Обман

— Очень эффектно.

— Что именно?

— Ты с высокой прической.

— Она мне не идет.

— А по мне — очень даже.

— Чем тебя не устраивает твоя жена? Зачем тебе другие?

— А чем тебя не устраивает твой муж?

— Про него я очень много тебе рассказала. Теперь хочу послушать про тебя. Я ведь и про себя сколько нарассказала. Словом, хочу понять, чего тебе в ней не хватает.

— Ты неправильно ставишь вопрос.

— А как правильно?

— Не знаю.

— Почему я вообще здесь?

— Потому что я не устоял перед искушением, и вот куда оно меня завело. Постарев, я это себе позволяю.

— Все это смахивает на популярную песенку.

— Потому эти песенки и популярны.

— Почему ты так боишься задеть ее чувства?

— А зачем бы мне их задевать?

— Я не к тому, что ты задеваешь или должен задеть. Но, поскольку ты, видимо, в себе не волен…

— А кто волен? Ты?

— Да, относительно вольна. Воль-нее.

— Ерунда.

— Но если она так тебе дорога, что тебе хочется ее защитить… С чего ты взял, что она в таком уж уязвимом положении?

— К чему все эти околичности?

— Никаких околичностей.

— Значит, я тебя не понимаю.

— Я думала, она сумеет поддержать интерес к себе, даже больший, чем ты к ней, судя по всему, питаешь. Но, как ни странно, чего нет, того нет. Впрочем, то же самое, наверно, говорят и про меня. Вернее, про моего мужа.

— Может, лучше прекратить этот разговор?

— Почему? Мне хочется узнать о тебе побольше.

— Такой подход, наверно, хорош, если лишь один из участников адюльтера недоволен своей семейной жизнью. А начни жаловаться оба, у них вряд ли останется время на то, ради чего они встречаются.

— Выходит, причины твоего недовольства обсуждению не подлежат. За исключением недовольства Англией и английским образом жизни.

— А что, если недовольство семейной жизнью — никакого отношения не имеющее к культурной чуждости, — отнюдь не связано с тем, что я в тебя влюбился? Что, если я тягощусь семейной жизнью куда меньше твоего, — стало быть, мне и рассказывать нечего? И трудности мои вовсе не в том?

— Ты хочешь сказать, что виной всему — чуждая культура?

— Пожалуй, что-то в этом роде.

— А поточнее нельзя?

— Есть очень точное выражение, идиома, но на другом языке: Il faut coucher avec sa dictionnaire[10].

— Выходит, у нас с тобой вовсе не история любви, а история столкновения культур. Вот что тебя интересует.

— Меня это интересует всегда.

— Отсюда и влечение к гойкам, верно? Ты влюбляешься из антропологического интереса.

— Могло бы быть и хуже. Существуют, представь себе, и другие подходы к антропологическим различиям. Взять хотя бы старую надежную ненависть. А ведь есть еще ксенофобия, насилие, убийство; наконец, геноцид…

— Значит, ты — что-то вроде Альберта Швейцера[11], только в области межкультурного перепиха.

Смеется: — Ну, на такого праведника я не тяну. Разве что на Малиновского[12].

— Я была маленькая чешская девушка, и я пришла в ваш отель, и вы хотел, чтобы я поднялась в ваш номер взять книги — помочь вам нести. Было утро, десять часов. Они там были очень грубые. Обращались со мной как со шлюха, и вы устроил сцену. Потом я повела вас по Карлов мост. И вы учил меня всяким разговорным словам. Мы обедали в вашем отеле. Вы не обращал на меня большого внимания, потому что когда я пришла в отель, вы сидел и что-то пил. Мне было двадцать один, двадцать два года. Сейчас я много старше.

— Как называется тот парк, что над Прагой, мы тогда там сидели?

— Не знаю. Мы туда не ходили. Наверно, вы ходил с кем-то еще.

— Нет, ни с кем другим не ходил. Меня интересовали именно вы.

— Вы как-то звонил, приглашал на оргию. Помните? Я еще сказала, что могу только наблюдать. А вы сказал: нет, надо участвовать. Ну, я не посмела идти.

— Ничего интересного вы не пропустили.

— За вами все время следили, и когда мы сидели в ресторане, тот тип сел к нам, и мы не могли это терпеть. Работа в Американской библиотеке была для меня не очень удачная. Место для меня нашел мой профессор. Это будет хорошо для нас всех, сказал он, почти в шутку, потому что мы сможем тогда брать книги, а так мы не можем туда ходить. Все мы думали, я буду сидеть в библиотеке, работать с книгами и читать. Два года так и было. Работа была замечательная, сказочная, но в конце начала быть трудной. Я должна была решать: или я работаю на разведку, или ухожу. Мне все еще нельзя говорить об этом.

— Вы же в Лондоне. Все нормально. Говорите.

— Как я получила ту работу. Я пошла к культурному атташе. И он сказал: «О, я в вас очень заинтересован, потому что вы изучала литературу и все такое». Очень приятный мужчина. Чех происхождением. Он мне нравился, я нравилась ему, и он дал мне работу, никаких хлопот. Но потом надо идти в чешскую организацию, а они или дают тебе работу, или нет. Они занимаются всеми, кого наняли на разную зарубежную работу, — на самом деле, это отдел секретной службы. А я того не знала. Была просто глупая маленькая девушка и очень радовалась, что получила место. Думала: вот хорошо, буду налаживать контакт, я это изучала. И у меня были хорошие друзья, я была популярная, но чем больше я была популярная у американцев, тем больше имела неприятностей. Та организация, они разрешили мне работать два года, а потом снова звонят мне и говорят: «О, мы уверены, вам работа нравится, и на этой работе вы получаете много больше денег, чем где-то еще, плюс всякие льготы». А сами почти уверены, что у тебя не хватит храбрости уйти, значит, ты остаешься и работаешь на них. И потом, очень трудно уехать, потому что тогда никто меня не примет в учители. Сначала они дают мне какую-то бумагу подписать и говорят, что сейчас начнется беседа — и это государственная тайна, а если я кому-нибудь про нее расскажу, меня могут посадить в тюрьму. Меня и так могли посадить в тюрьму, потому что я разговариваю с подружками и с другими людьми, потому что я была такая напуганная. Меня предупредили, что та беседа проводится согласно параграфу такому и такому, и это государственная тайна. А если я ее кому-нибудь раскрою, даже родным, меня можно судить и садить в тюрьму до семи лет. «Что вы хотите, чтобы я сделала?» — спросила я, и они ответили, что пока я не подпишу, ничего не скажут. «Я не могу подписать то, чего не знаю», — сказала я. Тогда они спросили: «Тебе нужно несколько дней, чтобы решить?» «Нет, — сказала я, — могу ответить сразу. Я делать это не могу и не хочу». Тогда они сказали: «Придется тебе искать другую работу. Потому что тебе нет будущего в библиотеке». Они меня не увольняли, просто сказали, что мне надо искать другую работу. Они мне ничего не сделали, просто сказали, что мне нет будущего, и в конце концов мне приходится уйти. Я вернулась на работу и никому ничего не сказала. Мало того, американцы после сделали то же самое. Сказали, что очень во мне заинтересованные. И — опять то же самое, я снова отказалась. Они не требовали, чтобы я что-то подписала, просто предложили работать на них. Я сказал нет, я не хочу этим заниматься. К тому времени мое положение стало совсем ужасное. С двух сторон. Они — те, другие, — были во мне заинтересованы, потому что я говорю на языках. И на немецком тоже. Наверно, я им подходила. Я переводила очень хорошо. Всегда любила литературу, переводила статьи для чешских газет. Но после этого и те, и другие уже не так хотели, чтобы я у них работала. И я ушла. Ушла, и меня забыли. К счастью, я нашла работу — учителем. Два года я работала, потом вышла замуж. Он приехал в Чехословакию и женился на мне. А еще до того я влюбилась в американского профессора, он относился ко мне серьезно, но мне не разрешали видеться с ним — чехи не выпускали меня, а он жил в Торонто. К тому же он уже начал развод и не знал, что теперь делать; меня всегда очень огорчали мужчины, которые сами не знают, чего хотят. И я вышла за того глупого англичанина — по крайней мере, он точно знал, что хочет меня. 1978-й год. Это было очень неумно, потому что англичанин был тупой: больше всего любит футбол и крикет. Он такой тип, ходит только в пабы, — полгода я провела очень интересно: видела только лошадей, собак и пабы. Я его не виню. Виню только себя.

— Вы за него вышли, чтобы уехать из страны?

— Не знаю, просто мне очень хотелось чего-нибудь хорошего, чего-нибудь… И когда я уезжала из Чехословакии, он мне больше уже не нравился, потому что я его не видела целый год. У меня ушло больше года, чтобы уехать. Чтобы оформить все документы, потому что, представляете, нужно оформить сотни бумаг, а еще заплатить за образование. Когда я приехала в Англию, он так досадовал, когда я плакала, а я была несчастная и совсем растерялась. Просто совсем растерялась, так было тяжело. И он начал меня ненавидеть. Он думал, я буду очень счастливая, что он спас меня из кошмарной мерзкой страны. А я не была счастливая. Я была несчастная, противная и скучала по моим друзьям. Вы, наверно, никогда не встречали таких англичан, потому что вы всегда вращаетесь в других кругах, с совсем другими людьми: интересными, образованными. Но если вы вдруг окажетесь среди обычных людей, — они могут быть очень милые, но вы просто разговариваете на разных языках… У вас с ними нет ничего общего. Это был сплошной ужас: я пыталась наладить жизнь здесь, пыталась поступить на разные работы, но если скажешь, что ты только-только приехала в Англию, и сразу ты никому не нужна. Было очень трудно. Я бралась за любую работу, печатала на машинке и продавала книги в «Фойлз»[13], — на третий день меня выгнали, потому что менеджер был невыносимый, я ему возражала, а в Англии это делать нельзя. И меня выгнали. Но я еще не изменилась. Я все еще была чешка. Простите, пожалуйста, я не хочу рассказывать вам всю мою жизнь. Я уже рассказывала в Праге.

— Тогда история была другая.

— Лучше вы расскажите историю вашей жизни. Это интереснее.

— Нет-нет. Продолжайте.

— Он был неплохой человек — но я же приехала прямо из Чехословакии, прямо из… Ну, там я всегда жила довольно хорошо, без забот, кроме тех случаев, когда ко мне начала цепляться Секретная служба. Но они не причинили мне вреда. Просто спрашивали, буду ли я работать на них, я отказалась, и они, в общем, оставили меня в покое. Но я испугалась: значит, они правда не дремлют. На самом деле я впервые встретилась с ними тогда же, когда и с вами. Меня застали у вас в отеле, и, как только вы уехал в аэропорт, они позвонили мне. Хотели подробно расспросить меня про вас. Я была тогда в полном ужасе. Очень испугалась. Руки тряслись. Они спрашивали меня, что я делала у вас в отеле. И как я с вами познакомилась. И спала я с вами или нет. Представляете, мне тогда был всего двадцать один год. Они просто повезли меня в свою контору. В то их здание. Вдруг появились у меня на пороге, показали мне беджик и увезли к себе. Я им сказала: «Я познакомилась с ним, мы поговорили, он мне понравился, вот и все». Они допрашивали меня не очень долго, около часа. Один мне вроде бы угрожал, другой был вежливый. Знаете, это у них роли разные. Вот так я попала к ним первый раз. В Чехословакии часто слышишь про этих людей, но никогда с ними не встречаешься. Но тут к ним попал не кто-то, а я, я сидела там и не знала, что со мной будет. Я была слишком молодая и не понимала, что они не могут мне сильно вредить. Теперь, когда вижу их, я не пугаюсь, но в то время — пугалась. Знаете, я чувствовала себя ужасно, потому что я только зашла в ваш номер, и вы спросил, могу ли я помочь вам с книгами. Вот откуда они знают, кто я, — они взяли мои документы, записали имя, адрес и все такое, и, наверно, как только вы уехал… а вы мне очень понравился, — не знаю, почему; что-то в вас было очень хорошее. Вы мне правда очень понравился. Сначала нет, но потом, когда вы шел по Карлову мосту, я как бы… Было очень приятно идти с человеком, чью книгу я читала. Один из них сказал: «Лучше выкладывай все как было, потому что мы и так все знаем». А я сказала: «Если вы все знаете, зачем спрашивать? Зачем меня спрашивать, если знаете?» Про вас они ничего не спрашивали. Их больше всего интересовало, спала я с вами или нет. Может быть, они решили, что если человек пишет такую книгу, он наверняка сексуальный маньяк. Они про всех подряд собирают любые мелочи. Выходит, вся эта история — из-за вас, значит, вы должны поставить мне стаканчик.

— А чем дело кончилось с тем английским мужем?

— Я увидела объявление: нужны гиды, которые говорят на разных языках. Я пошла на собеседование, его вел грек, черноглазый такой, симпатичный. Англичан я в то время ненавидела, потому что они все такие вежливые, но как только я открывала рот и они слышали мой иностранный акцент, — никаких шансов получить работу. И я не могла доказать, что я довольно умная, потому что им на меня плевать. А он был грек, и он сказал, что тоже не любит англичан, и сразу дал мне работу. Ну, я была в восторге, счастливая не знаю как: я ведь целый год искала место и наконец-то могу чем-то заняться и заработать немножко денег. Я сказала ему, что хотела бы вести два-три тура, не больше, потому что я замужем и не могу работать сутками. И он, тот менеджер, согласился, все было о’кей, мне разрешили вести всего несколько туров. Я вернулась домой и сказала Уильяму, что я договорилась насчет работы, а он сказал: «Значит, ты решила, что тебе нужна та работа?» «Да», — сказал я, и он сказал: «Ну, тогда собирай вещи и — вон из моей квартиры». Я так и сделала, на том дело кончилось. Но веселого тут было мало: время позднее, около одиннадцати часов ночи, а я сижу на чемоданах среди улицы. С одной стороны, я была очень счастливая, ведь я покончила с тем, что было мне не по душе. Но и веселого было мало: если молодая чешская девушка в одиннадцать часов ночи сидит на чемоданах посреди Лондона… Короче, я позвонила подруге, чешке. Ей здесь тоже пришлось несладко, но она эмигрировала в 1968 году, когда в нашу страну вторглись русские, и она тогда еще не говорила по-английски, так что ей все было ясно сразу. «О, я давно ждала твоего звонка, — сказал она. — Сиди, не двигайся с места». Она приехала вместе с другом, они забрали меня к себе и приютили на несколько дней. Так что мне очень повезло. Потом я просто договорилась с менеджером о встрече, объяснила ему, что мне некуда идти, и согласилась проработать весь сезон. И работала, спала в разных отелях, каждую ночь в другой кровати. Я стала упорной. Я же могла собрать вещи и уехать домой. И там начать все сначала. Но что-то во мне — я ведь через столько всего прошла, я купила квартиру, потом влюбилась в одного человека, я его очень любила, но он был женат. Для меня все это было самое печальное. И кончилось совсем недавно. Просто не сложилось. А начиналось очень красиво. Он очень хотел сохранить и семью, и меня. У него двое детей. Ему было тогда сорок пять лет. Очень умный, интересный, приятный. Он был одним из менеджеров в моей компании. Очень высокая должность. Почти целый год он был безумно влюблен в меня. Но все пошло наперекос, потому что он забоялся. Вы же знаете, все англичане обожают собственный домик и, конечно, сад. И жену. А у него еще и дети. Я не хотела выходить за него замуж. Хотела просто быть с ним. И чтобы он меня любил. Я уже чувствовала, что ничего у меня не выйдет, потому что его жена начала говорить: «Я вас уничтожу». Вначале он сказал, что они вроде бы уже вместе не живут. Потом начался ужас, сплошной ужас. Я чуть не наделала глупостей. Но все-таки своего добилась. Хотя она начала страшно переживать, что потеряет мужа и все свои деньги. А меня не деньги интересовали. Мне нужен был он. Но вот что самое трагичное: я постепенно убеждалась — мне не выиграть. Потому что я не хотела воевать. Я хотела, чтобы он меня любил, потому что он меня правда любил, и вовсе не потому, что я заманила его хитростью. А она была умная, она использовала любые уловки против меня. Всё про меня узнала. Я даже виделась с ней раза два. Она взяла и приехала посмотреть на меня. Поговорить со мной. Сказать, что уничтожит нас обоих. Но я держалась стойко, потому что мне нечего было терять. У меня все равно ничего не было. Мне тридцать два года, а когда доживаешь до этих лет, обнаруживаешь…

— Обнаруживаешь что? Что именно вы обнаружили?

— Я всегда стремилась стать более или менее как все, и меня волновало, что там они про меня думают. Теперь я знаю: я другая. И хочу быть сама собой. Мне нужен человек, который будет любить меня и которого я буду любить. И не обязательно выходить за кого-то замуж. Я просто хочу… Но люди здесь, да и в любом другом месте, живут по своим правилам. Я ненавижу Чехословакию, потому что там очень жесткие правила. Дышать невозможно. Англия мне не очень нравится, потому что тут другой набор правил. Маленькие домики, маленькие огородики, и цель всей жизнь — добиться чего-то в этом роде. Я такой не стану никогда. А тот человек был мне рад. Потому что его очень интересуют война и Восточная Европа. И он знал про это очень много. Он был не такой, как большинство здешних людей — типичные англичане мало знают про мир за пределами Англии. А он понимал, что я за человек, и мы могли обсуждать самые разные вещи. Это было чудесно! Я чувствовала себя совершенно иначе. Я радовалась, что живу тут. Вот почему мне было так больно: я снова стала… ну, теперь я опять стараюсь держаться на расстоянии. Ненавижу это самое расстояние. Ведь я получила образование и принадлежу скорее к тому классу, в котором не могу состоять: у меня нет денег. А с этим людьми у меня гораздо больше общего, чем с теми, к которым я принадлежу, потому что у меня нет денег. Я не на своем месте. Абсолютно.

— Ты похудел.

— Нет, просто ты снова привыкла к кому-то поувесистее меня.

— А я изрядно растолстела.

— Разве? Я так рад тебя видеть.

— Жаль, что ты не мог приехать покататься. В четверг я сильно повредила колено, два дня провалялась на диване. И все равно, это чудесно. Так умиротворяет. Едешь себе тихонько на подъемнике вверх. Кругом снег метет, ни зги не видно. Слышно только, как лыжи шуршат по склону.

— Какие-то новые мысли в голову приходили?

— Мысли? Нет. На склоне не до размышлений. От страха и восторга дух захватывает. Такого бездумного времяпрепровождения и не припомню. К нашим друзьям приехал погостить племянник — экзистенциалист двадцати двух лет. Втолковывал нам, почему мы не существуем. Или существуем. Короче, всех слегка утомил. «Слушай, ты уж прости, — сказали мы ему, — но мы все это тоже читали. Сделай милость, оставь нас в покое. Мы больше не хотим сидеть тут и мучиться. Хотим кататься». Представь себе, на многих склонах ты был рядом со мной.

— Я?!

— Да. Когда я поднималась на Т-образном бугеле.

— Я да шорох снега.

— Точно.

— Я бы не прочь пообедать.

— Кое-чего, наверно, наскребу.

— Будь добр.

— Сейчас посмотрим, что у нас тут для тебя найдется. Дома все нормально?

— Да. Все хорошо.

— Нет лучшего подспорья для брака, чем старый друг на стороне.

— Думаешь?

— Хочешь, сыграем в трансформацию реальности?

— Пожалуй.

— Мама учила меня никогда не садиться так, чтобы было видно причинное место.

— Тем более — закидывать ноги на плечи джентльмену.

— Вот уж чего она никогда не говорила. Мне кажется, ей и в голову не могло прийти, что я буду на такое способна.

— Это «Джек Дэниэлс»[14]. Понюхай.

— Мммм-м. Пахнет вкусно.

— Расскажу тебе один случай, он меня поразил. Я учуяла запах духов той женщины, но знаешь от кого? От моего малыша! Ирония в том, что в юности я пользовалась этими духами.

— Они ему нравятся.

— Он даже не подозревает, почему они ему нравятся. Мне они надоели, я от них отказалась, — а они вдруг вошли в моду. И сейчас страшно популярны. Называются «Фиджи». Они хороши, пока они — редкость. Если же ими несет из любой парфюмерной лавки, тогда уж не… сам понимаешь. Но их подарил мне он.

— Такое чувство, будто у меня нет причинного места. Где-то я его сегодня позабыла. И лучше бы не напоминать мне о нем.

— Ладно.

— Хочешь, чтобы я ушла?

— Нет уж. Ты сегодня опять, того и гляди, заплачешь.

— И правда, у меня глаза на мокром месте. Нет ли у тебя чего-нибудь заморить червячка?

— Гм, клубника есть, пара дынек, еще хлеб, вино и — марихуана.

— А можно всего понемножку?