможных ласк и позже него лечь в постель. И опять это было впервые — чтобы она не хотела общения и объятий мужа.
Она долго лежала в неподвижности притворного сна, дожидалась, когда Спирин уже не сможет разлепить веки, если даже она потревожит тишину комнаты вздохами или плачем. Потом поднялась с постели, перебралась на стул к окну, под размытый синий свет месяца.
Мысли Тамары слегка поостыли, не кидались с одного на другое в поисках боли и утешения, и сейчас ей хотелось все осознать, добраться до какой-то страшной, но простой истины, отвечающей на мучительные вопросы: за что? почему?
Она переводила задумчивый взгляд с унылой сини ночного окна, в котором висел месяц, на постель, где безмятежно посапывал Спирин. Она понимала, что любая истина, открытая ей, окажется неполной, ибо главное скрыто в нем, в ее муже, в его безоблачном настроении, в его шутках, в совершенной непогрешимости его вида, в этой обычности его мирного беззаботного посапывания. Она не испытывала к Спирину неприязни и брезгливости, хотя, ложась рядом с ним в постель, страшилась и назло себе хотела поймать от него запах чужой косметики, чужого женского тела. Она лишь смутно и больно догадывалась, что уже не сможет быть с ним той, какой была прежде — безоглядной, беспамятной…
Но чем дольше Тамара горбилась на стуле, поджимая босые зябнущие ноги, тем шире разрасталось желание хотя бы отчасти оправдать мужа. Не он, а та… та, которая нахально забралась к нему на стол, больше всех виновата! Детально помнилась ее одежда: броское огневое платье, черные чулки, вульгарная желтизна крашеных волос, алчные пунцовые губы и цепкие, звериные ногти (хотя, по правде, ее ногтей Тамара не различила). А это дурацкое «Ты представляешь?!» (Тамара передразнила), а развязный смешок?…
«Проститутка… — прошептала Тамара. — Она просто хочет легко экзамены сдать… Хитрая шлюха!» Тускло забрезжила в душе успокоенность, что Спирин не так уж порочен, а, скорее, доверчив. Но вместе с тем, липкий и противный, как болотный ил, стал обволакивать страх, что «проститутка» походя, даже ради забавы, разрушит семью. И плевать ей, бессовестной, что любовь Тамары к мужу чиста и преданна. Плевать гадине!
Тамаре хотелось кинуться на постель к Спирину, разбудить его, растрясти, выпытать все от начала до конца и спасти и его, и себя от позора или, в другом случае, решить вопрос с разводом, чтобы не позволять втаптывать себя в грязь… Но она усидела на стуле, не сорвалась. Она очень любила и немного побаивалась Спирина. Она помнила его урок, который он дал ей сразу, на второй день после свадьбы.
…Тамара прекрасно помнила то утро — еще бы забыть, после первой брачной ночи! — когда дом был полон цветов, подарков, когда во всей атмосфере было разлито что-то пьянящее, даже наркотическое, словно бы все было и не наяву, а продолжением какого-то безумно восторженного сна. Спирин в нарядном светлом халате с атласными лацканами пришел в спальню с подносом, на котором были кофейник, чашки и им приготовленные гренки.
— Это тебе, лапа. Наш первый семейный завтрак. — Он поставил поднос на столик рядом с кроватью, запах кофе еще ярче украсил дом новобрачных. Спирин поцеловал Тамару в нос и, проведя средним пальцем правой руки ей по брови, оттолкнул боковую прядь ее распущенных волос. — Хочу тебя спросить: ты не против, что называю тебя «лапой»?
— Нет! Совсем нет! — отозвалась Тамара, прижимаясь к мужу.
— А хочешь, я дам тебе рецепт семейного счастья? — спросил он с некоторой иронией, однако под этой иронией чувствовались вполне серьезные намерения.
— Хочу! Конечно, хочу!
— Ты доверяешь мне, лапа? — нежно спросил он.
— Я не только тебе доверяю, я преклоняюсь перед тобой. Ты старший. Ты опытный. Ты такой умный. И еще преподаватель. Я слова «доцент» даже побаиваюсь, — ответила Тамара. — Я верю каждому твоему слову, каждому взгляду.
— Тем лучше, — признал похвалы Спирин. — Итак, некоторые правила поведения для женщин, которые хотят счастливой супружеской жизни.
— Итак!
— Если женщина хочет быть счастлива и спокойна в совместной жизни с любимым мужчиной, она должна крепко усвоить первое святое правило: никогда не задавать мужу вопросов. Слышишь, лапа, святое! — с юмором, но опять же не в шутку подсказывал ей Спирин. — Никогда не задавать мужу вопросов! Поняла?
— Что? Совсем никогда? — удивилась Тамара.
— Совсем! Совсем и никогда! — подтвердил Спирин. — Ничто не раздражает мужчину больше, чем вопросы женщины. Причем эти вопросы часто бывают, мягко говоря, не очень рациональными и продуманными. Если муж сочтет нужным что-то рассказать жене, чем-то с ней поделиться, он сделает это без всякого нажима, без всяких понуканий… Согласна, лапа?
— Согласна! — твердо признала Тамара.
— Второе правило счастливой супружеской жизни, — поучал Спирин. — Никогда не посягать на суверенитет личности. Ничто не губит супружескую жизнь больше, чем отсутствие некоторой свободы. Свободы в пристрастиях, в увлечениях, в покупках, в некоторых маленьких секретах.
— Это как же? В каких таких увлечениях и секретах? — недоумевала Тамара.
— У нас на кафедре работает профессор Никулин, — примером решил прокомментировать Спирин второй пункт из своего рецепта счастья. — Обаятельный, учтивый человек, мухи не обидит. Он даже «неудов» студентам-бездельникам не ставит. Но водится за ним одна страстишка — скачки. Два раза в месяц он непременно пропадает на ипподроме и играет на тотализаторе. Вернее сказать, проигрывает. Всегда проигрывает, почти без исключений… А однажды он проиграл очень много. Так вот, его жена, от которой он усердно скрывал свои проигрыши, приперла его к стенке и заставила сознаться, куда у них подевались деньги. Он, наверное, мог выкрутиться, перезанять нужную сумму. Но она разбила его суверенитет, забралась в святая святых, взяла его за горло…
— И чем кончилось? — Тамаре не терпелось узнать развязку.
— Через месяц они разошлись. Она, оказывается, всю жизнь мечтала о даче и, узнав о том, что муж транжирит деньги на ипподроме и дачи ей никогда не видать, не смогла перенести удар.
Тамара рассмеялась:
— Какая ерунда!
— Э-э, нет, это совсем не ерунда… Ерундой это кажется только из постели новобрачных. — Спирин стал щекотать Тамару, она взвизгивала и металась по постели.
— А еще есть какие-нибудь законы или правила для счастья? — спросила Тамара после игры.
— Разумеется, есть, — ответил Спирин. — Женщина не должна навязывать мужу свое мнение, свою заботу, свою любовь, свои желания… Она должна быть все время с мужем, но и как бы несколько в стороне. Потому что счастье навязчивым не бывает.
Тамара призадумалась, чувствовалось, что ей нужны пояснения. Спирин не заставил ждать:
— Вот идет человек по лесу, прекрасная погода, светит солнце, поют птицы. Человек наслаждается природой. Выходит он на полянку. Кругом цветы, зелень. Сердце радуется. Глядит человек на куст шиповника, на котором распустились цветы, и видит, как пчела сидит на одном из цветков и собирает нектар… Замечательная картина… Но что такое, вдруг красивая полосатая пчела бросила трудиться и стала кружить над человеком. И ему уже не нужна ни красота этой пчелы, ни красота леса и поляны, ему хочется поскорее убежать, скрыться от всего этого… Так вот, — поучающе поднял палец вверх Спирин, — счастье никогда не может быть навязчивым. Ты слышишь меня, лапа?
— Слышу. Я все слышу, милый.
Тамара безусловно верила его опытности, уму — и училась сдерживать себя, иногда помалкивать.
…Промолчит Тамара и теперь, в этот страшный, переломный, предательский вечер. Не растрясет Спирина, не нарушит заповеди жениного счастья, которые услыхала в первые дни замужества.
Спирин преспокойно спал, а Тамара сидела на стуле у окна и тихо плакала. Ее слезы наливались синим светом: на них бесстрастно глядел молодой месяц, красавец и развратник, в окружении несчастных, беззащитных звезд.
Глава 5
Через несколько дней Тамара знала, что фамилия той, которую назвала проституткой, — Курдюмова, что она иногородняя, остановилась на время сессии в гостинице (специально в гостинице, а не в общежитии, как большинство заочниц, чтобы облегчить возможность любовных свиданий! — такова была догадка Тамары), и что Спирин иногда провожает ее до гостиницы и задерживается на час-другой у нее в номере.
Да, Тамара выследила! В этой слежке она обмирала от стыда и страха, мерзла на холоде и вязла в сугробе, прячась на газоне за углом дома и выверяя маршрут мужа и его распутной ученицы. Вот как внезапно и жестоко вывернулось неприглядной сутью ее счастливое брачное начало! Хотя Тамаре было унизительно и противно ее шпионство, но какая-то слепая, страстная сила требовала и дальше разыскивать сведения о той, кого невзначай увидела в просвете между рифлеными стеклами и которая подстроила ей такой выверт судьбы…
«Эх, судьба, судьба!» — думала Тамара и вспоминала фразу, услышанную от Олега. Эту фразу он произнес однажды по совсем безобидному поводу, когда они торопились в кино, однако опоздали на сеанс — пришлось возвращаться домой, начался дождь, а у них не было зонта и Тамара обмолвилась:
— Не везет…
— Ну что ты! — утешил тогда Олег, укрывая ее плечи своим пиджаком. — Никогда не жалуйся на судьбу сегодня, ибо завтра она тебе устроит такое, что сегодняшнее невезение покажется праздником.
«Какой уж тут праздник!» — вздыхала теперь, спустя больше года, Тамара — теперь уже совсем не по поводу опозданий в кино…
Всплыл в памяти образ многоопытной бабки Люши. А ведь она словно бы угадывала такой оборот, намеками предупреждала. Почему же Тамара ее не услышала, не вняла ей? А что было бы, если бы и услышала? Легче бы было переносить предательство мужа? Тамара с ужасом вспоминала о Спирине и о той красногубой заочнице, которую Спирин… с которой Спирин… за которой Спирин… Да что же она за птица, в конце концов, эта студентка?!
…Рассказать кое-что о Курдюмовой могла обыкновенная учетная карточка студента. К ней дорога для Тамары была известна: в деканате заочного отделения работала ее приятельница Софья, милая чернявая женщина с темным пушком над верхней губой и с золотым увесистым перстнем на указательном пальце. Софья в жизни Тамары была фигурой не последней: это она и познакомила Тамару со Спириным, когда они как-то раз оказались возле ее стола. Для Софьи же в Тамаре имелся свой прок: через Тамару лежал путь к разным таблеткам, проверенным модой и дефицитом.
— Тамарочка, мне срочно нужен браслет от давления. Когда меняется погода, я просто умираю — голова кружится. Мне посоветовали… У вас, наверно, в аптеке бывают? — спрашивала Софья, поправляя перстень на пухловатом пальце.
— Наверно, бывают, — отвечала Тамара, ничуть не задумываясь о браслете.
— А еще мне посоветовали обратиться к экстрасенсу. Но я, знаешь, ужасно боюсь этих экстрасенсов. Женщинам, разным гадалкам и магам, я не верю, а мужчины-экстрасенсы, мне кажется, думают только об одном: как бы заманить пациенток… И пожалуйста, принеси мне, Тамарочка, того снотворного, которое приносила раньше. Не могу по ночам уснуть. Я уже боюсь, Тамарочка, что стала прожженной наркоманкой или — как там по-научному? — токсикоманкой. Да?… Ты чего там увидела?
Все это время Тамара слушала Софью рассеянно, ее интересовали объемные картонные папки, выстроившиеся на полке рядком, с цифрами и символами на корешках.
— Мне бы… — чуть покраснела Тамара, виноватясь и замешкавшись. — У нас там, в техникуме, вечер встречи намечается… Мне бы… Вроде бы на заочном у вас в сорок четвертой группе Наташа Куликова учится. Она с нами была. Адрес бы ее узнать, она переехала. Меня просили. — Прозвучало это сбивчиво и не очень убедительно, но Софье и в голову не могло прийти, что заглянуть в папку с кодом ЮЗ-44 для Тамары трепетно и важно.
— Нет ничего проще, — сказала Софья, и скоро нужная папка лежала на столе.
Тамара ниже склонила голову к поданной папке, чтобы Софья не разглядела на ее лице краску волнения — щеки загорелись, — и напряженными пальцами распустила тесемки. К счастью, Софью отвлек телефонный звонок и непраздный разговор с каким-то начальством. А бывшей сокурсницы Наташи Куликовой в природе не существовало, но вымышленная фамилия недаром начиналась с буквы «к» — рядышком с Курдюмовой: на всякий случай, Тамарин маневр…
Казаков, Калинина, Кузьмин… Вот и она, Курдюмова Светлана…
Год рождения… домашний адрес… семейное положение… сведения о детях… место работы… Тамара быстро читала, перечитывала, а с небольшой фотографии в верхнем углу прямо и неотступно глядели темные глаза Курдюмовой. На фото она была явно моложе и немного другая: с наивной челкой на лбу, волосы русы, еще не искрашены в желтое, и губы, похоже, без жирного помадного слоя — но взгляд все равно самоуверен, вызывающ…
— Здесь нет, — сказала Тамара и закрыла папку.
— Может быть, в сорок третьей? Не ошиблась? — спросила Софья, прикрывая ладонью микрофон трубки.
— Не беспокойся. Я вспомнила, что у нашего старосты записан телефон ее родителей. Найдем.
Папка с документами группы ЮЗ-44 заняла прогал на полке. Для Софьи факт выемки и возвращения этих документов на свое место был ничтожен, сразу позабыт, зато Тамара еще долго перебирала мысленно анкетные данные на одной из карточек в этой папке.
«Она меня старше. Замужем. Есть сын… А живет в Ясногорске. Это километров двести отсюда, даже больше. Улица Дружбы, дом 9, квартира 10. Адрес легко запоминается. Хотя зачем мне адрес?… И все-таки она замужем. Значит, кому-то жена… Но и Спирин не холостяк…»
Сколько раз Тамара слышала от женщин разных поколении, от женщин сельских и городских, в шутку и абсолютно всерьез, что все мужчины кобели… Но прежде ее это не касалось, она и сути этих слов понять не могла, да и не хотела. А теперь на себе (на собственной шкуре! — издевалась над собой Тамара) пришлось познать смысл растиражированной фразы, или афоризма, или непреложной истины.
…В аптеке, где Тамара работала провизором, прибиралась уборщица, низенькая, неброской внешности, но при этом преинтереснейшая женщина, теть-Шура, с провинциальной родословной и деревенским диалектом, прямолинейно-открытая в суждениях о своем супруге и о всех мужчинах в целом.
Если разговор заходил о семейной жизни либо касался каким-то образом мужчин, она тут же встревала и резала правду-матку, делилась собственным опытом.
— Весь мужиковский род — кобели! — говаривала она, гоняя по полу швабру. Речь у нее была особенная, со словами подчас незнакомыми, но понятными по смыслу. — Среди мужичков токо пьяницы бывают верными. Остальные все гуляки. Вот мой Федяня пить — пьет, рюмку мимо себя не пропущает, но чтоб гульнуть — ни в жисть. Он тверезый баб побаивается, а пьяный совсем по этой части немоглый. Я за него спокойнешенька…
Поделиться книгой: