Помоги проекту - поделись книгой:
Первую часть картины планировалось посвятить жизни героя до призыва в армию, но эти сцены не удовлетворили строгим требованиям Чаплина и были вырезаны. Фильм начинается
Чаплин закончил съемки картины к середине сентября. Он был встревожен и подавлен, поскольку не считал ее смешной. Чарли уже собирался предать свою работу забвению, но Дуглас Фэрбенкс, попросивший показать ему фильм, хохотал с начала и до конца. Тогда Чаплин решил, что это, возможно, все-таки комедия. Картина «На плечо!» имела громадный успех и, как выражались в те времена, была у всех на устах – сцены из фильма обсуждали и анализировали и критики, и широкая публика. Он вышел на экраны в октябре 1918 года, за месяц до подписания перемирия, и возвращающимся с фронта солдатам картина нравилась не меньше, чем остававшимся дома гражданским.
Во время съемок последних эпизодов фильма «На плечо!» Милдред Харрис сообщила Чаплину, что беременна. Разумеется, новость повергла Чарли в панику – на этом этапе жизненного пути ему вовсе не нужны были семейные обязательства. Важнее всего для него была свобода. Первая мысль Чарли – бежать. Но… Если он откажется жениться, будет жуткий скандал – как-никак от него забеременела молоденькая девушка. Чаплин попросил помочь Харрингтона. 23 октября после окончания рабочего дня на студии Том организовал тайную церемонию в доме местного чиновника мэрии.
Эдна Первиэнс приняла новость стоически. Повстречавшись с Чаплином в студии уже после того, как прочла газеты, она сказала: «Поздравляю». Впоследствии Чарли признался: «Эдна меня смутила».
Для семейной жизни Чаплин снял дом на Демилл-драйв, который один из друзей описывал как симфонию в тонах лаванды и слоновой кости, изысканную до мельчайших деталей. Однако вскоре после того, как молодожены переехали в это райское место, выяснилось, что Милдред не беременна. Она либо ошиблась, либо – сговорившись с матерью – обманом заставила Чарли жениться. Подозрения в этом никак не способствовали счастливой семейной жизни. Чаплин понимал, что не влюблен в жену, и вскоре стал сожалеть о своем поступке. Присутствие Милдред иногда раздражало его. Он признавался Дугласу Фэрбенксу, что по части ума ее не назовешь чемпионкой.
Чаплина явно не радовало желание жены стать киноактрисой – вне всяких сомнений, с его помощью, но через два дня после бракосочетания Милдред начала переговоры с Луисом Б. Майером из Metro-Goldwyn-Mayer. Это стало причиной яростной ссоры между супругами. Впоследствии в одной из статей Харрис писала: «Думаю, он был прав. Но ему следовало проявить больше терпения и снисходительности к молодости». Терпением и снисходительностью Чаплин никогда не отличался. Милдред жаждала волшебных перемен и ждала внимания, а Чаплину требовалось время для работы над новыми идеями. В распоряжении Милдред были личный шофер, слуги и неограниченный кредит в продуктовых магазинах и универмагах, куда она любила ходить. Но собой Чаплин жертвовать не собирался. Он уходил из дома рано утором, а в обществе жены становился раздражительным и мрачным. Однако к ноябрю новоиспеченная миссис Чаплин действительно носила его ребенка.
Трудности семейной жизни серьезно мешали работе над следующим фильмом для First National, «Солнечная сторона» (Sunnyside). Снимая картину, Чарли мучился и впадал в отчаяние. Бывало, он закрывал студию и оправлялся на прогулку с близкими друзьями – но не с женой. Он мог отсутствовать день или два, не предупреждая ее.
Это было нелегкое время для всех, кто был связан с Чаплином. Милдред даже попала в больницу Good Samaritan, где пробыла три недели. Говорили, что у нее нервный срыв. В конце года врачи настоятельно порекомендовали ей полный покой – ради ребенка, но в санаторий, который находился недалеко от города, Чаплин с ней не поехал. Когда в конце концов Милдред вернулась в Лос-Анджелес, он проводил с ней очень мало времени. Однажды Милдред пожаловалась: «Чарли женился на мне, а потом обо мне забыл». На фотографии того времени он небрит и выглядит очень усталым. «Я ненавижу этот мой снимок, – говорил впоследствии Чаплин. – У меня затуманенный взгляд, как у убийцы. Неудивительно!» В картине «Солнечная сторона» мы видим его явно похудевшим.
По слухам, мать Чаплина должна была покинуть психиатрическую лечебницу в Англии и приехать в Соединенные Штаты, чтобы жить рядом с сыновьями, но Чарли не одобрял эту идею. Он отправил телеграмму брату, который в это время жил в Нью-Йорке:
ПО ЗРЕЛОМ РАЗМЫШЛЕНИИ МАТЕРИ ЛУЧШЕ ОСТАТЬСЯ В АНГЛИИ НА КАКОМ-НИБУДЬ ХОРОШЕМ МОРСКОМ КУРОРТЕ. БОЮСЬ, ЕЕ ПРИСУТСТВИЕ ЗДЕСЬ МОЖЕТ ПОДЕЙСТВОВАТЬ УГНЕТАЮЩЕ И ПОВЛИЯТЬ НА МОЮ РАБОТУ.
Неприятности дополнялись растущими разногласиями с First National. Впоследствии Чаплин сказал, что эта компания была бесцеремонной, черствой и недальновидной – под этим он имел в виду, что First National отказывалась удовлетворять
Неудивительно, что именно в этот период Чарли начал переговоры с Дэвидом Гриффитом, Дугласом Фэрбенксом и Мэри Пикфорд, чтобы основать собственную студию и избавиться от требований самоуверенных администраторов. Они решили, что прибыльнее вложить свои деньги, самим продюсировать фильмы и самим заниматься их прокатом. Только тогда они станут по-настоящему независимыми. В конечном счете их союз получил название United Artists. Однако, прежде чем начать работу на новой студии, Чаплин должен был снять пять фильмов для First National…
«Солнечная сторона» вышла на экраны в июне 1919 года. Критики встретили ее довольно прохладно. Статья в журнале Theatre, например, была озаглавлена «Прошла ли мода на Чаплина?». На самом деле это замечательная комедия, в которой предпринята попытка сделать сатиру на пасторальную идиллию, которая была одной из составляющих американской мечты. Чарли играет чрезмерно загруженного и, наверное, плохо оплачиваемого наемного работника на сельскохозяйственной ферме, которая также служит гостиницей, магазином и парикмахерской. Обстановка позволяла использовать знакомые комедийные приемы. Он снова влюблен в Эдну Первиэнс, и присутствие опасного соперника создает атмосферу фарса и вызывает у зрителей сочувствие к главному герою. Тем не менее все это кажется несколько натянутым.
В фильме имеется один примечательный эпизод со сном, в котором Чарли танцует пародию на L’après-midi d’un faune[12] Вацлава Нижинского. Некоторые критики предположили, что это была серьезная попытка продемонстрировать искусство Чаплина как танцовщика, но такая гипотеза явно ошибочна. Перед нами пародия на жесты и позы балетного танцора в моменты крайнего напряжения. Для включения этого эпизода в фильм не было никакой реальной причины, что явилось нарушением строгих правил самого Чаплина относительно комической релевантности и целостности. Это симптоматично для картины, которая по сути своей беспредметна и иллюзорна.
Сразу после окончания работы над «Солнечной стороной» Чаплин принялся за съемки фильма «Удовольствия дня» (A Day’s Pleasure). Он уже работал над картиной, но эпизодически, и теперь хотел уменьшить число оставшихся лент, которые было необходимо сделать для First National. В неровном и неубедительном фильме о лодочной прогулке, которую герой совершает вместе с семьей, Чаплин возвращается к одной из своих любимых тем – морской болезни. Это дополняется выходками непослушного автомобиля «форд», что ближе к продукции Keystone, чем к настоящему Чаплину. В необычной роли отца семейства Чарли суров и непреклонен – словно он надел маску идола. Актер Джеки Куган, игравший младшего сына Чарли, вспоминает: «Чаплин будто хотел избавиться от этой картины. Вы заметите, что она становится очень нервной. Он утратил к ней интерес». В сложившихся обстоятельствах отсутствие вдохновения было совсем неудивительно.
7 июля 1919 года, во время съемок «Удовольствий дня», Милдред родила Чаплину сына. Ребенок появился на свет недоразвитым и через три дня умер. В свидетельстве о смерти написан диагноз «недоразвитость толстого кишечника». Торики Коно выразился проще – мальчик родился «с перевернутым желудком».
Запись в производственном отчете о съемках нового фильма от 10 июля гласит: «Не снимали. Сегодня умер Норман Спенсер Чаплин – в 4 пополудни». На следующий день: «Вся съемочная группа отсутствует… Не снимали. Норман Спенсер Чаплин похоронен сегодня в 3 часа дня на кладбище Инглвуд. На его могильной плите вырезано: «Маленький мышонок». Сидни Чаплин говорил, что смерть сына ввергла его брата в жуткую депрессию. Милдред вспоминала: «Чарли тяжело это перенес… Он плакал, когда умер ребенок… Единственный раз на моей памяти».
Примирение между супругами было – если вообще было – коротким, поскольку в их браке ничего не изменилось. Прошлое не вернешь. Живя в одном доме, они редко видели друг друга. В конце концов Чаплин переехал в Los Angeles Athletic Club. Возможно, в печальной судьбе ребенка один из них – или оба – винили свою несовместимость или взаимные обиды. Смерть сына стала концом их брака. День или два Чаплин был безутешен.
10. Свобода и слава
Через 11 дней после смерти сына Чарли начал искать детей на роль в своем новом фильме с рабочим названием «Беспризорный» (The Waif). В конечном счете картина получила название «Малыш» (The Kid) и стала одной из главных работ в творческой карьере Чаплина. В одной из первых сцен его герой находит брошенного мальчика и после долгих колебаний решает воспитывать его сам. Потерявший ребенка Чаплин нашел другого малыша – в своем воображении. Может быть, так он пытался воскресить Нормана?..
Чаплин уже знал, кого возьмет на главную роль. Вскоре после завершения съемок «Солнечной стороны» он пришел в театр Orpheum в Лос-Анджелесе, где увидел комический танец в исполнении артиста водевиля Джека Кугана. В конце представления Куган вывел на сцену своего сына Джеки, который повторил несколько отцовских па. По всей видимости, Чаплина сразу впечатлил и заинтересовал этот необыкновенно юный артист. Возможно, Джеки Куган напомнил ему собственные выступления на сцене мюзик-холла.
Затем Чаплин случайно повстречался с семьей Куган в одном из отелей Лос-Анджелеса, где воспользовался случаем поближе познакомиться с мальчиком. Чарли спросил, чем он занимается. «Я, – ответил Джеки, – фокусник в мире обманщиков». Вне всяких сомнений, эти слова ребенок выучил для своей короткой роли, но они понравились Чаплину. Чарли сказал родителям Джеки: «Это самый удивительный человек из всех, что я встречал в жизни».
Вскоре Чаплин уже размышлял над комическими возможностями дуэта своего героя и маленького мальчика, и очень скоро секретарь его студии пришел к Куганам с предложением, от которого было трудно отказаться. «Конечно, – якобы сказал Джек. – Можете забирать этого клопа». Чаплин занял мальчика в коротком эпизоде фильма «Удовольствия дня», съемки которого казались ему бесконечными, а затем приступил к работе над «Малышом».
Он работал без отдыха весь август и сентябрь 1919 года. В первых эпизодах Эдна Первиэнс играет роль матери-одиночки, которая выходит из благотворительной больницы с младенцем на руках. В титрах ее называют «женщина, чей единственный грех – материнство». Возможно, Чаплин тут размышлял о том, что пришлось пережить его матери много лет назад.
В ткань фильма вплетаются и другие воспоминания. Когда Чарли находит брошенного ребенка, он приносит его в маленькую комнату на верхнем этаже дома с меблированными комнатами. За точность деталей ручаться нельзя, но вполне вероятно, что здесь Чаплин воспроизводит комнату, в которой он когда-то жил с матерью на Поунэлл-террас или Метли-стрит. В ней узкая кровать, стол и несколько старых стульев. Пол дощатый, без ковра, а обои отсырели и отстают от стен. Здесь и живет маленький мальчик, выросший младенец, который сопровождает Чарли в его странствиях. У Бродяги впервые появляется что-то вроде дома – жилище, хоть немного защищенное от внешнего мира.
Похоже, сцены на чердаке были сняты очень быстро. Чаплину не составило труда объяснить мальчику его роль, а Джеки Куган оказался превосходным актером и мимом. Чарли показывал движение или выражение лица, и Джеки в точности копировал его. Эта способность делала его исполнение очаровательным и тонким. Как отмечал Чаплин, действия вызывали чувства. Чарли всегда мечтал о таком исполнителе – настоящем продолжении его самого. Сам Чаплин, наверное, снова стал ребенком и вспомнил свой детский опыт, а Джеки Куган занял место Нормана, покоившегося на кладбище Инглвуд. Возможно, именно это и было одной из причин такой силы воздействия фильма «Малыш» на зрителей.
В знаменитой сцене, где социальный работник забирает у Чарли мальчика и сажает в фургон, ребенок бьется в истерике и плачет. Джеки Куган вспоминал: «Конечно, музыканты очень помогали. На съемочной площадке был оркестр. И Чаплин обычно разговаривал, как и всякий режиссер, в процессе съемок – ведь это было немое кино. Он говорил: «Ты любишь этого человека, но его нет, а они собираются тебя забрать…» Это действует». Открытый фургон, возможно, действовал и на Чаплина, напоминая о фургоне пекаря, который вез его, семилетнего, в приют в Хэнуэлле. Чарли спасает ребенка и шокирует публику своими слезами. Маленький человек еще никогда не плакал на экране.
Другой юный актер, Рэймонд Ли, вспоминал, что потребовалось много дублей, чтобы снять сцену драки между ним и Джеки Куганом. «Знаете, – сказал Чаплин тоном школьного учителя, – мы снимали эту сцену ровно пятьдесят раз. Я считал!» Ли писал, что после этих слов Чаплин обошел их вокруг. «Потом остановился. Подумал. Широко улыбнулся, сверкнув зубами. Стараясь быть как можно проще, Чарли Чаплин приблизился к нам и заговорил дружеским и доверительным тоном. «Мальчики, – сказал он, – это очень простая сцена. Очень простая. Двое мальчишек дерутся. Все мальчишки дерутся… Но, ребята, вы не деретесь. Вы танцуете друг с другом». Ли приходит к выводу, что Чаплин всегда стремился к простоте – улыбка, наполненные слезами глаза или всего лишь взгляд. «Вы не замечали, что Чаплин всегда смотрит на вас с экрана – независимо от того, что там происходит – причем смотрит на вас, на зрителя, так, словно знаком с вами и собирается доверить какую-то тайну?» – спрашивает Рэймонд.
В начале апреля 1920 года, когда еще не закончились съемки фильма, Милдред Чаплин начала бракоразводный процесс с мужем. Ее страдания усиливали частые интрижки Чарли с другими женщинами. Так, например, в это время у него был роман с молодой актрисой Флоренс Дешон, которую затем сменила другая актриса. Чаплин отказывал жене в какой-либо независимости и даже теперь пытался расторгнуть ее контракт с Луисом Б. Майером на том основании, что она еще несовершеннолетняя. Он также не дал ей разрешения усыновить ребенка. Поначалу Милдред обвиняла его в том, что он оставил семью, но через несколько дней заговорила о жестокости. Она желала «рассказать все». «Пусть весь мир узнает, как он не смог обо мне заботиться, как прислал ко мне домой своего сотрудника и забрал документы. Он унижал меня перед слугами. Разве это не жестокость?» Три дня спустя Чаплин и Луис Б. Майер подрались в отеле Alexandria.
Во время бракоразводного процесса Милдред Чаплин дополнила свои обвинения в жестокости. Вот ее диалог с судьей:
Сам Чаплин полагал, что при подготовке условий развода Милдред и ее адвокаты предприняли попытку наложить арест на его активы, чтобы получить долю от будущих прибылей. Среди этих активов были уже отснятые материалы для фильма «Малыш». Он также не сомневался, что компания First National договорилась с юристами Милдред, чтобы законным образом получить фильм, который они так долго ждали. Впервые за всю творческую карьеру Чаплин в течение целого года не выпустил ни одной картины.
В начале августа оператора Ролли Тотеро в три часа утра разбудил Альфред Ривз и сказал, что нужно срочно вывезти пленки из города. Пленки упаковали в жестянки из-под кофе, а затем отправили по железной дороге в 12 деревянных ящиках. Чаплин отснял в 50 раз больше материала, чем вошло в окончательный вариант картины. В Санта-Фе Ривза и Тотеро встретили Чаплин и Харрингтон, и оттуда они все вместе поехали в Солт-Лейк-Сити, за пределы юрисдикции штата Калифорния.
Номер в одном из отелей Солт-Лейка переоборудовали под монтажную, и Чаплин принялся «склеивать» фильм. Затем он вместе с коллегами поездом поехал в Нью-Йорк, где они могли закончить работу. Чарли поселился в отеле Ritz, чтобы скрыться от судебных исполнителей, работавших на адвокатов Милдред.
Будучи в Нью-Йорке, Чаплин познакомился с группой так называемых социалистов-интеллектуалов, которые жили в меблированных комнатах Гринвич-Виллидж и не вылезали из его баров.
Отвергая славу и богатство как буржуазные ценности, они, вне всяких сомнений, втайне гордились знакомством с ним. Чарли, в свою очередь, наслаждался обществом интеллектуалов – по большей части потому, что сам к этой категории не относился. Чаплин беседовал с ними о политике, об искусстве и литературе. Однажды Ролли Тотеро заметил, что он мог рассуждать практически на любую тему, но если собеседники действительно разбирались в предмете разговора, то видели ошибки, которые он делал. Торики Коно вспоминал, как его работодатель пространно рассуждал о предмете, практически ничего не зная о нем, и оставлял слушателей в убеждении, что он удивительный интеллектуал. На самом деле это было просто перевоплощение.
Тем не менее Чаплину льстило внимание тех, кого он считал более образованными и интеллигентными, и он ценил их интерпретацию своего искусства не меньше, чем одобрение простых людей. Бродягу можно было рассматривать как представителя рабочего класса, который борется против богатых и имеющих привилегии по праву рождения. Это был не первый случай, когда Чаплин попадал под влияние восторженных почитателей, однако впоследствии знакомство с радикалами создаст серьезные проблемы для его карьеры.
В середине ноября было достигнуто соглашение между Чаплином и его женой, и состоялся развод. 18-летней Милдред Чаплин полагались 100 тысяч долларов и часть совместной собственности, но на пользу ей это не пошло. Актрисе Мэрион Дэвис приписывают такие слова: «Милдред Харрис не была святой, но и капризным ребенком ее не назовешь, а Чарли, храни его Господь, здорово ее испортил».
Роберт Флори, впоследствии ставший продюсером Милдред Чаплин, вспоминал, как она говорила ему: «Девочке очень трудно быть женой гения. Я не всегда его понимала, чувствовала себя ниже его. Он был вспыльчив, нетерпелив и обращался со мной как с идиоткой. Но я им по-прежнему восхищаюсь. Он мог бы очень многому меня научить».
Публичность бракоразводного процесса глубоко ранила Чаплина, который во многих отношениях был нелюдимым и скрытным человеком. Он стал еще более раздражительным и осторожным. В это время он начал седеть.
В одном из интервью того периода Чарли заметил: «Единственное утешение – это одиночество. Тогда мир грез становится великой реальностью, а реальный мир – иллюзией. Я иду в свою библиотеку и живу с великими мыслителями, гениями абстракции – Спинозой, Шопенгауэром, Ницше и Уолтером Патером». В этих словах есть элемент позы, а также чувствуется влияние интеллектуалов из Гринвич-Виллидж. Чаплин больше не хотел, чтобы его знали только как комика. В том же интервью он сказал, что желал бы удалиться на какое-нибудь итальянское озеро с любимой скрипкой, с Шелли и Китсом, и жить под вымышленным именем исключительно творческой и интеллектуальной жизнью. Его стремление к одиночеству вполне могло быть искренним. Интервьюер сделал следующее заключение: «Я никогда не встречал более несчастного и робкого человека, чем Чарльз Спенсер Чаплин».
Воспрянул духом Чарли на последних этапах съемок «Малыша», когда познакомился с 12-летней артисткой. Лиллиту Макмюрей (сценическое имя Лита Грей) пригласили играть бездомную девочку в одном из эпизодов, и она сразу привлекла внимание Чаплина. Он попросил студийного художника загримировать ее и, как впоследствии вспоминала Лиллита, сказал ей: «Я смотрел на тебя, моя дорогая, когда ты не видела. Меня все больше и больше притягивают твои удивительные глаза». Возможно, именно ради нее Чаплин добавил неоднозначную сцену сна в конце фильма «Малыш». Эта загадочная вставка изображает сон Чарли, которому снится, что он попал в рай. Здесь все так же, как и жизни, только трущобы увиты белыми цветами, а у бандитов и полицейских есть ангельские крылья. Девочке тоже дали роль ангела, но это пророчество не сбылось.
Премьера «Малыша» – первой полнометражной режиссерской работы Чаплина – состоялась в Нью-Йорке 6 февраля 1921 года. Фильм имел огромный успех. Он стал самым популярным из всех картин, снятых Чаплином. Это культовый американский немой семейный фильм. «Малыш» знаменовал собой новый этап в восприятии искусства Чаплина критикой и широкой публикой, и теперь его открыто сравнивали с Диккенсом. Чарли создал чисто городскую историю наподобие «Оливера Твиста». Говорили, что «Малыш» стал предвестником наступления
О сходстве Чарльза Чаплина и Чарльза Диккенса говорили довольно часто. У обоих было одинокое и тяжелое детство, и оба открыто или тайно обвиняли в этом матерей. Однако оба были многим обязаны им… По словам знавших ее людей, Элизабет Диккенс, подобно Ханне Чаплин, обладала исключительным чувством смешного, а ее способность к подражанию была просто удивительна. И Чаплин, и Диккенс вышли из низов среднего класса, были честолюбивы и энергичны. Оба пережили безответную первую любовь, которая на многие годы принесла им страдания и одиночество. Оба достигли невероятной славы в очень молодом возрасте – Диккенс в 24 года, после выхода «Посмертных записок Пиквикского клуба», а Чаплин в 25 лет, благодаря комедиям студии Keystone.
Диккенс черпал свою силу в театральных традициях Лондона – он часто посещал маленькие театры, или «балаганы», которые были непосредственными предшественниками мюзик-холлов, где выступал юный Чаплин. Оба любили пантомиму – соответствующей эпохи. Оба были пропитаны тем, что можно назвать лондонским духом, в котором смешались фарс и чувствительность, мелодрама и пантомима. Старший сын Чаплина вспоминал, что отец очень любил «Оливера Твиста» и постоянно перечитывал эту книгу. В романе он как будто находил ключ к собственному прошлому. Это, в свою очередь, привело к тому, что фильм Чаплина о несчастливом детстве, «Малыш», как и «Новые времена» (Modern Times), стал наследником «Тяжелых времен» Диккенса. «Огни большого города» (City Lights), история о слепой цветочнице, которую спасает Бродяга, тоже типично диккенсовская по чувствительности и выразительности. Диккенс укрыл Лондон покрывалом комедии, пафоса и поэзии, и то же самое с жестоким городом в своих фильмах делает Чаплин.
Подобно Диккенсу, Чаплин был энергичным, безжалостным, властным. Оба Чарльза испытывали потребность управлять миром, который их окружал. Они почти по-военному командовали родными, и их часто обвиняли в диктаторстве и деспотизме. В обществе оба слыли веселыми и общительными людьми, но были подвержены внезапным и необъяснимым страхам. Будучи очень богатыми, оба боялись, что могут лишиться своего богатства. Они были очень похожи. Чаплина с полным на то основанием можно назвать истинным наследником Диккенса.
Даже в таких обстоятельствах Чарли думал о новом фильме. «Праздный класс» (The Idle Class) получился не таким проникновенным, как «Малыш», но двойная роль Чаплина, Бродяги и мужа, является источником тонкого юмора. Миллионер Чаплин, играющий маленького человека, уже ни тот и ни другой. Это очень изобретательная, если не сказать изощренная комедия. Когда богатый аристократ получает письмо с сообщением, что его бросила жена, он отворачивается от камеры и вытягивает руки, дрожа всем телом. Кажется, он обезумел от горя, но вот оставленный муж поворачивается, и зрители видят, что он энергично трясет шейкер для коктейлей.
Через шесть недель после начала съемок фильма в Соединенные Штаты приехала Ханна Чаплин. Ее сопровождал Том Харрингтон, но ни один из сыновей не встретил мать на острове Эллис[13].
«Значит, вы мать знаменитого Чарли?» – спросил ее чиновник иммиграционной службы. «Да, – ответила она. – А вы Иисус Христос?»
Чаплин много лет не видел мать, но она сразу узнала его. Он купил Ханне бунгало в долине Сан-Фернандо, недалеко от моря, где она жила под присмотром опытной медсестры. Хозяйством занималась нанятая супружеская пара. Гости находили Ханну вполне нормальной. Она пела песенки, вспоминала о своей жизни в Лондоне… Подобно сыну, Ханна Чаплин умела очень похоже изображать знакомых людей, а также сохранила свои навыки в шитье. Ей нравилось, когда ее сажали в машину и возили по магазинам. В таких ситуациях она была способна на экстравагантные поступки. Однажды Ханна вернулась домой с огромным отрезом яркого шелка, купленным просто так, без определенной цели, и Чарли заметил: «Бедняжка мечтала о таких вещах всю жизнь».
Впрочем, иногда она бывала не совсем в своем уме. Дочь Альфреда Ривза вспоминает случай, когда сознание Ханны ненадолго погрузилось в сумрак. «Однажды я сидела рядом с ней во время ланча и заметила шрам у нее на руке. «Бабушка, что это?» – спросила я. Она отдернула и убрала руку, после чего стала раскладывать вокруг себя кусочки хлеба, а затем прятать их в карманы. «Пойдемте со мной, бабушка», – сказала медсестра, миссис Кэри, и увела ее в другую комнату. Вернувшись, миссис Кэри рассказала, что шрам – это напоминание о работном доме. Мой вопрос спровоцировал мысли о тех днях, когда семья недоедала, и Ханна стала прятать хлеб для Сидни и Чарли».
Двое сыновей Чаплина вспоминали многочисленные истории, которые отец и дядя рассказывали им о бабушке. Однажды в универмаге Лос-Анджелеса она попросила продавца показать коричневые перчатки, цвета дерьма. Когда ей принести пару перчаток, Ханна покачала головой: «Нет, нет, это не цвет дерьма». Это перекликается с одним эпизодом из детства Сидни и Чарли, когда она назвала молодую женщину «леди дерьмо». В тех редких случаях, когда Ханна приезжала в гости к сыну, очевидцы рассказывали, что она танцевала, высоко поднимая юбку, и все видели, что она не носит нижнего белья.
Как-то раз, как вспоминал ее младший сын, ее повели в местный зоопарк, где к удивлению собравшейся публики самка страуса снесла яйцо. Чаплин рассказывал Мэй Ривз, одной из своих тогдашних любовниц, что сиделка его старой матери как раз и привела Ханну к вольеру. Смотритель дал посетительнице подержать яйцо, но та, думая, что это какой-то трюк, швырнула драгоценность зоопарка на землю и воскликнула: «Не нужно мне ваше яйцо!» В результате зоопарк Лос-Анджелеса лишился одного юного страуса.
Сам Чаплин редко навещал мать и возвращался от нее подавленным. Она напоминала Чарли о прошлом, о жизни, с которой он расстался. Его старший сын рассказывал, что отец не мог видеть ее, не расстраиваясь, причем это чувство было таким же острым, как физическая боль, и могло сохраняться несколько дней подряд, мешая сосредоточиться на работе. Вне всяких сомнений, Чарли считал достаточным оплачивать счета матери и следить за тем, чтобы она ни в чем не нуждалась и наслаждалась жизнью. Люди, которые видели их вместе, отмечали поразительное сходство между матерью и сыном – глаза, улыбка, жесты. Казалось, Ханна не подозревает о его огромной славе. Когда она пришла на студию и увидела сына в образе Бродяги, то заметила: «Чарли, я должна купить тебе новый костюм». На одной из фотографий Чаплин стоит на почтительном отдалении от матери, скрестив руки на груди…
Летом 1921 года Чарли приступил к съемкам следующего фильма для компании First National, который в конечном счете был назван «День получки» (Pay Day). Речь в нем идет о стройке и строителях. После первой же сцены работа застопорилась. В своих надиктованных репортеру мемуарах «Мое путешествие за границу» (My Trip Abroad) Чаплин вспоминал: «Я чувствовал себя очень усталым, слабым и подавленным. Я только что выздоровел после гриппа и пребывал в «безразличном» настроении… и мне постоянно угрожал нервный срыв из-за переутомления». Затем Чарли получил известие, что в Лондоне на экраны должен выйти «Малыш». Это стало стимулом, в котором он так нуждался. Чаплин думал о Лондоне, и присутствие матери – это уж точно – пробуждало в нем воспоминания. Он начал переписываться с Гербертом Дж. Уэллсом и с нетерпением ждал встречи с известным писателем. Но больше всего, конечно, Чаплина манил город его детства.
Он приостановил работу над картиной и попросил своего пресс-секретаря Карлайла Робинсона купить билеты. Поспешный отъезд удивил друзей и коллег, не говоря уже о сотрудниках студии. Чаплин покинул Лос-Анджелес 27 августа, провожаемый толпой голливудских почитателей. В Нью-Йорке его встретили Дуглас Фэрбенкс и Мэри Пикфорд, приехавшие туда на премьеру «Трех мушкетеров» (The Three Musketeers) Фреда Нибло. Дуглас сыграл в этом фильме д’Артаньяна. Появившийся на торжественном мероприятии Чаплин был поражен своей популярностью. Впоследствии Чарли вспоминал: «Я чувствовал, что меня куда-то тянут. Я посмотрел вниз. Женщина с парой ножниц отрезала кусок от моих брюк. Другая схватила мой галстук… С меня стягивали рубашку. От жилета отрывали пуговицы. Мне истоптали ноги. Поцарапали лицо». Затем толпа подняла его на руки и понесла в фойе кинотеатра.
3 сентября Чарли, Том Харрингтон и Карлайл Робинсон сели на пароход Olympic и покинули Нью-Йорк. Лайнер направлялся в Шербур, а затем в Лондон. Если Чаплин надеялся на борту немного отдохнуть от внимания публики, то его надежды не оправдались. За перемещениями Чарли внимательно следил специально нанятый фотограф с камерой, а во время его прогулок по палубе собиралась толпа пассажиров. Чаплина даже попросили дать концерт в пользу фонда помощи морякам, однако, к величайшему неудовольствию организаторов, он отказался. Многие пассажиры приводили знакомиться своих детей, но без костюма Бродяги Чарли выглядел немного обманщиком – вроде Санта-Клауса без бороды. В любом случае при общении с детьми Чаплин нервничал, понимая, что они «чувствуют неискренность».
Olympic причалил в Шербуре вечером 9 сентября. На судно хлынули репортеры и фотографы. Засыпанный вопросами на французском языке, Чаплин произнес короткую импровизированную речь. Он сказал: «Это мой первый отпуск за много лет, и такой долгожданный отпуск можно провести только в одном месте, дома. Поэтому я направляюсь в Лондон. Я хочу пройти по улицам, увидеть все многочисленные изменения, снова почувствовать атмосферу старого доброго Лондона». Он возвращался к своим корням, к источнику своего вдохновения.
11. Снова дома
Чарльз Чаплин ехал на поезде из Саутгемптона в Лондон. Толпа, встречавшая его в порту, была меньше, чем он ожидал, и он страдал, по его же выражению, от привкуса разочарования. Тем не менее заголовок одной из газет гласил: «ВОЗВРАЩЕНИЕ КОМИКА – СОБЫТИЕ, КОТОРОЕ МОЖЕТ ПОСПОРИТЬ С ДНЕМ ОБЪЯВЛЕНИЯ ПЕРЕМИРИЯ». Так оно и оказалось.
На вокзале Ватерлоо его встречали тысячи лондонцев. Послышался крик: «Вот он!» Кинохроника тех дней показывает Чарли в окружении полицейских, репортеров и фотографов. Толпа хлынула ему навстречу. «Вот он!», «Он тут, вот он!!», «Это он!!!». В «Моем путешествии за границу» Чаплин вспоминал: «Я разволновался. Это превосходило все мои ожидания. Я втайне наслаждался». Когда он с трудом пробивался через толпу людей, которые приветствовали его и махали руками, со всех сторон раздавались крики: «Молодец, Чарли!», «Чарли! Чарли!», «Вот он!», «Удачи, Чарли!», «Храни тебя Бог, Чарли!». Это был стихийный всплеск энтузиазма жителей города, ошеломивший Чаплина.
Добравшись до выхода из вокзала, он услышал звон церковных колоколов и увидел мелькающие в воздухе носовые платки и шляпы. Его подхватили на руки и посадили в лимузин, на подножках которого с каждой стороны стояли три полисмена. Сохранилась фотография Чаплина, который стоит в окружении моря кепок, котелков, канотье и украшенных цветами шляпок. Он произнес перед собравшимися короткую речь, естественно встреченную бурными аплодисментами, и только после этого автомобиль смог проехать к отелю Ritz. Отель заперли, чтобы толпа не ворвалась в холл. Чаплина с трудом протолкнули внутрь и поспешно отвели в номер.
Толпа снаружи выкрикивала его имя, и Чарли пришлось подойти к окну, откуда он махал рукой и посылал воздушные поцелуи. Затем взял букет роз и стал бросать их, по одной, людям внизу. Тут к нему в номер вошел полицейский. «Пожалуйста, мистер Чаплин, – сказал он. – Это очень мило, но не нужно ничего бросать. Вы станете причиной несчастного случая. Возникнет давка, и они поубивают друг друга». Чаплин столкнулся с совершенно новым явлением – или, скорее, создал его. На похороны Дэна Лино и Мэри Ллойд приходили толпы людей, но слава, создаваемая кино – новым искусством, не знала себе равных. Ни один человек еще не удостаивался такого восхищения и поклонения, которые обрушились на Чаплина, и он не был к этому подготовлен. И Чарли справлялся, как мог, – всю оставшуюся жизнь.
Как бы то ни было, его тянуло на улицы Южного Лондона, где он когда-то играл и начал работать. Чарли под благовидным предлогом избавился от сопровождающих и выскользнул из отеля через черный ход. На улице он поймал такси и попросил водителя отвезти его в Кеннингтон. К счастью, шофер его не узнал. Проезжая мимо мюзик-холла Canterbury сразу за мостом на Вестминстер-бридж-роуд, Чаплин увидел картину, знакомую ему с детства. Слепой нищий просил подаяние у стены. Он почти не изменился с тех пор, как Чаплин видел его в последний раз. Старик был символом безжалостного Лондона, который никогда не меняется, и в то же время противовесом истерии, сопровождавшей приезд Чарли. И Чаплин снова почувствовал реальность этого города, который вдохновлял его искусство.
Затем машина углубилась в переулки Кеннингтона, которые теперь для него были «другим миром». Тем не менее Чарли что-то узнавал, словно во сне. Наверное, теперь все казалось ему меньше – такое изменение перспективы усиливалось пребыванием на казавшихся бескрайними просторах Америки. Чарли увидел каменное корыто рядом с пабом, в котором часто умывался. Потом проехал мимо парикмахерской, где работал мальчишкой – намыливал щеки клиентам. Чаплин решил выйти из такси и пройтись по переулкам и улицам района.
На Ламбет-уолк к нему подошла девушка и спросила: «Чарли, ты меня не узнаешь?» Девчонкой она была служанкой в одном из домов, где сдавались меблированные комнаты. Здесь когда-то жил Чаплин… Она так и осталась в этом районе и, по словам самого Чарли, продолжала сопротивляться всем трудностям. Вскоре за ним уже следовала толпа местных жителей. Правда, они держались на почтительном расстоянии… Чаплин слышал их шепот: «Это он. Точно он».
Чарли вовсе не нравилось, что столько людей шло за ним по пятам, и он подошел к полицейскому. «Будьте добры, – попросил Чаплин. – Я обнаружил, что мое инкогнито раскрыли. Я Чарли Чаплин. Вас не затруднит найти мне такси?»
«Все в порядке, Чарли, – ответил страж порядка. – Эти люди не причинят вам вреда. Это лучшие люди в мире. Я с ними уже пятнадцать лет».
Здешние обитатели не хотели мешать ему, но теперь, когда Чаплин был уже не один, они осмелели. «Привет, Чарли!», «Храни тебя Бог, Чарли!», «Удачи, парень!». Вне всяких сомнений, они гордились тем, что он выходец из их родного района. Потом Чаплин вспоминал: «Маленькие ребятишки окружили меня, чтобы рассмотреть со всех сторон». Полицейский остановил такси, и Чаплин сел в машину. На обратном пути к отелю Ritz автомобиль проехал мимо Кеннингтонского парка, куда мать однажды приводила его и Сидни… Тогда они жили в работном доме. Такси миновало Кеннингтонгейт, где он когда-то назначил свидание Хетти Келли. Чаплин загрустил, потому что, приехав в Англию, узнал о ее смерти. Он попросил водителя остановиться и вышел. Чарли заглянул в паб Horns, где в детстве наблюдал за артистами мюзик-холла. Теперь наблюдали за ним, пока он пил кружку имбирного пива.
«Это он. Говорю тебе, он!» – «Перестань! Что ему тут делать?» Машина повезла Чаплина по Кеннингтон-роуд, к мосту, и он увидел Кеннингтон-кросс, где когда-то услышал двух уличных музыкантов. «Жимолость и пчела». Для него это было особое место.
Через два или три дня Чарли вернулся в родной район вместе с друзьями, которые тоже жили в отеле Ritz. Он снова погрузился в воспоминания. Он словно пытался открыть источник своего бытия, своей личности. Он узнал продавца помидоров, которого впервые увидел лет двадцать назад – тот стоял на том же самом месте. Тогда Чарли слушал, как продавец расхваливает свой товар, но теперь он молчал.
Затем Чаплин повел друзей на Поунэлл-террас. Здесь его мать снимала комнату под крышей. В этой комнате у нее впервые случился приступ безумия, и отсюда ее увезли в психиатрическую лечебницу. Возможно, как уже отмечалось выше, именно эту комнату Чаплин воссоздал в виде чердака Бродяги в «Малыше». Миссис Рейнольдс, солдатская вдова, которая жила здесь теперь, очень удивилась, когда вечером раздался стук в дверь. Карлайл Робинсон назвал имя Чаплина, и женщина с опаской открыла. По словам Робинсона, он увидел маленькую комнатку, освещенную масляной лампой. Это было узкое и низкое помещение с наклонным потолком и темными углами. Сам Чаплин, похоже, очень смущался и не знал, что сказать. Чарли просто оглядел комнату, в которой, как он поведал друзьям, когда вышел на улицу, они с Сидом цеплялись за жизнь, вместе со своей матерью. Миссис Рейнольдс пригласила его заходить еще, однако Чаплин, естественно, не вернулся. Он все уже увидел.
Чарли не терпелось познакомиться со знаменитостями, жившими в Лондоне. С Дж. М. Барри, автором «Питера Пэна», Чаплин встретился за ланчем в Garrick Club, где, как он пишет в «Моем путешествии за границу», смеялся над всем и не осмеливался говорить. Затем они весело провели вечер в квартире Барри. Чаплин приехал в Англию с желанием встретиться с Г. Дж. Уэллсом, и вскоре они стали приятелями. Трудно сказать, что они находили друг в друге. Сам Чаплин, похоже, этого не понимал. Он не знал, то ли Уэллс хотел узнать его поближе, то ли он Уэллса. Знаменитый писатель познакомил его со своей любовницей Ребеккой Уэст. Бекки называла Чарли милашкой… очень серьезным маленьким кокни с серьезной маленькой душой. Впоследствии Чаплин хвастался, что соблазнил ее.
Он также хотел быть представленным Томасу Берку, чей сборник рассказов «Ночи Лаймхауса» (Limehouse Nights) точнее всего совпадал с его видением мрачных сторон родного города. Встретившись в одиннадцать вечера, они шесть часов вдвоем бродили по улицам Восточного Лондона. Два раза, на Майл-энд и в Хокстоне, Чаплина узнавали. Их окружала толпа, из которой доносились крики: «Наш Чарли!» Но Берку показалось, что такая популярность вызывает у Чаплина не столько радость, сколько страх и растерянность. Он был совсем не похож на Бродягу, в нем не было ни одной черты маленького человека.
Берк был тихим и замкнутым, но весьма наблюдательным человеком. Он свидетельствует: «Чаплина не очень интересовали люди, как отдельные, так и все человечество… Думаю, глубоко его ничего не волнует». Он отмечал необыкновенную живость и энергичность Чарли, но если застать его врасплох, то можно заметить устало опущенные уголки рта и стальной взгляд. Берк сравнил Чаплина с бриллиантом или другим драгоценным камнем. А может быть, это кристалл льда. Сидящий перед ним «железный человек» ничем не напоминал одинокого и несчастного Бродягу. Возможно, именно поэтому Чаплин всегда говорил о своем герое в третьем лице – он. Берк также заметил: «В первую очередь Чарли актер. Он живет только в роли, а без нее теряется. И, поскольку он не может найти внутреннего Чаплина, в грустные моменты ему некуда идти, негде укрыться». О Чаплине написаны миллионы слов, но точнее этих, наверное, не было.
Капризы Чарли удивляли некоторых светских людей и известных личностей, с которыми он познакомился в Лондоне. Один из его английских друзей, Эдвард Ноблок, который написал сценарий к «Трем мушкетерам» Фреда Нибло, впоследствии отмечал: «…в Англии вся общественная система построена на пунктуальности и чувстве долга по отношению к другим, и его пренебрежение всеми этими правилами воспринималось с обидой. Боюсь, он очень вредил себе в глазах многих почитателей, опаздывая на встречи или не приходя вовсе».
Поделиться книгой: