Башкиров Михаил

Юность Остапа, или Тернистый путь к двенадцати стульям

Михаил Башкиров

Юность Остапа

или

Тернистый путь к двенадцати стульям

(записки Коли Остен-Бакена)

Глава 1

МАТЬ - НЕИЗВЕСТНА. ОТЕЦ - ЯНЫЧАР

" О баядерка!"

О.Б.

Вы спросите - и правильно сделаете - знал ли я лично Остапа-Сулеймана-Берта-Мария Бендера, можно сказать, бея? Еще бы мне, Коле Остен-Бакену, не знать Остапа! Насколько близко? Ближе не бывает...

Только ради всех святых, не припутывайте сюда это богатое слово - гомосексуализм.

Оська Турок, да-да, именно так - и не иначе - наша округа поголовно звала будущего безжалостного потрошителя гамбсовских стульев и подпольных миллионеров.

- Оська! Гад морской! Ты слямзил у тети Мани вставную челюсть ее покойного дедушки?

- Турок! Чтоб тебе сдохнуть под забором в непотребном виде! Надо же додуматься - подбить глазик нашему мальчонке!

Смешно и горько, но мы с будущим Великим комбинатором на одно, простите за вульгарность, очко ходили.

Он, родимый, прямо-таки и встает пред взором моей, смею надеяться, нетленной памяти - покосившийся, густо беленый, в меру щелястый (ох, те пухленькие девочки!) нужник на краю оврага, заросшего густо заносчивой крапивой и раскидистыми лопухами.

Однажды поутру будущий концессионер-банкрот и жертва неумелого покушения Оська Турок с помощью обыкновенной клизмы старательно обработал ведущие на толчак постным маслом, и соседка наша, полуторацентнерная торговка, крикливая и важная как гусыня, Тамара Леопольдовна Коляржик, потерпела катастрофу. Бесславно сгинуть в зловонной малоприятной жиже ей не дали габариты собственного зада, но этим самым дородным тараном она с треском рассыпавшегося гороха высадила все хлипкие доски задней стенки и вопя, как тонущий в Бискайском заливе танкер солидного водоизмещения, исполнила потрясающую серию завораживающих и весьма опасных для здоровья кульбитов, умудрившись даже не сломать свою жирно-складчатую шею.

Но вам-то какое дело до нужника - гораздо позже разбитого снарядом белогвардейского крейсера - и до Тамары Леопольдовны Коляржик, которая благополучно скончалась от сыпного революционного тифа?

Вы алчете анкетных данных лишь одного человека.

Вы сгораете от жгучего нетерпения - фактов, молите вы, фактов, фактиков и фактищ!

Вам, по вполне понятным (скрытым) причинам, хочется узреть в упор ту обильную почву, на которой взошло то могучее генеалогическое древо, давшее такой редкостный фрукт.

Но увы, происхождение Остапа Ибрагимовича скрыто непроницаемой пеленой таинственности и окутано мраком неизвестности.

Единственная ветвь генеалогического дуба (а скорей всего, пальмы или кипариса), доступная обозрению невооруженным глазом, вернее, голый обоженный сук - это евойный папаша.

Не уверен наверняка, был ли он действительно турецко-поданный, но чтобы смотреться вылитым янычаром, ему не хватало исключительно широких раздутых штанов, атласного пояса, кривого острого ятагана (у, мамелюки!) и белоснежной чалмы с каратистым изумрудом. Все остальные янычарские принадлежности, включая знаменательный нос (горбинка, ноздри, как у влюбленного мустанга) и бешеный холеристический темперамент, имелись у него даже в избытке.

С мамашей же Великого комбинатора - полный провал.

Обычно, как принято испокон века, в безвестности прозябают случайные и выставленные отцы.

В нашем случае - все наоборот. Папаша - и какой - налицо, а вот детородящая половина...

Когда Бендер-старший объявился в нашем городе, на руках у него уже попискивало обмоченное создание.

Как бы то ни было, но и горемычное чадо получило свою долю молока из титьки и безграничного слепого тепла. Его вскормила добрейшая тишайшая Панфунтевна, жена извозчика Ермолая, вечно пьяного и горланящего хохляцкие песни.

У Оськи прорезались зубки, а Панфунтевну прирезал Ермолай из вредности и ревности.

Папаша занялся вплотную торговлей колониальными товарами, а чадом занялась улица - наша, с деревянными тротуарами, с непросыхающей грязью, упирающаяся в панораму моря.

Если привлечь средневековое реабилитированное шарлатанство, центурии Мишеля Нострадамуса, хиромантрию, белую и черную магию, научную астрологию и гадание на кофейной гуще, чаинках и бобах, то можно приблизительно - но с достаточной точностью - определить знак Зодиака, под которым родился Остап. Несомненно - это Водолей, ну конечно, не Близнецы или Рыбы, и тем более - не Овен...

Тьфу ты, опять не туда понесло.

Выправляем азимут, даем поправку.

Итак, мы героически росли плечом к плечу, деля тумаки, солнце, просоленный воздух и прочие атрибуты беззаботного, не омраченого излишней родительской опекой и надуманными условностями детства.

Но вот впередии в туманной перспективе замаячила частная гимназия Илиади. Все преуспевающие люди нашей округи отдавали своих отпрысков в это мрачное строгое заведение. А отец Оськи Турка - коммерсант и негоциант - медленно, но верно вползал в гору успеха. Ему даже завидовал мой - почти интеллигентный - родитель, преподающий физику в той самой гимназии Илиади.

Оське срочно наняли гувернантку - природную француженку с прононсом и юморным русским акцентом - Эрнестину Иосифовну Пуанкаре.

На плохо прирученного неофита начального образования открыли настоящую охоту свирепые репетиторы и янычар с ремнем.

На меня же насел собственный родитель, подстрекаемый неугомонной маман: Аз... Буки... Веди... Два плюс два и прочее, прочее, прочее известное каждому до тошноты...

Долгий-придолгий сентябрь, нудный октябрь, тяжкий ноябрь, невыносимый декабрь.

Но тут - на наше счастье - грянула русско-японская война...

Глава 2

КОММЕРЧЕСКИЙ ЗУД

"Талант к нищенству заложен

с детства"

О.Б.

Адама и Еву вытурили из Рая за неуплату членских взносов.

Оську Турка выперли из детства за одну хрустящую новенькую купюру среднего достоинства.

Его папаша жировал на военных поставках и кутил с нужными людишками по кабакам и ресторанам, мой - не отрывался от газет и большого географического атласа. Его папаша, традиционно вернувшись под мухой, заваливался спать в кабинете на голом кожаном холодном диване, мой - выбирался ночью из супружеской постели и тайком прикладывался к спирту, предназначенному для протирки семейной реликвии дедушкиной астролябии, которая хранилась в застекленном шкафу рядом с золочеными томами Брокгауза и Эфрона.

Но вот однажды турецко-поданный завалился домой в особо приподнятом настроении - главный его конкурент по колониальным товарам был близок к полному краху.

Оська предусмотрительно спрятался под рояль, неизвестно зачем купленный по случаю полгода назад.

- Ты... по-ны-маэшь! - турецко-подданный, пытаясь заглянуть под рояль, делал страшные глаза. - У Павла Эгорыча оказыя прыклучилась... Ты... по-ны-маэшь! -турецко-подданный шарил руками в поисках увертливого сына. - Крыса у нэго утонула в бакэ с грэческым маслом... Ты по-ны-маэшь! турецко- подданный грузно опускался на одноименный ковер, застилающий всю гостиную. - А масло-то высший сор-р-р-рт... В капусту - пожалуйста, в лампадку - тэм болэе... Жалко вылывать... Ты... По-ны-маэшь! - турецко-поданный карабкался на венский шаткий стул. - Жалко! Так возмы твар за хвост и молча выкынь... Ты... по-ны-маэшь! - турецко-поданный швырял на крышку рояля заветное пухлое лелеемое и оберегаемое портмоне. - Так Павэл Эгорыч, старый дурэнь, что удумал... Посрэдством молытвы оцыстыть масло от сквэрны... Ты... По-ны-маэшь! - турецко-поданный облачался в одноименный халат, валявшийся с утра на пуфе. - Проэтэрэя прыгласыл творыть молытву... Ты... по-ны-маэшь... И растрэзвоныл об этом на вэсь город!

Когда притомленный, но чрезвычайно удовлетворенный негоциант, пошатываясь и роняя мелкие предметы с мебелей, удалился в кабинет и довольно скоро захрапел - смачно и громко - Оська выбрался из убежища и замер в охотничьей стойке.

На лакированном черном льду музыкального айсберга лежал сиротливо сундук с сокровищами.

Судьба давала Оське Турку шанс решить кое-какие назревшие вопросы финансового порядка. Во-первых, долг чести, заработанный им в "пристеночке", во-вторых - мечта о настоящей бамбуковой удочке с полным набором, в-третьих возможность накормить весь двор мороженым, в-четвертых французская борьба, в-пятых и шестых и седьмых (сколько неописуемых соблазнов уготовано гомо сапиенсу с младых ногтей)...

Откуда ему было знать - маленькому, неопытному, неискушенному - что ему элементарно подсунули приманку, дабы проверить моральную устойчивость. Его даже не насторожило, что впервые портмоне не было упрятано в кабинетный сейф. Он списал папашину оплошность на счастливое расположение духа и перебор вина.

После недолгой внутренней борьбы жертва клюнула, но, мучимая еще неомертвевшими угрызениями совести, взяла только одну купюру.

Фальшивый храп сменился разгневанным возмездным ревом разочарованного, по-настоящему огорченного, озверевшего испытателя детской души.

Так вдохновенно и долго Оську еще не пороли!

- Нызкый сорт! - скандировал взбешенный безжалостный янычар. - Нэцыстая работа!

А потом лишили не только благорасположения, но и карманных денег на целый год.

Одним словом - катастрофа.

В эту длинную бессонную ночь Оська Турок с истерзанной задницей и утраченной верой в справедливость превратился в Остапа Бендера. Нет, он не вырос в одночасье, не заимел, как по волшебству, марьяжную внешность, железные мускулы, стройность, энергичность и наглость. Он все еще оставался худосочным вихрастым мальчишкой с облупившимся носом, но глаза! Теперь он смотрел на мир - испытующе, пристально, с коммерческим интересом и уже угадывающимся коварством.

И этот Остап Бендер был теперь навечно обречен любить деньги и страдать от их недостатка.

К тому же он сделал для себя по крайней мере два чрезвычайно поучительных и перспективных вывода: самый короткий путь к цели не всегда короток, как кажется на первый взгляд, и если рисковать - то за приличные дивиденды.

Любой другой пацан, несомненно, начал бы добывание средств к сносному (по мировым цивилизованным стандартам развитого общества) существованию в автономном режиме каким-нибудь примитивнейшим способом, вроде продажи свежевыловленных пучеглазых "бычков" (хочется добавить - в "томате").

Остап же надолго - пока заживала израненная, истерзанная задница - впал в раздумья.

Он все еще возлежал на животе в нашем потайном гроте, когда я притащил ему очередной бутерброд, завернутый в свежую родительскую газету, и бутылку теплого сладкого чаю.

- Эх ты, Коля Остен-Бакен! Опять колбасы пожалел!

Насколько себя помню, Остап не упускал лишней возможности припечатать мою уязвимую гордость столь вызывающей, почти баронской фамилией (родитель клялся, что в его жилах - одна тридцать вторая какого-то древнего прусского князя).

"С такой фамилией - и не еврей!", - часто добавлял Остап. Или: "У тебя, пузырь, - роскошная фамилия, ее надо твердить как "отче наш".

- Командор, маман ругается нехорошими словами... Грозится руки на себя наложить, если я буду продолжать прикармливать бездомных собак.

- Ну, ты ей и скажи, мол, высокопородный благородный пес по кличке Остапус страдает волчьим аппетитом.

- Болит?

- Голова?

- Я без шуток.

- Я тоже, - Остап не торопясь, тщательно пережевывая, смолол бутерброд и прямо из горлышка выпил полбутылки. - Слушай сюда, Коля Остен-Бакен, простофиля, недоросток и предводитель команчей... А не пора ли нам выйти в люди?

И через пару дней мы вышли в люди, предварительно обработав пару форменных брюк, украденных у старьевщика, и природную француженку Эрнестину Иосифовну Пуанкаре.

Она прямо-таки зарделась от внезапного интереса, проявленного непоседой и егозой, то бишь Остапом, к лингвистическим проблемам.

- Мадам, а как будет по-французски бандит? - спрашивал Остап робко.

- Ле банди, - отвечала томно Эрнестина Иосифовна.

- Мадам, а как будет у лягушатников - вор? - спрашивал Остап, степенно устроив руки, как образцовый ученик, задыхающийся от нехватки знаний.

- Ле волер, - отвечала Эрнестина Иосифовна послушно.

- Мадам, а в ихнем Париже имеются нищие? - Остап грустно и жалостливо вздыхал.

- Уи, уи... Э па сельмант а Пари.

- Мадам, и как они, бедняжечки, молят о милостыне у равнодушных парижан?

- Мосье, же не манж па сис жур... Господа, я не ел шесть дней... Мосье, же не манж па сис жур!

- А теперь, мадам, позвольте попробовать мне...

И Остап гнусяво и плаксиво повторил фразу, не ошибившись ни в одной буковке.

- Шарман... Шарман... - Эрнестина Иосифовна вдруг прочувствованно прослезилась: ее упрямый, непослушный, своевольный подопечный внезапно начал делать на языковом поприще потрясающие успехи.

- Мосье, же не манж па сис жур...

На Эрнестину Иосифовну Пуанкаре Остап ухлопал пол-дня, запасая аналогичные речи. На стибренные с телеги брюки у нас ушло всего полчаса. Вываляли в пыли да проковыряли гвоздем дырки на самых заметных местах.

И утром следующего дня, переквалифицировавшись на время из беззаботных шалопаев в озабоченных нищих (по слухам, самые удачливые из них за сезон становились Ротшильдами), мы отправились пешим ходом (дабы поиметь утомленный натуральный антураж) на дальние дачи.

В дороге Остап растолковывал мне значение магических французских фраз.

- Остен-Бакен Коля, глянь, сколько шныряет босяков. Они утомили народ бездельем и ленью... А мы с тобой не просто пара малолетних попрошаек, мы - падшие ангелы... Смотри, какой разгонистый кобель... Из порядочных семей, рухнувших в пучину бедности... Она же ему ухо отгрызет... Жаль, что мы не близнецы, на близнецов жальче смотреть... По масти, видно, не подошел кавалер... Только не вздумай открывать рот - мычи на здоровье... Еще один прет, как наскипидаренный... Говорить буду я... Успех нам обеспечен...

Но то ли Остапа подвел прононс, то ли погода стояла чересчур жарковатая - в общем, подавали нам скупо и редко, к тому же в основном медяками.

А одна раскормленная холеная сволочь, даже не потрудившись отворить калитки, спросила с неприкрытой торжествующей издевкой:

- Может, вам цыпленки еще выдать и ключ от квартиры, где деньги лежат?

- Дяденька! - прокричал Остап отчаянно. - Не ешьте сырых помидоров - понос прохватит!