Помоги проекту - поделись книгой:
— Орел! Имя?
— Зауряд-врач Довнар-Подляский.
— Врач?!
— Перед тем, как меня перевели в лазарет, служил вольноопределяющимся в Могилевском полку.
— Понятно, — кивает генерал и смотрит на адъютанта. — Вот что, Тимочкин. Остаешься здесь, перепиши имена отличившихся. Героев нужно наградить. Потом догонишь. Возьмешь коня – вон их сколько! — он указывает на луг. — А я поеду.
— Слушаюсь, ваше превосходительство!
— Вернутся казаки, оставь здесь охранение. Вдруг немцы прорвутся!
Автомобиль уезжает, за ним устремляется конвой. Вместе с Тимочкиным идем к лазарету. Из ворот выбегает Леокадия.
— Валериан Витольдович! Николай Карлович ранен!
Сую винтовку ошарашенному адъютанту и бегу в лазарет. Нахожу Карловича в операционной. Сидит на табурете, лицо бледное. Мундир снят, рядом суетится дантист. Сквозь марлю повязки видна кровь.
— Халат и руки помыть!
Быстро облачаюсь и мою руки. Отодвигаю дантиста в сторону и разматываю бинт. Что имеем? Огнестрельное ранение плеча. Кровь выплывает из раны толчками. Не брызжет и цвет темный. Артерия не задета. А кость?
— Пошевелите пальцами!
Карлович подчиняется. Нормально. И по проекции раны заметно, что кость не пострадала.
Леокадия подает мне баночку с йодом. Мажу вокруг раны. Прикладываю марлевые салфетки и бинтую. Заправляю кончик под повязку и прикладываю к ней ладонь. Короткая вспышка. Карлович заметил и вопросительно смотрит на меня. Надо отвлечь.
— Как вас угораздило?
— К окну подошел, — морщится он. — Хотел посмотреть, что происходит. Вот и поймал пулю, старый дурак!
— Вы не старый и совсем не дурак! Вон сколько раненых спасли!
Улыбается бледными губами. Доброе слово и раненому приятно.
— Теперь вы главный хирург, — говорит тихо.
Осторожно поднимаю его с табурета. Леокадия подскакивает, кладет здоровую руку раненого себе на плечо. Вдвоем отводим Карловича в кабинет. Сестры застилают диван, взбивают подушку. Освобождаем доктора от одежды, кладем и укрываем одеялом.
— Идите! — говорит он. — Один полежу. Нечего тут сидеть – рана легкая.
Выходим.
— Принесите ему чаю! — говорю сестре. — Сахара побольше. Ему надо кровь восстановить.
Кивает и убегает. Идем коридором. Навстречу несется казак в плоской фуражке. Замечает нас и подскакивает.
— Ваше благородие! Тимку ранили, кровью истекает. Спасите, век буду бога молить!
Замечаю в коридоре санитаров с носилками. Подбегаю к ним. На носилках – казак без сознания. Лицо бледное, глаза закрыты. Щупаю пульс – частый, но с хорошим наполнением. Левый бок в крови. Поднимаю мундир – повязка пропитана кровью. На нее пошло нижнее белье. Индивидуальные перевязочные пакеты здесь есть, но пока не распространены.
— Раненого – в операционную!..
Спустя час выхожу в коридор. Навстречу бросается тот же казак. Глаза шальные.
— Будет жить! — киваю. — Я ему селезенку удалил.
— А як жа?..
— Без селезенки люди живут. Не волнуйся, казак! Сядет в седло Тимка, причем скоро. Не удалить не мог – селезенку пополам развалило. Как это произошло?
— Герман палашом ткнул. Я его срубил, а потом гляжу – Тимка за бок держится и с седла ползет. Успел подхватить… Перевязали, как могли – скорее сюда. Думал, не довезем. Брательник он мне. Так жить будет?
— Гарантирую. У меня еще никто не умирал.
— Благодарствую, ваше благородие! Примите, не побрезгуйте!
Сует мне что-то в руку. Часы, наручные. Большой, серебряный корпус, красивый кожаный ремешок. На циферблате надпись – Longines. Швейцарские. Ремешок затерт – носили. Наверняка трофей. Придираться не будем. Часов у меня нет – почему-то не оказалось в вещах Довнар-Подляского, которые привезли из роты. Возможно, не было, а, может, и приватизировали. Застегиваю ремешок на запястье. Вот и взятки брать стал.
— Спасибо, братец! Как зовут?
— Урядник Болдырев!
— Не беспокойся, Болдырев! Присмотрим за брательником.
— Мы тута на лугу встали, — говорит он. — Велели побыть у лазарета. Вдруг герман наскочит? Зовите, коли что.
Киваю. Болдырев уходит. Слова его напомнили об адъютанте. Иду искать. Нигде нет. Встречаю Кульчицкого.
— Штабс-капитана не видал? Того, что со мной пришел?
— Как же! — кивает он. — С вами хотел говорить, но вы были на операции. Так он меня расспросил. Я все обсказал.
— Что?
— Как бились геройски. Я из окна видел. Он имена в книжечку записал, взял коня и уехал.
Представляю, что Кульчицкий ему наговорил! Ладно. Иду в бальный зал и обхожу раненых. Все живы. Некоторых «подпитываю». Прооперированный казак спит, воевавшие со мной герои – тоже. Склоняюсь над Трофимовым. Духман, ядреный… Думаю, чаркой не обошлось. Кульчицкий жаден, но тут водки не пожалел. Правильно.
В коридоре меня перехватывает Леокадия.
— Валериан Витольдович, нужно поговорить!
И вот что ей? Нашла время для выяснения отношений! Лицо у Леокадии решительное, не отвертеться. Отходим в сторону.
— Я видела, как вы закололи раненого. Стояла у окна на втором этаже.
И эта – тоже. Делать им, что ли, нечего?
— Это был враг.
— Раненый. У него, возможно, были родители. Он не виноват, что его послали воевать!
И убивать раненых. В лазарет рвался не цветы нюхать. Плевать мне на его родителей и на всю родню скопом! Что ищите, то и обрящете.
— Мы не палачи!
А я, значит, палач. Говорили мне такое – в другом мире. Правозащитница нашлась! Откуда лезет это дерьмо? Права убийц их волнуют, а вот страдания жертв – нет. Нацист Брейвик, убивший 77 человек, большинство из которых дети, и осужденный на 23 года тюрьмы, борется за свои права. Его не устраивает одиночная камера из трех комнат – спальни, кабинета и спортзала. Кофе ему подают холодным, а еду разогревают в микроволновке. Нет, чтоб прямо с кухни. Условия «бесчеловечные». Каково об этом читать родителям убитых детей? Но правозащитникам это не интересно.
Вдыхаю и выдыхаю воздух. Ругаться нельзя.
— Вам приходилось видеть бешеных собак?
— Нет, — удивляется Леокадия.
— А мне пришлось. Милый песик, любимец семьи. Но его укусила бешеная лиса, прибежавшая из леса, и песик заболел. Он был не виноват, но я его застрелил. Жизнь людей дороже.
Поворачиваюсь и ухожу. Нужно найти Кульчицкого. Водка у него…
Глава 4
Голова побаливает, во рту будто сотня казаков переночевала. Казаки… Я вчера, кажется, куролесил. Вспоминаем…
Взяв у Кульчицкого штоф[21] водки, я отправился к казакам. Своих видеть не хотелось, а пить одному не комильфо. Казаки варили кашу. В лазарете еды не попросили, как узнал позже, чтобы не объедать раненых. Хорошие тут люди! Моему появлению казаки удивились, а Болдырев даже смутился, когда предложил выпить. Офицер с нижним чином? Здесь так не принято. Пришлось объяснить, что я зауряд-врач, а никакой там офицер. И вообще меня звать Валериан. Объяснение приняли благосклонно, чему в немалой степени способствовал штоф, на который казаки смотрели с интересом. Водку разлили по кружкам и употребили, затем поели каши из котелка. Для меня нашли ложку, с собой захватить я не догадался. Поев, казаки запели – что-то заунывное про Дон-батюшку. Мне песня не понравилась, и я предложил сменить репертуар. Казаки попросили показать, ну, и получили:
— Любо! — закричали казаки, когда я смолк. — Еще знаешь?
Мне было не жалко, и я выдал еще песню от главного казака России по фамилии Розенбаум:
Песня так понравилась, что казаки начали хлопать, а потом и вовсе пустились в пляс. А я наяривал:
— Здоров ты горло драть, Валериан! — сказал Болдырев, когда я смолк. — И воюешь хорошо. Вон сколько немцев покрошили. Мне ваш унтер баял.
Этот может. Баять.
— Не ждал от дохтура.
— Так я в окопах сидел! — объяснил ему. — До лазарета в вольноопределяющихся ходил.
— Фронтовик, значит, — заценил Болдырев. — За это стоит выпить. Жаль, водка кончилась.
— Не вопрос! — сказал я и сбегал за добавкой. Кульчицкий удивился, но штоф выдал. В нем оказался спирт – унтер перепутал емкости. Казаков это не смутило, даже как бы обрадовало. Веселье продолжилось, и я принял в нем деятельное участие. Мы разучили слова новых песен, потом вместе пели и плясали. Появилась фляжка с трофейным шнапсом, после спирта он пошел на ура. Под конец я стал объяснять Болдыреву, что меня здесь не уважают. Раненых от немцев спасал, а меня обозвали палачом. И за что? Подумаешь, заколол фашиста! Так он раненых шел убивать. Правозащитники хреновы! Либерасты поганые!
Кто такие либерасты, а также фашисты с правозащитниками Болдырев не знал, но мое негодование разделил.
— Не стоило, Валериан, руки марать, — сказал горячо. — Ты же дохтур. Сказал бы нам, а мы бы спроворили. Прирезали по-тихому. Мы немцев в плен не берем, как и они нас…
Дальнейшее помнилось смутно. Вот меня аккуратно ведут, при этом Болдырев объясняет:
— Ты, Валериан, не сумлевайся. Мы службу справно несем. Не все хлопцы пили. Часовые на постах, герман не подберется. За лазарет не бойся…
Судя по тишине, герман пока не подобрался. Вздохнув, я встал и быстро оделся. Взяв зеркало со стола (Кульчицкий расстарался) и глянул в мутное стекло. Ну и рожа у тебя, Шарапов![23] Удружил Господь! Или, может, Аллах? Худое, вытянутое лицо с хрящеватым носом. Тяжелый, вытянутый подбородок, глубоко посаженные, зеленые глаза под рыжими бровями. Рыжими, Карл! Такого же цвета волосы, да еще кудрявые. Леокадия ночью шептала, что у меня породистое лицо. Вот только породу не назвала. Донская лошадь или орловский рысак? Может, ирландский терьер? Ладно. Глаза видят, руки подчиняются – чего больше желать?
Достав безопасный «жилет» (здесь он есть), я поскреб подбородок. Обошелся без мыла – растительность на лице жидкая. Пацан. Сбегал к дощатому сооружению во дворе, умылся. Идти в народ после вчерашнего не хотелось, но пришлось. Я побрел. Встречные сестрички и санитары вежливо здоровались, но при этом смотрели с любопытством. Надеюсь, в лазарете я ничего не развалил.
Проходя мимо открытых ворот, я глянул на луг. На нем было пустынно. А где казаки?
— На рассвете ускакали, — пояснил отловленный санитар. — Им приказ вышел.
На рассвете? Я глянул на подаренные часы. Одиннадцатый час. Ничего себе поспал! Почему никто не разбудил? А кто раненых оперировал? Оказалось: никто. Их сегодня не привозили.
Кстати, раненые… Я направился в бальный зал. Проблем там не оказалось, но я на всякий случай раненых подпитал. В ответ слышал: «Спаси Бог!». Знают о моем даре, такое не укроешь. Последним подошел к раненому казаку.
— Как дела, Тимофей? Рана болит?
— Ноет трохи, — сказал он. — Благодарствуйте, дохтор! Жизню спасли.
— Работа у нас такая, — сказал я и положил руку на повязку. Короткое свечение.
— Брательник ко мне заходил, — сообщил Тимка. — Подарок тебе передал.
Еще один? Странно. Тимка оглянулся по сторонам и сунул руку под подушку. Достал что-то в тряпице и протянул мне. Я развернул. Пистолет! Небольшой, на затворной раме длинная надпись по-английски. Я различил: «Герсталь, Бельгия…» Браунинг?
— Ты ему вчера свою пистолю отдал, вот брательник и говорит: «Нельзя дохтуру без оружия. Вдруг герман наскочит?»
Отдал? Не припомню. К казакам я прибыл с кобурой на ремне, урядник заинтересовался. Я достал люгер и рассказал, какой это замечательный пистолет. Он все языком цокал. Но чтоб отдать… Сам забрал у пьяного. А чтоб доктор шуму не поднимал, браунингом отдарился. Ну, казак, ну, жучила! Но, с другой стороны, прав. Ему люгер нужнее – в бою может жизнь спасти. А я врач. Зачем мне здоровенная «пушка»?
Я сдвинул защелку и вытащил магазин. Пустой.
— Вот! — Тимка протянул тяжелый кисет.
Развязав стягивавший горловину шнурок, я обнаружил внутри извалянные в махорке патроны. Взял один. Калибр 7,62,[24] карманный вариант.
— Благодарю, братец!
Рассовываю подарки по карманам и ухожу. Теперь можно и позавтракать. Завтрак здесь – это наш обед. С утра подают чай с выпечкой, к слову, вкусной. Завтрак в полдень. Раненых кормят хорошо, врачам тоже перепадает. На фронте с едой хуже.
Поел. Водки мне не предложили, сам просить я не стал. Не опохмеляюсь. После завтрака пошел навестить Карловича. Следовало сразу, но я оттягивал – не хотел нарываться на выговор. Все равно пришлось.
Поделиться книгой: