Женечка, Женька и Евгеша

Присягу мы приняли, сходили первый раз в караул. Сходили и сходили. Ничего такого. Натаскивали нас, пугали-стращали всякими караульными историями. Всякие там «часовой есть живой труп, завёрнутый в тулуп, заинструктированный до слёз и выброшенный на мороз, и кругом смотрящий, не идёт ли разводящий», «не бойся нападающего, бойся проверяющего».

В каждом подразделении обязательно происходят разнообразные «караульные истории». Да и будут всегда происходить, пока существуют караулы. Вот несколько наших.

Например, с проверяющими, показывающие, кому и кого надо бояться.

Тот же Женька стоял в штабе полка у секретной части на сторожевом посту, то есть, стоять ему четыре часа. И его приморило, он не то чтобы заснул, просто прислонился задницей к батарее, как бы полуприсел и закемарил слегка. Первый год, не втянулся ещё. Автомат с рожком без патронов положил на колени рожком вверх. Мимо окна проходил начальник штаба стрелкового батальона, заглянул в окно, узрел кемарящего Женьку. Потихоньку подошёл, отсоединил магазин и на цыпочках пошёл дальше. Женька мгновенно очухался, увидел автомат без магазина и уходящую за угол спину офицера. И недолго думая, влепил ему прикладом по затылку. Присоединил магазин, пощёлкал по щекам капитана: «Что с вами, товарищ капитан, вы так неожиданно упали?» Капитан увидел магазин на месте, всё понял и сказал, что он просто споткнулся, видимо. За капитаном в штаб вошёл писарь секретной части, который всё видел и рассказал нам. Это очень прибавило авторитета Женьке.

С Дуйсенбаем история была получше. Упомянутый начальник штаба батальона считал, что за солдатом глаз да глаз, а то ведь солдат так и норовит от службы отлынить, особенно на посту поспать-покурить, «тормозухи» стаканчик пропустить. А то и бабу привести на пост. (Кстати, что бы он, пехота, понимал в «тормозухе»!) И что надо проверять и проверять так, чтобы солдат не заметил. Его предупреждали офицеры, что можно с такими проверками и на пулю нарваться. Ну, так ведь он на фронте не был, а эти повоевали. Отсюда и разница подходов.

У нас в парке как раз стояли не в боксах несколько тяжёлых арттягачей АТТ. Такие здоровенные гусеничные дуры с кабиной, похожей на автомобильную и с кузовом, как у грузовика.

Дуйсенбай нам часто говорил, что он охотник и разные охотничьи байки травил, в том числе и про засады на крупного зверя. Что там за крупный зверь в Казахстане, не знаю. Не знаю, какой у него охотничий стаж, хотя, по правде, мужик он очень остроглазый и наблюдательный, а из МГУ его отчислили с третьего аж курса. Что-то там с дочерью проректора. Любил он это дело, очень. С другой стороны, а кто не любит? Просто разная степень везухи и мастерства, а Дуйсенбай был мастер, в увольнениях приходилось наблюдать. Да, так вот в тот день этот пехотный капитан был дежурным по части, его и понесло посты проверить. Не с начальником караула или разводящим, как положено, а тайком. Изморось такая была, плащи часовым тогда выдавали брезентовые. А они, как намокнут, становятся просто деревянными. Дождик перестал, намокший плащ тяжёлый, Дуйсенбай «посадил» свой намокший плащ в кабину АТТ. Прислонил его к спинке сиденья, а рукава положил на рычаги управления для устойчивости.

Капитан ещё издалека заметил фигуру в кабине и стал подкрадываться к машине. Дуйсенбай увидел подкрадываюшегося офицера, узнал его и зашёл за машину. Посмотреть, что будет. Засада на крупного зверя, короче. Если бы капитан, как положено, шёл бы с разводящим или начкаром, всё было бы иначе. А получилось так, что когда он подкрался к кабине тягача и стал медленно открывать дверь кабины, Дуйсенбай воткнул ему в задницу штык – нож, добавил прикладом по голове, а затем выстрелил в воздух. Примчался караул по команде «в ружьё!», капитана увезли в лазарет, Дуйсенбая сняли с поста. Он объяснил дознавателям, что капитана не узнал из-за плохой видимости, что капитан был один и подкрадывался и что только когда стал открывать кабину, получил штык – ножом в зад. Про плащ он ничего не сказал, потому что, по правде говоря, он не имел права усаживать свой плащ в кабину тягача.

Конечно, если по Уставу гарнизонной и караульной службы и без плаща, то Дуйсенбай был кругом прав. За что он и съездил в отпуск на десять суток. На первом-то году! А капитана перевели куда-то. Скорее всего, он больше не будет пытаться проверять таким манером, как несут службу на посту.

3

С молодыми солдатами в карауле, бывает, происходят неожиданные истории. Вовку из соседнего взвода поставили на пост в двадцать три часа. Ветер холодный порывами, дождик паскудный в морду. Капюшон не защищает. А натянешь поглубже, так не видать ничего. Известно ведь: не бойся нападающего, а бойся проверяющего. Потому что от первого отбиться можно, автомат – вот он, а второй уделает тебя, как Бог черепаху. Ну и ходил он, матерясь, по посту, стараясь не ступать в лужи. А весь пост в лужах.

Вроде что-то хлопнуло, потом ещё и ещё. Он пошёл по дорожке побыстрее и увидел мелькнувшую в его сторону тень. Он встал в тень столба, на котором висел прожектор. Правда, светил он неудачно, толком не видать нифига.

Склады эти были заглублены в землю, над ней торчали только покрытые рубероидом крыши. И вот по этой крыше быстро перебегали в Вовкину сторону тени и с хлопком пропадали.

Ну не то чтобы Вовка испугался – он окоченел от страха. Ведь столько народу тайком на его посту! Убьют ведь! Вовка упал прямо под столбом в кювет и стал стрелять по пробегающим по крыше силуэтам.

Когда прибежал караул, поднятый по команде «В ружьё!», Вовка уже расстрелял оба магазина и лежал в кювете, скорчившись от страха и закрыв глаза. Объяснений его начкар не понял. По его мнению, после такой стрельбы должны быть трупы нападавших, а где они?

Тут опять рванул ветер, раздался хлопок, и Вовка закричал: «Так вон он на крыше!» Начкар посмотрел и выругался: «Мать твою пехотную, дубина! Это же рубероид оторвался! Посмотрим, сколько в нём дырок.»

Дырок не оказалось. Ни единой! То есть, все шестьдесят патронов он влындил в крышу и мимо её. Если бы он этот «силуэт» изрешетил, поиздевались бы и простили за меткую стрельбу. За это многое можно простить. Наверно, если бы он начал стрелять, допустим, от скуки (допустим!!), скажем, и все шестьдесят положил в «силуэт», получил бы на всю жизнь «память», но учли бы меткую стрельбу, мне так кажется. А так…

Командиру роты поставили на вид, взводному учинили крутой втык, командира отделения - рядовым в хозвзвод, а Вовку послали в учебную кухню. Поняли, что солдат из него никакой. Он через полгода вернулся поваром в нашу столовку, к дембелю отъел харю почище, чем у хлебореза. Раз в жизни повезло, говорил, а то пахал бы, как папа Карло, на ваших тухлых танках. Мы знали, что у него есть деньги, что служба у него легче нашей. Но мы ему не завидовали и его не уважали. Потому что деньги эти, по сути, наши.

Да и вообще…

Интересная караульная история произошла с Москалём, после которой его перевели к нам во взвод.

Слева был забор военного городка, а справа шёл глубокий и широкий овраг, по дну которого протекала неширокая речушка, ручеёк скорее. На повороте из-за забора выскочил шестьдесят девятый «газон», набитый офицерами. Он летел в нос танку, который шёл на приличной скорости. Механику-водителю ничего не оставалось, как потянуть на себя левый рычаг, прежде чем остановить машину. И он снёс хороший кусок забора, потому что въехал в угловой столб. А в углу стоял прожектор, который слетел вместе со столбом.

Офицеры проскочили мимо, остановились и давай базлать на механика. А чего базлать, если они ехали по левой стороне дороги, потому что там луж не было. Прибежали, кому надо, посмотрели на колеи и признали действия механика-водителя верными. Он, дескать, вам жизнь спас, а вы орёте. Слетели бы в овраг, там вам и полный этот самый.

За этим забором был ночной пост, на котором вечером поставили Витьку Москаля. Он тогда служил в караульном взводе, как говорят, через день на ремень, через два на кухню. Разводящий, командир Витькиного отделения, сказал Витьке, ставя его на пост: «Ты, главно дело, Москаль, секи за дыркой, темно, б…, как бы чего…» Потом к пролому подошёл какой-то дед: не видал ли Витька корову. Витька обещал подоить её, если встретит.

Пост был жуткой паршивости, потому что прожектора светили прямо в глаза. И что бы ни говорили стоящие на этом посту, ничего не менялось. Обещали не раз, это правда.

Спать хотелось очень, Витька даже засыпал на ходу и врезался несколько раз лицом в деревья, между которыми виляла дорожка. Первый год, не привык ещё. Да и прожектора слепят, не видать же ничего.

Так вот он ходил, ходил. И ему послышался хруст непонятный. Прислушался, вроде ничего. А потом опять хруст. Витька присел. Ничего не видать. Встал, походил. Со стороны пролома определённо хруст.

Витька лёг. Кажется, там кто-то есть. Витька осторожно, чтобы не щёлкнуло, опустил предохранитель на “авт”, потянул и потихоньку отпустил затвор, и пополз. Полз осторожно, беззвучно. Кажется, какой-то смутный силуэт. Витька, как положено, спросил: «Стой, кто идёт?» Силуэт стал подниматься и Витька ударил по нему короткой очередью. Тот со стоном завалился, Витька дал в ту сторону ещё короткую очередь, бросился к нему и сходу ударил штыком. Тот ещё раз застонал и затих.

Наплевав на правила, Витька зажег спичку. Корова, во зараза, надо же!

На стрельбу прибежал караул, Витьку сняли с поста, началась разбираловка. Дознаватели по много раз спрашивали: что да как, на каком месте стоял, по какому месту ходил, с какого места стрелял. Отпустили, наконец. Командир отделения ныл, что вот Витька, салага, подвёл своего командира, теперь смеяться начнут, из-за этой коровы по городку будет не пройти. А ведь он предупреждал салагу, секи за дыркой.

Дознаватели пришли к выводу, что при таких прожекторах Витька корову видеть не мог, тем более что прожектор у пролома не светил. В сложившихся условиях его действия следует признать правильными, кроме того, отличающимися отвагой, свойственной советскому солдату. Командиру отделения за правильное воспитание подчинённых и обучение меткой стрельбе присвоили очередное звание «старший сержант», а Витька поехал домой в отпуск на десять суток.

Вернулся он через три дня. И только через год с лишним, когда уже служил с нами, рассказал, почему.

Он подошёл к своему дому уже ночью, вошёл в квартиру, включил свет и увидел на своей кровати какого-то голого усатого мужика, а его Верка что-то напевала в душе. У неё была такая привычка – напевать в душе после того как. Как говорится, немая сцена.

Под Веркины вопли «Витя, я всё объясню!» Витька привязал мужика к стулу. Правда, тот пытался дёрнуться, но Витька его оглушил. Ну, кулак у Витьки был хороший. Потом он побрил мужика всего, даже брови не забыл. Брил он его опасной бритвой и о чём мужик при этом думал, можно только догадываться. Верка пыталась одеться, Витька сказал: «Чего дёргаешься, мы же оба тебя видали всякую.»

Он выбросил его шматьё и все Веркины вещи в окно, забрал у неё ключ и пошёл ночевать к замужней сестре. К счастью, Верка у него в квартире прописана не была.

Потом он задал чисто риторический вопрос: «Слушай, и нахрена я эту корову застрелил? Хотя, с другой стороны… Да. Вот именно.» И добавил: хорошо хоть, что удалось свалить из караульного взвода в нормальный, а то потом спросят, где служил, что сказать? Что три года в карауле простоял у склада со шматьём и картошку чистил? Спасибо, мол, корове.

Через некоторое время после присяги к нам откуда-то перевели парня, почти не говорящего по-русски. Женька сказал: «Татарин он, а по-русски не бормочет, не шпрехает нифига. Откуда он такой?» И в самом деле, откуда? Где он умудрился пройти десятилетку, не научившись по-русски? Как он будет на занятиях, всё же на русском. В конце концов, решили мы, служить ему «осталось всего–то три года», авось, насобачится.

Присягу он принял в прежнем месте службы, так что по-быстрому залетел в караул. На разводе вопросов ему не задавали. Хотя, вообще говоря, надо было бы подумать, прежде чем ставить его на пост.

Мы с ним попали в разные смены, мой пост был у караулки, Женечка, естественно, пошёл разводящим. Всё как обычно: первая смена на посты, третья легла отдыхать, двое из второй с термосами пошли за ужином. Поужинали, пошли менять первую смену. Поставили меня у караулки, зашли за периметр, а там этот навстречу идёт.

При караульном помещении была собака, обычная дворняжка. Ласкалась к любому в военной форме и рычала на всех прочих. На ошейнике у неё висел капитанский полевой погон с чёрным просветом и без эмблемы рода войск. То есть, для понимающих собака – ротный. Мы её звали Василием Ивановичем, как нашего ротного, другие – по имени и отчеству своих ротных. Естественно, ротные это знали и просили (иногда приказывали) снять погон. Ну, мы снимем, так ведь другие повесят, вот в чём дело! Это ж у нас нормальный ротный, а вон у тех вон – так чистая собака. И как им запретить? То есть, признаться, что собака?

Я традиционно дал Василию Ивановичу кусок хлеба, он положил лапы мне на грудь, я его глажу по голове, передо мной Женечка ведёт смену. Буквально в паре десятков шагов от меня, только уже за «колючкой». Остановился этот тип шагах в двадцати и спрашивает не по Уставу: «Идошь?» Уже темно, лиц не видно, и он должен был сказать: «Стой, кто идёт?» Женечка отвечает: «Иду, иду.» Тот передёрнул затвор, направил автомат на смену: «Сытырыляю –болши не идошь!» Смена мгновенно остановилась. Женечка ему: «Ты чего несёшь, Устава не знаешь?» А тот уже со злобой в голосе: «Сытырыляю – болши не идошь!»

Я нажал кнопку вызова, выскочил начкар. Объяснил ему, он увидел всю картину, фигуры –то видны. Начкар бегом в караулку, заорал в телефонную трубку. А мороз же, ребята в шинелёшках дубеют, а этот в тулупе. А что у него в голове, кто ж его знает.

Через полчаса прилетели на «стрекозле» старлей Абейдуллин из второй роты и замена этого странного типа. Старлей заорал типу что-то по-татарски. Тот ему ответил. Поорали они друг с другом, тот и говорит; «Пост номыр два зыдаю.»

Сняли его с поста, забрали автомат, посадили в машину. Старлей со смехом спрашивает: «Есть ещё кто-нибудь по-русски не говорящий?» И уехал. Йозас Чута сплюнул и произнёс задумчиво: «Надо же, свалился нам на голову татарин нерусский, мать его плакала.» Гиви засмеялся: «Ты-то у нас очень русский!» «Ай, - сказал Женечка, - какая, нафиг, разница.»

После караула чистим мы автоматы в ружкомнате, заходит ротный и Женечке: «Розов, доложите о происшествии.» Розов подробно рассказывает, все слушают, не все же мёрзли полчаса под автоматом этого дурачка. Вошедший старлей Абейдуллин говорит ротному, что татарин этот по-татарски говорит с русским акцентом. Где это так говорят? По-русски с татарским – это понятно, а так?... И плечами пожал. Капитан только ахнул коротко: «Ах ты ж!» - и бегом рванул в ротную канцелярию. Через пару минут закричал: «Дежурный, построить роту!»

Мы построились, командир роты поставил нашего «героя» перед строем и задал вопрос: «Как вы думаете, товарищи курсанты и сержанты, кто этот не говорящий по - русски татарин?» И сам ответил: «Студент Ленинградского пединститута, будущий учитель русского языка! О как! Отчислен со второго курса за академическую неуспеваемость. И сам родом из-под Ленинграда, там татар много. Начинал службу бортовым стрелком в авиации, устраивал «концерты» перед полётами: боялся летать. А когда дошло до парашютных прыжков, устроил такую истерику, что его перевели к нам. Мы не летаем, но он и здесь, сами видите… И всё это вместе тянет на трибунал с хорошим сроком.»

Капитан помолчал немного и продолжил в том смысле, что у него очень доброе сердце, мягкое, он ничего с этим поделать не может. (Мы-то эту «мягкость» и «доброту» уже познали на своей шкуре.) И потому он решил, что мы его перевоспитаем. А для начала он отсидит в одиночке трое суток, чтобы у него было время хорошо подумать о своём будущем. И скомандовал: «Дежурный, оформить записку об арестовании на трое суток! Я подпишу. Рота, разойдись!»

Отсидел он свои трое суток. К концу учебки из него получился неплохой наводчик. А что ему ещё оставалось делать? За трое суток на «губе» он, небось, обо многом думал. Мы его сначала звали «хитрый татарин нерусский», а потом просто «нерусский», хотя нерусских у нас в роте было достаточно.

Хочу сказать, караульных и прочих историй в армии всегда полным-полно, рассказывать можно с утра и до утра.

4

Как-то Евгеша с Женькой и я залетели на КТП дневальными, а Женечка – дежурным. Ночь прошла без приключений, они начались утром. К тому времени Женька нам всем успел десять раз рассказать о своей младшей сестре и своей тоске по ней. Собственно, мы уже все и до этого знали, что у него есть младшая сестра. И что сестру звали Таня, ей шёл тринадцатый, она была такая-растакая, всякая самая на свете лучше всех. А сидеть ночью в КТП – это же такая тоска, не уставы же читать, вот и разговаривают, чья очередь не спать. Ночью машины приезжают-выезжают редко, а Женька, наверно, ни о чём больше и говорить не мог. Что вот он вернётся домой через три года, а ей уже будет почти шестнадцать. Это ж вообще как вытерпеть! Ну, бывает. Хотя, такая лошадь Женька со своей тоской по младшей сестре, по нашему мнению, смотрелся как-то так не совсем адекватно. У него, впрочем, были и другие заскоки. Он очень любил стихи, любил их читать и возмущался, какие мы тупые и бесчувственные. Не ощущаем. «Как жизни вечной удостоен тот, кто удостоен вечно видеть Бога, так вижу Вас…» - произносил он перед нами и не понимал, почему мы слушаем без восторга. Он мог торчать над лужей с масляными разводами: парни, как красиво! Или стоять, раскрыв рот на осенние листья. Ничего не поделаешь, такой человек. Хотя в остальном – парень как парень.

После завтрака я вышел покурить на ступеньки КТП. Улочка сравнительно узкая, на противоположной стороне избы, рубленые лет пятьдесят-семьдесят назад, окна украшены резными наличниками, палисады резные. Исчезающая красота, думал я, пройдёт десяток лет – и этого больше никогда не будет. Вот бы сфотать! Так старшина, макарон этакий, фотоаппарат отнял и сказал, что на дембель отдаст. Правда, это по моей глупости: когда он спросил, у кого есть фотоаппараты, я признался, а Евгеша смолчал. И теперь у него есть ФЭД, бачок и реагенты, а у меня нет ничего. Да, а левее на углу школа. Вышла из одной избы девчонка лет двенадцати-тринадцати, а за ней мужик всклокоченный такой, - и за косу её: «Вот, сука, принесёшь ещё двойку, я тебя, суку, удавлю!» Девчонка в слёзы, а я заорал: «Ты чего, мужик, делаешь, скотина?» На мои вопли выскочили Женька с Евгешей. Женька, как только увидел рыдающую девчонку, сорвался с крыльца - и к мужику. Ну, думаю, кранты мужику. Если бы не выскочил Женечка и не заорал: «Петров, стоять!», мужику точно были бы кранты. Соответственно, и Женьке с Женечкой: Женьке за избиение стороннего гражданского во время несения службы, а Женечке за недовоспитание подчинённых. И дали бы нам опять какого-нибудь Каунышбая этого.

Дело такое. Девчонку зовут Таня, ей тринадцатый год, она падчерица этого мужика, учится с трудом, мужик её буквально изводит придирками и поколачивает регулярно. Её и мать заодно, чтоб не заступалась. Чтобы место знала, дура, по словам мужика. А то вот через пару лет принесёт в подоле, и чего тогда? Женька сказал так, что если мужик хоть раз притронется к девчонке, он, Женька, поломает ему все кости. Мужик, видя Женькину стать, вполне ему поверил, хотя пообещал пожаловаться «командирам», что мешают ему воспитывать эту девку.

Мы предложили девчонке делать уроки в КТП. Дошло до КП и он сказал, что если у него не будет к нам никаких претензий по службе, он разрешит девчонке заниматься уроками в помещении КТП. У нас в роте были два учителя - математики и истории. И нам, вполне одуревшим от службы и не видевшим ничего, кроме службы, было приятно общение с ней: кусок «той жизни». Мы старались, чтобы у КП не было к нам претензий по службе. Она так и ходила к нам делать уроки вплоть до нашего дембеля, постепенно стала лучшей ученицей класса. Глупой она не была, просто скотина-отчим такой тип. Девчонка со временем превратилась, как бы это сказать, в дочь нашей роты. Мы ходили с ней в кино, гуляли. Она считала, что лучшие люди на свете – это солдаты.

В тот раз расстелить дорожку перед тумбочкой дневального до команды «Рота, подъём!» я слегка не успевал. Старшину уже принесло, дежурный по роте вот - вот заорёт «Рота, строиться!» и у меня будет ещё секунд сорок пять до команды «Рота, равняйсь!», после которой ходить перед строем нельзя.

Бросил скатку дорожки у порога, присел и начал её раскатывать. Старшина стоял в стороне и как только я поравнялся с ним, ударил ногой по скатке. Видимо, он считал, что я что-то не то делаю. Или не так. Но до команды имею право ходить перед строем. Да и строя ещё не было, по сути. От «Подъём!» до «Равняйсь!» проходит сорок пять секунд, я успеваю. Не успею – получаю втык.

Собрал скатку, начал раскатывать, он опять ударил, только на этот раз по руке ниже локтя. Больно, зараза! Наверно, опять жена ночью отказала, на нас срывает.

Раскатываю снова. Вот-вот дежурный даст команду, ребята почти все стоят в строю, спичка в руке дежурного по роте догорает – это и есть сорок пять секунд. Старшина опять ударяет по скатке и по руке.

Раскатываю скатку, а старшина свирепеет. Хватает меня за плечо, я слышу треск рвущейся гимнастёрки.

И тут терпение моё лопнуло. Сколько же можно терпеть тупого макаронника, эту чёртову срочную службу, когда из тебя круглые сутки делают нерассуждающего тупого болвана?! Тебя давят физически и нравственно. Сколько можно! Убью макарона!

Я схватился за нож и попёр на старшину, смотря ему в глаза, как учили. Он испугался, я видел. Попятился к стенке. Но нож не вынимался из ножен. Я дёргал, а он не вынимался. Я забыл, что со вчерашнего дня мы ходили в наряд не с финками, а со штык – ножами к автомату, а он пристёгивается ремешком за рукоятку. Поэтому старшина остался жить, а на меня одели табуретку, чтобы связать руки, и пристукнули по голове другой.

Очухался я в сушилке от вони портянок. Болела голова, хотелось пить и курить. В карманах было пусто. Такая вонизма, жуть! И очень жарко, сушилка же.

Через некоторое время вошёл помкомвзвода. Поморщился: «Ну и вонь здесь, как ты не загнулся!» «Спросите у макарона, товарищ старший сержант.» Он сказал: «Поговорим, как мужики, без званий, давай? Дела твои плохи, парень. Покушение на жизнь командира при исполнении им службы – трибунал. Два года дисбата, которые в срок службы не засчитываются. Или восемь лет тюрьмы. Попал ты вдоль службы.»

Я вскочил: «Да хоть десять, всё равно убью макарона! Отсижу и убью.» Помкомвзвода вздохнул: «Ну и дурак. У тебя есть возможность, если попросишь прощения у него перед строем; ему тоже не мёд, если кто из роты в дисбат, его недосмотр… О, а чё у тебя с погоном?»- «Макарон оторвал, сука паскудная, ещё прощения просить! За что? Ты скажи, за что, за издевательства, да?» Он опять вздохнул. «Видишь, никто не издевается ни над кем. Это армия, она во всём мире такая. Потому что солдата надо приучить выполнять любую команду без рассуждений. Лю-бу-ю. На автомате. Иначе что при этом может возникнуть вопрос: почему я должен сдохнуть, а не Вася, Петя, Коля? А пока ты думаешь, подохнут все остальные. А офицер, он, в принципе, должен быть готов умереть в любой момент. Когда прикажут. Но он сам выбирает свою судьбу. Это в принципе. А так, мы же все люди. Вот такая штука. Я сам через это прошёл. Потому и рукопашкой стал заниматься, что злой был. Ты на старшину полез, а я на площадке пар спускал. А что гоняют, так воспринимай это, как спорт. Ты ж на гражданке занимался, а здесь по-другому, но тоже спорт. Вот. А с погоном, так это хорошо, что он его тебе оторвал. Теперь он должен перед тобой извиняться. Только ты без переборов, тебе ещё служить и служить…» И ещё он говорил о службе, дисциплине, самоуважении, солдатской дружбе, солдатском мастерстве.

Дверь открылась, в проёме возник старшина: «Ну что, Завалишин, он всё понял?» Помкомвзвода кивнул: «Ещё пару минут, товарищ старшина.» Я взвился: «Что я должен понять, Саня?» Он ещё раз вздохнул: «Ну до чего ты тяжёлый человек. Вот слушай. Если на тебя тянет начальник, а ты не чувствуешь вины, смотри ему в глаза и повторяй, как попка: так точно, виноват, простите, исправлюсь, виноват, больше не повторится, виноват. А сам при этом думай: хмырь ты болотный, падла подзаборная, скотина безмозглая. Не заморачивайся. Очень помогает, проверено. Это не я придумал. Прими к сведению. Всё, я пошёл. Тебя сейчас будут ставить в позу для коллективного пользования. Держись, ты солдат гвардии, помни.» И ушёл.

Через пару минут возник старшина. «За мной, да смени гимнастёрку, ты не босяк пока ещё.»

Когда меня «ставили в позу для коллективного пользования», я сказал, что не нарушал никаких положений Устава, что просто слегка не успевал раскатать дорожку, за что старшина бил меня ногами. Засучил рукава и показал синяки. Что старшина оторвал погон мне, советскому солдату, а за это оскорбление убью любого. Что никакой вины за собой не вижу. Что старшина должен извиниться передо мной перед строем, я не хочу возвращаться в роту виноватым без вины.

Дежурный по роте Женечка и помкомвзвода подтвердили: погон старшина оторвал, было, ногами пинал, да. Старшина выглядел плохо, его как скрутило. Меня отпустили.

Построили роту, старшина заявил, что он был неправ и будет рад, если я приму это и пожму ему руку. Слово «извинение» не прозвучало. Помкомвзвода мне кивнул, я пожал руку старшины. Посмотрел ему в глаза и увидел, что на долгое время приобрёл «лучшего врага» в своей жизни. «Ну да и пошёл ты… в это самое место.»- подумал я.

Через пару дней на меня заорал ротный за что - то. И я по совету помкомвзвода старшего сержанта Сани Завалишина, глядя в лицо ротного, сказал: «Виноват, товарищ капитан, исправлюсь, никогда больше не повторится, товарищ капитан, простите, товарищ капитан.» А при этом думал: «Чтоб ты в люке застрял, волк тухлый, олень безрогий, чтоб тебе…» Только ротный был не лыком шит, махнул рукой и ушёл.

А у меня произошёл поворот в мозгах и я понял, что служить, в общем, тяжело, но ужасного ничего в этом нет. Ну, осталось два с лишним года. Ну и что с того! Я что, не гвардеец, что ли?

Приближался Новый год. Моя сестра присылала мне небольшие посылочки – то сигареты, то тёплые перчатки, то тёплые носки. Носки я даже примерить не успел, старшина буквально выхватил их у меня из рук, скомандовал: «За мной!», привёл в каптёрку, вытащил откуда-то небольшую деревянную колоду и изрубил на ней топором мои носки. «Отнеси на помойку,- сказал он, - и чтоб я никогда не видал никаких носков! Перчатки тёмные можно, никаких носков нельзя. Понятно?» Мне ничего не оставалось, кроме как сказать: «Так точно, товарищ старшина, понятно.» И подумать: а чтоб тебе, макарон, пусто было!

Перед Новым годом сестра прислала мне маленькую по-новогоднему украшенную пластиковую ёлочку, несколько малюсеньких свечечек в таких же крохотных подсвечниках, соответствующего размера Деда Мороза и десятка полтора конфет в красочных обёртках. Пока я рассматривал эти дары, подошедшие Женька с Евгешей отняли у меня все подарки: «У нас во взводе куркулей нету, делиться надо. И не у всех такие сёстры.» Действительно, все посылки во взводе распределялись коллективным решением, так что я возражать не стал.

В Новогоднюю ночь нашему отделению вне очереди достался караул (чтоб служба мёдом не казалась), а вся рота пошла к шефочкам. Обидно, конечно. Шефочки эти, да пёс ними, они солдат за людей не считают, ходят на эти встречи в порядке комсомольской дисциплины. Танцуешь с ней и буквально кожей чувствуешь, как ей противно танцевать с солдатом. Москаль верно сказал: «Я бы к ней на гражданке и на выстрел не подошёл. Небось, фигуру дома оставила, чтоб солдаты не видели. И ни одной книжки в руках не держала. Хорошо обструганный чурбан. Во всех смыслах чурбан.» Ну, Москаль у нас читака книжный, почти журналист, отчислили за драку аж с четвёртого курса. Кого-то не того стукнул. Он это хорошо умел, первый разряд по боксу, второй средний вес. По правде говоря, надо было очень хорошо постараться, чтобы Витька кого-то кулаком. Представляю, как его довели, если он стукнул не на ринге. За такой фокус мог запросто за решётку угодить, просто повезло, что в армию попал.

Караул, ну и караул, фиг с ним. Обидно, что вне очереди, то есть, в наказание. Мы-то все поняли, за что. Ну погоди, макарон, впереди целых три года.

Мне досталась смена с Кузей, Женькой и Евгешей. Ещё когда нас везли после развода в караул, Евгеша сказал, чтобы я протоптал дорожку вокруг пенька на своём посту. «Какую такую дорожку, ты чего, Евгеша?» - спрашиваю. А он со смехом: «Совсем дурак, смотрите, даже не притворяется.» Ну, я его и послал подальше. Иди, мол, прямо и не спотыкайся. Не совсем этими словами, но смысл такой же.

Смена наша была с двадцати трёх часов до часу, как раз Новый год должны были встретить на посту. Перед самым Новым годом подходят ко мне с соседних постов Кузя, Женька и Евгеша: «Вокруг пенька дорожку протоптал? Нет? Так чем ты занимался на посту целый час, лодырь чёртов?»

Поставили ёлочку на пенёк, рядом с ней деда Мороза с чем-то вроде ружья, свечечки зажгли. Кузя вытащил из кармана бутылку крем-соды местного разлива, Женька поставил на пенёк бумажные стаканы. Посмотрел на часы: Кузя, пора наливать. И ровно в полночь Женька произнёс тост: «Ну, солдаты, за Новый год, чтоб оставшиеся прошли по-быстрому, чтоб служба не была тяжкой. И за дружбу!»

Мы выпили лимонад, повесили автоматы на шею, положили руки друг другу на плечи и тихонько пели хороводом вокруг пенька песню про растущую в лесу ёлочку. Как она на праздник к нам пришла и много-много радости солдатам принесла.

Если бы нас засекли, нам бы устроили. Мы знали, что грубо нарушили. Но вот честное слово, столько лет прошло, целая жизнь, а этот Новый год вспоминается с такой, извините за выспренность, теплотой! Потому что служба давит особенно на психику, а этот Новый год стал отдушиной. Спасибо ребятам за праздник!

Первые месяцы службы, повторяю, самые тяжёлые. Это потом мы все освоились, а сначала было тяжко. В этом маленьком городке солдат почему-то активно не любили. Никогда такого не встречал ни до службы, ни после службы.

Помнится, мы шли по городу из бани. Я попросил  разрешения помкомзвода купить пачку сигарет. Он ответил: «Впереди справа гастроном. До перекрёстка роту догнать. Бегом!» Вбегаю в магазин, а там длинный хвост очереди. Обращаюсь к людям: разрешите, мол, пожалуйста, пачку сигарет без очереди, а то рота уходит. И вся очередь с руганью в мой адрес. Ах ты, жаба поганая, живёте за наш счёт, собаки, да ещё без очереди прётесь. Вытолкайте, мужики, эту мразь, чтоб не воняла здесь. И сразу два любителя, расставив руки, двинулись ко мне: «А вот щас мы тебя, жаба!» Что делать? Пришлось чуть отойти в сторонку, встать поудобнее, и когда первый подошёл на дистанцию, сделал ему каблуком в грудь. Как учили. Получилось очень удачно, парень улетел в очередь, она застыла в удивлении, а я повернулся и прыжком с крыльца. Как раз подошла рота и я нырнул в строй.

Выскочившая очередь увидела роту в четыре шеренги, остановилась. Не лезть же им с кулаками на роту. Поорали матом, помахали кулаками. Очевидно, помкомвзвода ожидал чего-то подобного, потому что спросил: «Ну как, доволен?» - «Так точно, товарищ старший сержант, доволен!» - ответил я, а рота буквально заржала. Стало понятно, почему старшина отпускает в увольнение группами по четыре - пять человек.

Ну что за город такой поганый! До службы даже не подозревал, что, где-то так могут относиться к солдатам. Женечка объяснял: городишка всего около ста тысяч народа, а солдат аж двадцать тысяч. Куда ни пойди – везде солдаты. Идут по улице – орут песню «Когда поют солдаты, спокойно дети спят.» Тут мёртвый вскочит от таких воплей. Вот и создалось отношение. Не сразу, конечно.  Хорошо, говорю, сами же они служат срочную? Да в городе стон стоит, когда пацаны на призыв идут: они же уверены, что на три года станут отверженными, неприкасаемыми. Ну, ладно, а после дембеля? Почему они все такие скоты? Вот этого, говорит, не знаю.

Кому от этого легче? Вот Женька познакомился с одной, так уже говорят: она с солдатом ходит, такой позор родителям. По правде, познакомился только потому, что она с семьёй недавно сюда переехала, не освоила здешних взглядов. Иначе не обломилось бы Женьке.

Сразу после Нового года поехали в зимний лагерь под Дорогобуж-на-Днепре. Приехали ночью, начали разгружать технику, ставить зимние палатки для солдат и офицеров, тянуть связь. Словом, обустраиваться. А я залетел посыльным по штабу. То есть, бегать по расположению части с книгой приказов и распоряжений, чтобы офицеры могли ознакомиться и расписаться.

Пришёл какой-то местный мужик, стал говорить КП, что местные охотно разберут солдат по избам. Мол, у многих дети служат. Мол, народ и армия едины. Люди хотят помогать своей армии. И всё такое.

Слышать такое было странно, потому что нелюбовь к таким, как я, уже сделала меня очень недоверчивым к гражданским. Хотя вообще говоря, на гражданке не испытывал к солдатам ничего такого. Солдат – ну и солдат, делов-то.

КП меня увидел и разозлился: «Вы почему здесь стоите, товарищ курсант? У вас в наряде свободное время образовалось? Вы забыли, что солдат свои обязанности выполняет бегом?» И тявкнул: «Бегом, марш!» Ну, побежал я.

Поспать не удалось, хотя четыре часа с двадцати четырех до четырёх, как говорится, отдай - не греши. Ротный сказал, мол, днём поспишь. Ага, наш старшина даст днём поспать, держи карман. Скажет, мол, надо было ночью, как положено, а раз челюстью прощёлкал, то и сам виноват. В следующий раз, мол, умнее будешь.

К утру я уже еле ноги волок, бегая по снежной целине туда-сюда больше десяти часов. Волокусь по деревне, навстречу мне из избы вышла старушка, что-то держащая под старым пальто. «Погоди, сынок, - сказала она, попей вот молочка парного. Мой внучок тоже служит, и ему кто-то молочка нальёт.» Меня будто палкой по голове, никак такого не ожидал. Ноги отказали, я плюхнулся в снег и чуть не заплакал.

Молочка-то я попил, только сил после этого не осталось. Так бы и лёг прямо в снег – и спать. Подошёл Евгеша: «Вон ты где нашёл место для отдыха. Чапай велел идти в палатку и дрыхать свои четыре часа. Давай сюда свой детектив.»

После этих слов я полностью обессилел. Евгеша допил бабулькино молоко, чмокнул её в щёку и поволок меня в палатку.

Наступили сильные морозы. Так-то бы и ладно, да дело в том, что зимой отрабатывают ведение боя в обороне, а летом – в наступлении. То есть, зимой ты лежишь на снегу, замаскированный снегом же, а летом в самую жару носишься галопом в атаку пеший по - танковому.