Женечка, Женька и Евгеша

К сожалению, подобные происшествия со смертельным исходом происходят в армии часто. Не каждый день, конечно, но часто. Армия–место повышенной опасности, боевая техника - штука серьёзная. А дураков и лопухов много. Нам еженедельно читали приказы по Вооружённым Силам, оканчивающиеся фразой «довести до сведения (ознакомить) всех военнослужащих Советской Армии и Флота»

Вот, пехотное отделение разведки на выходе из леса решило отдохнуть. Легли в травку, где кто стоял, а дежурного не поставили. Выскочил из леса гусеничный транспортёр и проехал по головам.

На ночном вождении механик-водитель ГТС-ки решил, что можно откинуть люк, если никто не видит, темно же, мать вашу так. И только откинул, прямо перед носом возник ствол танковой пушки, так что еле успел голову убрать. Ствол порвал танкошлём, содрал кожу на лице и упёрся в обрез люка. Механик мгновенно включил заднюю, газанул, в танке ощутили удар, остановились. Обошлось без жертв, пострадал только шлем да механик схлопотал «губу» с потерей одной лычки.

При желании можно долго перечислять.

Потом были госэкзамены, всех разобрали «покупатели», из нашей роты оставили дослуживать в части Женьку, Кузю, Евгешу, Дуйсенбая и меня.

Приближалась первая наша солдатская осень. Сидели мы во второй половине дня в курилке перед казармой. То ли суббота была, то ли воскресенье. Сквозь решетчатые ворота проходной рассматривали проходивших по улице гражданских. Кузя пел под гитару очень популярную среди нас песню: «Солнце село, вечерело, ночь темным – темна, вышла девка прогуляться, всё равно война. Повстречала рядового, робко подошла: «Приходите в самоволку, я живу одна.» Кузя тяжело вздохнул: «Иииэх, ёлы-палы, туды его в качель! Домой хотицца! Солдаты, вот бы сейчас домой, хэбэ первого срока и на танцы! А там такие девки! А, парни?» Евгеша ответил со смехом: «Ну, Кузя, это ты загнул: в хэбэ на танцы! Вспомни, как ты рыдал год назад, что с гимнастёркой галстук не носят. Всё ты забыл, Кузя: рубашку, галстук, пиджак, туфли и носки. Амнезия, Кузя!» - «Не амнезия, Евгеша, а служба это, - сказал Женька, - нам ещё после дембеля привыкать к туфлям, отвыкать от кирзачей. Только до этого ещё два года, не торопитесь.» Кузя крякнул и снова запел: «По небу хо’ют иропланы-бомбовозы, а я поранетый лежу. К мине подхо’ит санитарка, звать Тамарка, давай, го’рит перевяжу.»

Толя Кузя знал бесконечно много всяких – разных песен и почти не повторялся. Дуйсенбай называл его акыном нашей роты. «Кузя, - взвыл Евгеша, - не дави мне на мозги фольклором, по-человечески прошу!» Кузя пересел подальше от него: «К мине подхо’ит Афанасьев, восемь - на семь, давай, го’рит…» - «Кузя, счас застрелю из рогатки!» Кузя ткнул меня локтем: «Вот ты у нас в партшколе учёный, поясни этому вот, что фольклор есть выражение души народа, а солдат – лучшая часть этого народа. Ну и девки, конечно.» И снова запел: «Попал я в чёртову пехоту и дали мне противогаз, я натянул его на морду, ёлки-палки…» - «Ну правда, Кузя, спой что-нибудь человеческое.» - попросил Дуйсенбай. «Человеческое поют для человеков, а ты не человек, а солдат. Ну, младший сержант, так это ещё хуже. Понял, Дуся? И будешь им ещё долго после дембеля. Пока не перестанешь вскакивать при виде офицера.» И дурашливо запел: «Не хватило в Коли кирасину, он поехал в город по бинзин. Не успел он с горочки спуститься, немцы очутились перед йим.»

Кузя был прав. Добрый год после демобилизации меня подмывало вскочить и вытянуться при виде любого офицера. Думаю, и остальных отслуживших срочную - тоже.

Мы совсем «осолдатились», хотя старшина этого за нами не признавал: «Ещё в вас гражданские лепёшки лежат вот так вот и до солдат вам далеко, хотя и лычки надели.» Показал руками, как они «лежат». Летом на учениях мы все пропотели, прокоптились, пропахли машинным маслом и порохом. Старшина поинтересовался, как мы себя чувствуем. Да провонялись незнамо как, говорю, потом, порохом, непонятно чем, грязные, как эти самые которые. Старшина изрёк: «А вот когда тебе перестанет вонять всё это, тогда и станешь солдатом. А так…» - махнул рукой. У него настоящее мужское занятие быть солдатом, а мы не собирались ими оставаться дольше положенных трёх лет. Хотя, как оказалось впоследствии, не все не собирались.

Ротный наш был совершенно лысый. Немножко волос над ушами и немножко на затылке, а ему и сорока не было. Он сказал, что в конце апреля сорок пятого они шли на Прагу и останавливались только на заправку. Одеты были ещё в зимнее, танкошлёмы, соответственно, тоже зимние, спецпошивы, пропотели они насквозь. И в Праге он снял танкошлём вместе с волосами. Так они где-то в этом городе, сказал он с улыбкой.

Разговор этот был после вождения на марше. Пятьсот километров без остановки, только поесть, сбегать в кустики. А лето, жарко же, машина горячая. Пот стекает по телу, как на марш-броске, комбез насквозь, удовольствие ниже среднего. У Евгеши приличные такие залысины, мы все посмотрели на него. Ротный засмеялся, дескать, это ещё далеко-далеко не та гонка, которая была в сорок пятом. Да и удобств в машине прибавилось. А вот выглядим мы куда более усталыми, чем они тогда, в сорок пятом. Может быть, конечно, они к сорок пятому уже натренировались, то есть, привыкли. Возраст тот же: ротному в сорок третьем было семнадцать-восемнадцать, то есть, в сорок пятом, как многим из нас сейчас.

Вождение на марше, особенно ночное по дневным нормативам - занятие не из приятных, да ещё по лесу. Механик-водитель пялится в темноту, фары включать нельзя, прибор ночного видения - тоже, видны только белые габаритные фонари идущей впереди машины.

Мы шли ночью, в режиме радиомолчания, рации симплексно-дуплексные на «приём». Нам надо было дойти до определённой точки в этом лесу к двадцати четырём часам, с началом рассвета встать в засаду на опушке, замаскироваться. И утром, когда «противник» станет выходить из леса, «расстрелять» его из своих пушек. Посредник ехал с нами на «стрекозле» и ещё за нами тащился трёхосный ЗИС. Уж не помню сейчас, зачем.

Помнится, как-то вот так шли ночью по дневным нормативам по карте и забодались на колхозном поле, которого на карте не было, на бурт брюквы. Вряд ли от брюквы что осталось. Потом выяснилось, что нам дали не тот лист карты. Ну, не нарочно, понятно. Потому чисто интуитивно ожидалось что-то «этакое».

Лес этот будто специально прорезан дорогами туда-сюда, вдоль и поперёк. Хорошо, если его предварительно оцепили, чтобы не задавить кого. Ну, это вряд ли, потому что рёв от роты средних танков слышен. Хотя, говорят…

Пришли в точку, заглушили моторы. И, в общем, началось…сначала потихоньку. Механик-водитель встал около левой гусеницы, сами знаете, зачем, заодно закурил. Подходит к нему парень от передней машины и просит прикурить. И механик при свете спички, во-первых, узнаёт своего кореша и земелю, с которым вместе в учебке, а во-вторых, видит на его комбезе дубовые листья. Вот это да! Потому что мы, «cиние», «воюем» с «зелёными», Кантемировской дивизией, эмблемой которой как раз и есть дубовые листья. И они их лепят на всю технику, комбезы и прочие места. И это их мы должны «расстреливать» поутру.

Механик здоровается с земелей и спрашивает, чего это они ночью в лесу. А тот говорит, вот они «воюют» c «синими» и, по идее, эти козлы должны бы встать здесь в засаду, чтобы помешать их утреннему «наступлению». Вот они сюда и пришли. А что здесь делает его земляк, спросить ему то ли не захотелось, то ли чего. Повернулся и пошёл.

Механик галопом оббежал несколько машин и убедился, что мы стоим с кантемировцами машина через машину. И он – командиру машины: Давидыч, так и так. Резо побежал посмотреть, а потом к взводному и вместе к ротному. И понеслось!

Посредник как-то странно хмыкнул и говорит ротному: «Ну, капитан, командуй.» Ротный командует: «Сейчас ноль часов пятнадцать минут. В ноль часов семнадцать минут, не ожидая команды, завести моторы и ещё через десять секунд «все вдруг» повернуть направо – и через канаву вперёд на полном газу. Далее, по моей команде развернуться и «открыть огонь» по «противнику». Выполнять».

Мы разбежались по машинам, ну и оказалось, что «зелёные» отстают от нас секунд на семь-восемь. То есть, у них тоже соображометр не на кирзовой каше. Но опоздали. Поэтому посредники отдали победу нам.

Возвращаемся мы с победой, на крутом повороте видим, что у ЗИС’а нет среднего моста. Видимо, потерял, прыгая через канаву. Нет, всё путём, они нашли мост, погрузили в кузов.

Очень по этому поводу веселился посредник. Оказывается, в сорок третьем году, а он тогда был наводчиком, у их роты произошёл такой же случай. То есть, они влезли ночью на марше в роту немецких танков так же, как мы этой ночью в кантемировцев. И немцы, и они поступили аналогично: разбежались друг от друга. Только ночь была тёмная и воевать – ну никак. И точно так же, как наш ЗИС, у них «Студер» потерял средний мост. Потом был трибунал: почему не завязали бой? К счастью, это был уже не сорок первый. В сорок первом, сказал посредник – всех командиров грохнули бы, верняк. А кого не грохнули, заслали бы в штафбат.

В июле нашего помкомвзвода отпустили поступать в институт, а на его место назначили Женечку.

Рота пошла в наряд, а мы пошли в патруль. То есть, Женечка, Женька и я. Старшим был капитан, начальник артремонтной мастерской. Это было хорошо, потому что с ним можно было поговорить о новых гладкоствольных пушках. Мы оставили «газон» около городского парка, ходили по парку и говорили о них, когда подошёл милицейский сержант: вон там на скамейке лежит пьяный офицер, не желающий уходить из парка. Мы прошли с ним. Да, лежит на скамейке, укрывшись плащ-накидкой пехотный старший лейтенант, громко посылающий всех проходящих к известной матери. Он и капитана послал. Капитан коротко: «Поднять его!» Вздёрнули мы его, поставили на ноги, повели к машине. Женька лихо вздёрнул старлея в кузов и мы поехали к военному городку. Выгрузили старлея, сообщили оперативному дежурному, тот пришёл и начал читать тому мораль. А чтоб мы не слышали, как подполковник читает мораль старлею, нам велено было ждать на КПП. Мы не успели дойти до КПП, как между мной и Женькой пронёсся старлей, толкнув нас в стороны. И крик оперативного дежурного: «Стоять на месте!» и сразу же: «Догнать его! Задержать!» Ну, это мы с радостью!

Догнать оказалось не так легко, но догнали. Женька его цап за портупею – получил отмашку кулаком. Ах ты ж! Я подсёк его ногой, он сбился с ритма и попал Женьке в руки. У него в руках остаётся только бесполезно дёргаться.

Приволокли старлея назад. Дежурный велит его на «губу», а некуда, оказалось: офицерская гауптвахта в соседнем гарнизоне занята, а в солдатскую не положено. Дежурный распорядился проводить его в офицерское общежитие и оставить меня и Женьку под окном. «В случае чего – сами знаете, как с ним поступать. Проводите его.» - сказал оперативный дежурный.

Проводили его, зажав между собой. Он пытался дёрнуться, Женька взял его за шею и сжал. Тот всё понял и до утра вёл себя спокойно. Утром он накатал рапорт, указав в нём, что его, офицера, избивали два сержанта. Доказательство – два огромных синяка на шее и синяки на руках. Рапорт оставили без последствий, учитывая его вчерашнее поведение. Но разговоры были. Надо же, мол, повезло людям скотину проучить. С одной стороны, ему теперь долгонько капитана на получить, а с другой, он ещё больше оскотинится и более того, ему вполне светит стать хроническим старлеем. И с этим «высоким» званием уйти на пенсию.

Как всё-таки хорошо, что мы служим срочную, а не так вот, как офицеры. Водяры выкушал чуть больше нормы – испортил карьеру, всё. А срочника ниже рядового никак не разжалуют, с довольствия не снимут ни в коем случае, а дембель всё равно неизбежен. Главное, вдоль службы не попасть.

7

Был у нас в части начальник артвооружения подполковник Суворов, как говорили, дерьмым дерьмо. Факт никем не оспаривался, а полковые офицеры объясняли поведение Суворова просто: отсиделся в тылу, не воевал, фронт и не таких лечит.

Среди прочих «достоинств» Суворов имел хобби: он любил ходить в наряд дежурным по караулам, чтобы поиздеваться над солдатами. Зимой он «беседовал» со стоящим без полушубка постовым на темы Устава Гарнизонной и Караульной Службы, пока тот мог ещё членораздельно отвечать. Весной и осенью, когда на постах полно луж, он давал постовому вводную: «Нападение на пост!», стараясь, чтобы солдат вынужден был плюхнуться пузом в грязную лужу, дожидался щелчка затвора и давал отбой вводной.

Когда я простоял рядом с ним в шинелёшке при тридцати с чем-то мороза до полного окоченения тела и мозгов, а он был, естественно, в полушубке, я понял, что не успокоюсь, пока не заплачу ему с избытком.

Но как? Ведь он выполняет уставные требования по проверке готовности солдата к «охране и обороне вверенного ему поста», а мы в данном случае охраняли склад боеприпасов дивизии. Тысячи тонн боеприпасов. Да и какая разница, на каком посту стоишь и в каком карауле. Он же за сутки все караулы обойдёт, гадина.

Теоретически, выход был. Надо было успеть начать стрелять прежде, чем он даст команду «отставить!». Тогда караул выскакивает по команде «Караул в ружьё!», дежурная рота на брониках летит к караулу, поднимают с койки генерала, а потом оказывается, что всё это туфта и развлекуха подполковника Суворова от скуки. И генерал снимает с него скальп. Всё так. Только автомат за спиной, на предохранителе. Надо успеть, пока падаешь в эту лужу, чтобы начать стрельбу в падении, что ли. И делать это гарантированно, каждый раз. И так, и этак – не получалось. Так и плюхаться рожей в грязную лужу, чтобы эта тварь радовалась?! Падла!

А тут были у пехоты боевые стрельбы в составе роты, а мы стреляли после разведроты. И увидели, как ему стреляет спец. Командир разведроты шёл, держа автомат в положении «на ремень», и как только начали подниматься мишени, он упал как-то странно, выгнувшись вперёд, как бы перекатившись колесом, и едва коснувшись локтями земли, дал очередь и мишень упала. И встал как-то весь сразу, непонятно как. Сплошной восторг! Вот подарок Суворову, вот он где! Я объяснил идею парням, меня с радостью поддержали. И найдя время, побежал к пехоте, в разведроту. Конечно, я не сказал ему, зачем мне это. Капитан посмеялся, но объяснил, подробно, что и как. И даже приходил к нам несколько раз, посмотреть. Сколько же мы шишек набили на локтях и коленках, вспомнить страшно. Тренировался весь наш взвод. Каждый день.

Прошло больше пятидесяти лет, а я до сих пор горжусь своей идеей и счастлив, что именно меня подполковник Суворов положил рожей в лужу, по которой он предварительно прошёлся пару раз, чтобы было погрязней. Ух, как он взъярился, когда я закатил очередь в указанном им направлении! Потому что был уверен, что у меня был патрон в патроннике и автомат снят с предохранителя, иначе, по его мнению, я не успел бы так быстро! Хоть бы автомат проверил, идиот, как положено, прежде чем давать такую вводную.

На следующий день начался разбор и я заявил, что всё было не так. Дали автомат, я показал раз, другой, третий, десятый, пятидесятый. И вхолостую, и с патронами. И просто так. И по мишени. Просто удивительно, ведь есть же офицер, до которого мне, как до неба. И рота, которую он обучает. В голову никому не пришло.

Конечно, генерал снял с Суворова скальп, потому что я закатил очередь на весь магазин по стене склада боеприпасов, со стороны которого было «нападение». Тревога в дивизии была что надо! Мне объявили отпуск за успехи в овладении личным оружием. Но пошло всё не так. Командир разведроты со смехом рассказал офицерам о наших тренировках, Суворов взбесился. Батя наш посоветовал ему «воздержаться от дурных проступков», потому что «советский солдат самый находчивый в мире». Скорей всего, именно это подействовало, он же знал, что тренировался не я один. Ротный в отпуск меня не пустил, потому что офицеров надо уважать, а не тренироваться ради мести старшему офицеру. «А кто ты такой, подумаешь, пара лычек, а он подполковник». Хм. А кто-то там уже второй год талдычит о чести советского солдата, о высоком звании советского военнослужащего. Ротный сказал, что я так нихрена и не понимаю. Ну и фиг с ним, нет и нет.

А зато какая рожа бывала у подполковника Суворова, когда мы проходили мимо друг друга, случалось.

Как раз в этом году впервые стали призывать на службу женщин. Событие! Их поселили в отдельно стоящем здании, у которого поставили на посту первогодка. А они, известное дело, чуть что, первым делом стреляют. И дали мне отделение для прохождения с ними курса молодого бойца. Посмотрел на них и пришёл в ужас. Причёски должны быть одинаковыми или нет? Какая длина волос допустима? Потому что головной убор должен быть одет на всех единообразно. Или, как говорит старшина, единогласно. Как они будут на строевой в таких узких юбках поднимать ногу на уставную высоту?

Конечно, я согласен с Женькой, я засолдафонился, можно сказать. Но вот ротный не смог ответить:

согласно Строевому Уставу по команде «Равняйсь!» надо видеть грудь четвёртого человека. Так грудную клетку или бюст? Помялся - помялся: «Ты, это, значит, понимаешь, не первый год в армии, ну и конечно...» Поводил в воздухе рукой и ушёл. А Женька сказал, что все ждут концерта «Строевая подготовка с девками» и ты, соответственно, готовься. А скажи, говорит, как их именовать: «личный состав» или «женский состав»? И этот туда же, значит! Ещё проблема: можно ли в строю пудриться и красить губы? И ещё: мы чистим оружие, раздевшись до пояса, чтоб не заляпать маслом обмундирование. А как с ними? Батя сказал: ты не дёргайся, они радистки - телефонистки, машинистки секретной части, бухгалтеры службы тыла, санитарки лазарета, прочее такое. Ну, почистишь ты им автомат пару раз. Отстреляются перед присягой – и забудут. Они забудут, а мне строевуху с ними не забудут никогда. Говорю: «Товарищ подполковник, а за какие заслуги нас наградили этими девками? Вроде бы за нами ничего особо героического не числится. Или есть что-то, чего мы не знаем? Если это не служебная тайна, а?» - «Я бы сказал так: приказали – выполняйте, товарищ сержант! Вы первый день в армии? Но скажу, в чем дело, потому что, считаю, тебе надо знать. Старший сержант Комиссаров… известен тебе такой?» Я кивнул. «Так вот, старший сержант Комиссаров замечен целующимся с одной из военнослужащих в кустах, что вокруг плаца. Известно место?» Я кивнул. «Так вот, Командир приказал передать этих военнослужащих нам. И поручили тебе.» Интересно как! «Товарищ подполковник, а я, что, импотент?» - «Нет, надеюсь, - усмехнулся Батя, - только тебе служить ещё долго, ты не захочешь портить себе жизнь. А у старшего сержанта Комиссарова уже сразу же после Приказа демобилизация.» - «Товарищ подполковник, а пусть кто-то другой не захочет, а?» - «Ты первый день в армии? Нет? Выполняйте, товарищ сержант!» Вот и весь разговор.

Построил их на плацу. Видик! Поясные ремни болтаются, гимнастёрки под ремнями не заправлены, сапоги не начищены, зато намазаны губы и напудрены носы. Пилотки как попало. Полюбоваться на строевую припёрлись все, кто мог. Как же, посреди армейской сухой и навсегда застандартизированной жизни – и вдруг такой бесплатный цирк. Дежурный по части, Батя, ротный, командиры других рот, дежурные по ротам, дежурный по КПП, ещё какие-то зрители. Обратился к командиру роты: «Товарищ капитан, разрешите спросить!» Он кивнул. «Товарищ капитан, почём билеты на концерт продавали? Неужели бесплатно?» Вызверился на меня, но подошёл к Бате. Сказать ничего не успел. Из форточки высунулось лицо КП: «Все по своим местам!» И – кто куда, как ветром сдуло.

Представился: «Я буду заниматься с вами строевой подготовкой. Обращаться ко мне «товарищ гвардии сержант.» Начнём с внешнего вида.» И тут же одна: «А чем мы не нравимся, мы разве не симпатичные?» И хихикают. Говорю: «Разговаривать только после моего разрешения. Так о внешнем виде...»

Мучился с ними, и не дай и не приведи. Они же не солдаты какие-то там, они же девушки! Соответственно, никакой грубости вроде громких команд. Команды, говорю, отдавать положено громким голосом. И вы сейчас не девушки, а солдаты, проходящие курс молодого бойца. Автомат разбирают - собирают кончиками пальцев, чтобы не испачкать руки, при исполнении ружейных приёмов стараются не зацепить ремнём свои драгоценные сиськи. Ай, ладно, курс молодого бойца скоро закончится, отстреляются и – всё! И напрасно так настроился, потому что как раз при проведении стрельбы чуть не произошёл эксцесс. То есть, меня чуть не пристрелила одна из них.

Стрельбу ведут из окопа в положении стоя. Руководитель стрельб только носом крутил, когда они «помещали себя» в окоп. И тут одна из них поворачивается ко мне и спрашивает, по какой мишени ей стрелять. Ствол автомата направляет мне в живот, правая рука на пистолетной рукоятке, палец на спусковом крючке, а в рожке десять патронов. Для дырки в животе мне и одного достаточно. Я приседаю, отвожу пальцем ствол в сторону. Она убирает ствол автомата от моего пальца и снова направляет его мне в живот. Пальцем отвожу ствол: вдруг бабахнет, дура, в упор. У неё переводчик темпа стрельбы на «авт», так она мне засадит не меньше трёх штук, тут мне и каюк! Аж вспотел. А она упрямо суёт ствол мне в живот, чтоб ей, идиотке!

Руководитель стрельб молча постучал пальцем по её спине. Она поворачивает автомат в его сторону, а он отходит вбок и говорит тихонько: «Спокойно, положи автомат.» Она ко мне практически спиной, приседаю рядом с ней: «В чём дело?» Она: «Ой, товарищ сержант, а я боюсь.»

- «Автомат, - говорю, - на предохранитель!» Молча смотрит на меня. Повторяю. Никакой реакции.

В это время рядом хлопнула короткая очередь, она завизжала. А что тебе!

Обезоружили её. Но ей же надо отстреляться, и не хуже, чем на «трояк». Дежурный санинструктор влил ей хорошую дозу успокоительного. Отстрелялась.

Спокойно прошло лето, наступила вторая осень армейской жизни. Этой осенью мы должны попрощаться с Женечкой. Интересно, кого предпочтёт ротный? Мишка Пересичный считал, что Женьку или Евгешу. А почему не тебя, говорю. Да потому же, что и не тебя: я «на карандаше» у ротного, как и ты. Ну, Евгеша - точно так же. Значит, Женька будет. «Понимаешь, - со смехом говорит Мишка, - я в любом случае норму свою перевыполнил, отец будет доволен. Чем доволен? Пацан нашего соседа пришёл домой с двумя лычками. Сосед нажрался на радостях и ляпнул моему отцу, что вот я ни за что не заработаю лычку, а у меня их сейчас три. То есть, на дембель дадут, скорее всего, старшего сержанта. Сосед наш в пролёте уже сейчас. Да и вообще, ты же знаешь, хохол без лычки – как справка без печати. А я не хохол, что ли?» Мы немножко посмеялись.

Мишка оказался прав. Нас построили перед ужином и ротный объявил, что сегодня мы провожаем домой старшину Розова Евгения Александровича, срочная служба которого сегодня заканчивается. Вышел из-за двери улыбающийся всегдашней улыбкой Женечка в бушлате с бархатными, то есть, дембельскими старшинскими погонами, с небольшим чемоданом в руке. На место старшины Розова командование назначает старшего сержанта Петрова. «Старший сержант Петров, выйти из строя!» Женька вышел, ротный вручил ему пару погон с широкой лычкой: «Поздравляю, товарищ Петров, с присвоением очередного звания и с назначением на должность!» Женька в ответ: «Служу Советскому Союзу!» Ну и всякие сопутствующие слова.

Мы поздравили Женечку, проводили его до КПП, пожелали ему и пошли на ужин. Закончились две трети службы. Спасибо Женечке, они были не такие тяжкие, как у других.

Письма от него мы не дождались, потому что буквально через несколько дней ротный огорошил меня и Евгешу: завтра отправляетесь на курсы младших лейтенантов запаса. Это, то есть, на дембель пойдёте младшими лейтенантами запаса. Вот те нате, опять учёба! И на кой ляд?! А потому, сказал ротный, что вы оба, сами знаете что. И извольте отправляться. И попробуйте только плохо учиться, вы меня знаете! Ну это да, знаем кое - что.

Мы оба понимали, что дело не в «карандаше». Евгеша стрелял лучше всех из всего, что только может стрелять, так что в этом случае отобрали лучшего. А я просто закончил вечернюю партийную школу, а всех, кто учился со мной, после госэкзаменов разобрали «покупатели».

По приезде Евгеша меня огорошил: он слышал голос Москаля. «Когда Москаль орёт, спутать ни с чем нельзя. Ну вот здесь он где-то.» Вполне возможно, а почему и нет. Потому что здесь довольно много знакомых по первому году. В столовой мы его увидели: слегка раздался в плечах, старшинские лычки. «Ну, Москалюга, - сказал Евгеша, - как ты лихо пошёл, на втором году старшина!» - «Да вот понимаете, мужики, я думаю, может остаться, а?» - «Где ты думаешь остаться?» - спрашиваю. «Да в армии, ты не понял, что ли?» - «Нииифига! Ты же журналист, какая армия! Журналист, тебе осталось-то всего ничего до диплома!» - «Так вот, парни, всё и дело в этом, что не знаю, на чём остановиться, где мой интерес.» - «Конечно, - съехидничал Евгеша, - это практически одно и тоже. Не отличить. Занятия – близнецы. Ну, Витька, ну знаешь ли. Ты бы рапорт подал, чем онанизмом заниматься на этих курсах.» - «Так вот я вам, дуракам, и толкую, что не знаю. Мы же год вместе служили. Можете мне подсказать.» - «За этот год я понял, что армия – не моё место. Не- мо-ё! И всё тут. И не его тоже.» - кивок в мою сторону. Я согласно кивнул головой. «Раз надо три года отдать – получите, а чтоб на всю жизнь подписываться, извините, пожалуйста. А если тебе нравится в погонах, дуй в военную журналистику.» - «Ай, - махнул рукой Москаль, - чего вы из себя дураков корчите! Вы ж понимаете, о чём я.» - «Да, Москалище, понимаем. – сказал я, - понимаем. Но не понимаем, как можно из журналистики в милитаристику. Из такого гуманитарного занятия прямиком в военно – техническое. Ну был бы ты Кузылёвым, помнишь Кузылёва?» Витька кивнул. Ещё на первом году этот Вовка Кузылёв подал рапорт в военное училище. Мы тогда поудивлялись сначала. Женечка сказал, что вот человек выбрал свой путь. А сколько среди нас таких, кто ещё не выбрал? Двадцать лет долбаку, а не выбрал, чем в жизни будет заниматься. Наверно, половина, если не больше. Он был прав.

Мы сказали Москалю, что жить его жизнью мы не сможем, что как он сам выберет, так оно и будет. «Извини, Витька, советовать не будем.» - чуть не в один голос сказали мы с Евгешей.

8

На этих курсах собрали только тех, кому предстояло отслужить последний год. Вернее, дослужить второй год и приняться за третий. В первый же месяц ребята стали получать из дома письма с известием, что их больше не ждут. Сообщали об этом невесты, жёны, подруги, соседи или «доброжелатели». Из нашей роты я первым получил такое письмо. Известие настолько хорошо стукнуло по голове, что Евгеша спросил: «А что это с тобой?» Молча сунул ему письмо. Он коротко взглянул: «Да. Не поздравляю.» Через день что-то подобное получил ещё один, потом второй, третий. И пошло. За пару недель - чуть не половина роты. Слишком уж часто, что-то не то. Потом сообразили: такие письма получают на определённом сроке службы. Наверно, есть такой определённый предел времени, после которого ждать солдата невмоготу. Проверим? У каждого есть знакомый в армии, у друзей такие же. Написали около трёхсот писем, получили больше двух тысяч результатов, обработали по категориям, нарисовали кривые. С интерпретацией были определённые неясности: в армии у нас «несколько больше» двух тысяч человек, данных маловато, существующие не очень презентабельны. Действительно, получивших «письма счастья» оказалось слишком много в одном месте. В обычном подразделении таких в три раза меньше, никто не торопится об этом рассказать. Нет, соответственно, фона. Просто здесь так сложилось. Наш бывший помкомвзвода часто пел под баян: «Я тебя не виню, нелегко ждать три года солдата, а друзьям напишу я, что ты ждать не смогла.» Просто чисто по-человечески «ждать не смогла». Может быть, с ним такое же было, только мы не знали ничего об этом. Ну и если вспомнить, после войны много было песен о не дождавшихся женщинах. Всяких, от матерных до юмористических: «Я был батальонный разведчик, а он писаришка штабной, я был за Расею ответчик, а он спал с моёю женой.»

Учились мы три месяца, и незадолго до окончания я чуть не вылетел с курсов. Какими были бы последствия, не знаю, но наш ротный словами не бросался, так что…

Ночью подняли по тревоге и - на стрельбище, ночные стрельбы из личного оружия. Пока отстрелялись, пока то да сё, стало светать и начались стрельбы в противогазе. У Евгеши противогаз одолжил начальник курсов, пострелял и отдал. А пинольный карандаш, оказалось, потерялся. Или выбросил, или ещё что-то. Карандаша не оказалось. Кто с этим делом знаком, знает, что после каждого использования противогаза, особенно зимой, надо пользоваться карандашом. А если его нет, стёкла запотевают, ничего не видать. Я отстрелялся, всё в норме, тут подходит Евгеша: дай противогаз. Он же мне не сказал ничего, а я не спросил ничего. Через некоторое время нас завели в какую-то балку, поступила команда «Газы!» По верху балки зажгли бочки, слезоточивый газ пополз вниз. Я напялил противогаз, а клапана в нём не оказалось. Глаза зарезало, потекли слёзы, в горле режет, состояние отчаянное. Полез вверх, долез, собрался выпрямиться, а какой-то офицер в противогазе толчком ноги отправил меня вниз.

Очнулся в медсанбате. Командир взвода «обрадовал» меня чёткой перспективой отчисления за нарушения, чуть не приведшие… И так далее. Выписали через пару дней, построили роту. И началось. Вот, мол, почти три года службы, учебка, то да сё, и вот вам, значит. Доверяли, партшкола, а он, значит, и прочее. Отчислить с соответствующей характеристикой.

Евгеша поднял руку: разрешите добавить по факту происшедшего. И рассказал, почему он вытащил клапан. Начальник курсов сказал, что он в самом деле брал противогаз, только не помнит, у кого конкретно. Это-то понятно, ночь, а нас целый батальон. Так что пролетело без ничего. Ну, если не считать, что несколько дней резь в глазах.

Несколько дней подряд были экзамены, потом на день отпустили всех в увольнение. А куда идти, к кому? Пошатались по городу, по паре раз сходили в кино. Была мысль сходить в ресторан, просто посидеть по-человечески, но не рискнули. Можно было нарваться на патруль, потому что солдатам и сержантам срочной службы рестораны запрещены.

После Нового года мы вернулись в свою роту и всё пошло, как прежде. С той небольшой, но очень существенной разницей, что начался третий, то есть, последний год службы. В те времена срок службы засчитывался с первого января. Женечка нам иногда пописывал, но очень уж иногда: работа и вечерняя школа, то есть, как бы подготовительные курсы. Хочет податься в мостостроители, давно хотел.

В конце весны Гриша Якопсон, с которым мы вместе валялись в лазарете на первом году, попросил помочь. На третьем году он стал старшим сержантом, крепким парнем, большим любителем жёстких спаррингов с группой партнёров. Хотя в рыло так никому и не давал.

..Дело такое, что приезжает Аля. Он точно не знает, но думает, что опять приедет и мама. Это не сочетается, да и надоело так. Если мама приедет, мы должны на вокзале подойти к нему и сказать, что его срочно требует комбат.

Грише выдали увольнительную на двое суток, он снял номер в гостинице, провёл подготовительную работу с дежурной, которой подарил коробку дорогих конфет, а мы с Кузей попросили увольнительную на два часа, «для решения личных вопросов».

Когда Гриша с Алей проходили мимо нас, местный мужик радостно заорал: «Гля, Васька, жидок - старший сержант!» Гриша сделал шаг в его сторону, не отпуская Алиной руки, и врезал мужику кулаком в переносицу. Голова мужика мотнулась назад и он тряпкой осел на асфальт. Васька заорал: «Ты чё делаешь, сержант!» Гриша поправил: «Стагший, понял, мужик, стагший сегжант. Тебе всё понятно или тоже объяснить?» Мужик заторопился: «Понял-понял, всё понятно. Только предупреждать надо, а то сразу в рыло.»

Аля была в восторге: «Гриша, ты стал настоящим мужчиной! Я бы вышла за тебя, если бы ты согласился!» Гриша ответил: «Газбеггёмся. Вон гостиница, она наша на двое суток, идём». Аля кивнула, и они пошли.

Я сказал Кузе: «Мамы не будет, врубаем реверс.» Мы пошли в казарму.

Конечно, как мы потом узнали, мама приехала, такая мама не могла не приехать. Просто из «конспирации» ехала в другом вагоне, вышла после Али и видела, как Гриша угостил мужика. Ей поплохело, она посидела на скамеечке, а когда пришла в гостиницу, дежурная сказала, что никаких Якопсонов у них нет, никаких военных, ни старых, ни молодых, ни солдат, ни офицеров не зарегистрировано. И номеров свободных тоже нет. Дежурная отлично отработала коробку дорогих конфет. В полку сказали, что старший сержант Якопсон находится в увольнении на двое суток в пределах расположения гарнизона, а где именно, докладывать не обязан. И поскольку лето ещё не наступило, ночевать в кустах мама не умела, она в тот же день уехала домой. Благо, дом был в трёх часах езды пригородным поездом.

Собственно, вот и всё о Грише. Потому что дембельнулся он гораздо раньше меня. Знаю только, что он не стал восстанавливаться в педиатрическом. Он так и говорил: да ни за что! Очевидно, должны были столкнуться два характера. Мамы, привыкшей крутить мужем и сыном, и сына, привыкшего отстаивать себя за три года нелёгких спаррингов. Уверен, что победил Гриша.

Наступило  последнее лето службы. Кому-то, не знаю, стукнуло в голову сделать «дембельскую причёску», то есть, остричься наголо. И – пошло: то один, глядишь, то другой остригся. А некоторые  даже побрили голову. Нас всё время заставляли носить короткие волосы, мы противились, как могли. Так в армии особо не попротивишься. А тут сам взял да и постригся. Старшине это очень не понравилось, налицо демонстрация. «Чего это вы показываете?» - «Мы показываем, товарищ старшина Сергей Степанович, что подходим к важнейшему рубежу своей жизни, после чего наша жизнь уже не будет такой, как до этого.» - сказал Дуйсенбай. Старшина опешил, покрутил головой. «Ну, Кундызбеков, ты вообще…» Что «вообще», старшина не сказал.

Мы готовили специальные дембельские погоны и сапоги. Дембельские сапоги должны быть только хромовыми и стоить не менее 45 рублей. Говорили, столько стоит полный фугасный выстрел нашей «сотки». Платили нам хорошо и вполне можно накопить, не проблема. Проблемой были погоны. Для изготовления дембельского погона обтягивали чёрным бархатом трафарет для чистки пуговиц асидолом, а чёрный бархат в этой дыре не купить. Ходили слухи, что кое-кто обдирает чёрный бархат с могил. Мы узнали об этом от старшины, который сказал, что за это занятие надо к стенке ставить. К стенке или нет, гадость всё равно, да и ощущение, небось, что на плечах лежит часть могилы. Это тоже. Понемногу всё устроилось. Кому присылали из дома, кое-кто покупал в «Ритуальных услугах». Как-то устраивались.

Сейчас, по прошествии стольких лет, это кажется немного смешным, но тогда не казалось. Дембельские чемоданы, дембельские погоны и сапоги, дембельские альбомы. Специальных дембельских альбомов мы не готовили, только погоны и сапоги. Скорее всего, в каждой воинской части свои обычаи.

Подошли отчётные учения, за весенне-летний период обучения. Мы с Дуйсенбаем, Кузей и экипажами обслуживали свои машины, а Кузя отошёл в кустики. Приспичило ему. Проходит время, Кузя не возвращается. Как же его, однако, развезло. Через полчаса пошли поторопить.

Место, где Кузя сбыл, нашли сразу. Рядом натоптано, ветки поломаны. Кузи нету. Дуйсенбай заявляет, что Кузю похитили. «Пошёл бы ты, Дуся, - говорю, мужики из ЦРУ, да?» Он рассердился: «Сколько раз тебе говорить, не зови меня Дусей.» Когда мы называли его «сокращённым» именем, иногда он злился, иногда –нет. Дуйсенбай заявляет, что я слепой, как все горожане, а он охотник и всё видит. «Ну да, - говорю,- охотник из МГУ. Там у вас на кафедре – все такие охотники. За девками.» Мы знали, что его за эту страсть отчислили, и он пошёл служить. В общем, дело нужное, и то, и то.

Мы спорим, а тут появляется Кузя. Фингал на весь портрет, губы разбиты, хэбэ в хлам, в руках пистолет и планшет с картами. Начал рассказывать, как закончил свои дела под кустом, принялся застёгивать штаны, а на него набросили мешок и поволокли.

Не успел он это рассказать, поднялся переполох, орут «строиться!» Стоим мы, Кузя с разбитой мордой тут же. Выходит посредник и говорит, что на офицера соседней части совершено разбойное нападение, разбиты кости лица, украдено табельное оружие, карты с нанесённой обстановкой. Судя по погонам, это сержант вашей части, потому что других с такими погонами рядом нет. Если кто, мол, знает, кто совершил преступление, то…

Кузя говорит, что это он. Рассказал, как разведка пехоты его украла из-под кустика, доставила к этому лейтенанту, как тот стал хихикать, что вот, дескать, обделались вы, ударная сила, и всё такое. Покажи, значит, на карте, где у вас что. Как положено, раз вляпался. На пенёк карту положил и пистолетом прижал, чтоб ветерком не унесло. Или для антуражу. Кузю этот пистолет привёл в бешенство. И этим пистолетом приложил его по голове, парень с автоматом рядом стоял, его–тоже, взял карты, пистолет и вернулся в родную часть. И всех делов. Доложить о происшествии не успел, вернулся вот только что, перед командой «строиться!»

Скандал был красивый. Литера этого перевели в другую дивизию, подальше от позора. Наверно, Кузя сокрушил ему всю военную карьеру. Или уж, по крайней мере, надолго замедлил. Героическому Кузе дали отпуск. На Кузю все показывали пальцами, не часто так бывает, что дал по рылу офицеру – и поехал в отпуск на третьем году службы. Поскольку он служил уже третий год, так его по-быстрому после Приказа дембельнули.

Но это ладно. Был хороший разговор с замполитом. «Как можно, товарищ Кузнецов, бить своего советского офицера по лицу? Вообще офицера.» Кузя говорит, что бил не офицера, а противника. «Но ведь противник условный.» - говорит тот. Кузя отвечает, что он бил условно, настоящего врага уж он заделал бы. «Ну а если бы - товарищ генерал?» - поднял палец замполит. Кузя пожал плечами, какая, мол, разница, можно и генералу заехать, делов-то. Замполиту мало. Ну, а если бы Генеральный Секретарь нашей партии? Тоже? Кузя встал по стойке «смирно!» «Товарищ майор, Генеральный Секретарь нашей партии ни при каких обстоятельствах не станет моим противником, товарищ майор! Разрешите идти, товарищ майор?» Вышел из палатки, закурил и сказал: «Ну что ты скажешь – будешь делать, Медный Лоб на свАЁй лошадЕ.» Это у Кузи одна из песенок была «Ехал он да на сивой на телеге, на скрЕпучАй лошадЕ. Да игого-го-го!»

Первым из нас поехал домой Евгеша, сдавать экзамены в Алтайский «Политех». Фотографии с надписью «Последний раз в форме.» получили Женька, Дуйсенбай и я. Следующим уехал Женька к себе в Вильнюс сдавать экзамены в строительный. К сентябрю восстановился в МГУ Дуйсенбай.

В начале сентября вышел приказ Министра Обороны о демобилизации отслуживших свой срок и об очередном призыве на срочную воинскую службу. Долгожданный Приказ для нашего призыва, мой Приказ!