Помоги проекту - поделись книгой:
Одоевцева мне писала именно о своем несогласии с Вами (т. е. Маковским). Но зачем Жорж подлизывается к этому надутому болвану?! Ведь статья была чушь совершенная, и притом с какой важностью! Я понимаю писать, что Буров – Лев Толстой, но Маковский хуже, и пусть бы помнил, что сказала ему о нем Ахматова. Помимо сего, я уязвлен, что всем другим Жорж пишет высоко-идеологические письма, а мне говорит, что в маразме, и если пишет, то о Фонде. Но это я, впрочем, пишу так, не всерьез. Кстати, о Фонде: я написал не только Полякову правая половина шести строк не читается, который там влиятелен. Но надо послать прошение дали такой грош, что в настроении печальном окончательно, но претензии на меня, что ни в «Новом журнале», ни в «Опытах» нет о ней рецензии. Будто я должен был позаботиться!
Кажется, новостей больше нет. Ожидаю приезда своего ангела, друга, мечты и утешения, но не знаю еще, приедет ли. А чувства мои двоятся, ибо утешение связано с расходами, сами понимаете. Ну, chere Madame et ami и мой знаменитый друг Жорж, на сем до свидания. Квартира моя – бон-бон и мне после Манчестера вдвойне нравится, даже шестой этаж ничего. Кроме того, я себе сейчас сготовил пшенную кашу, а там меня кормят рыбой и бараниной. Пожалуйста, напишите – еще сюда.
55. Г. В. Адамович – И. В. Одоевцевой
Дорогая и бесценная, chere Madame
Что это такое? «Усекновение Августа без продолжения и конца». Получил хвост письма, а начала нету. Где начало и что в нем сказано? Не знаю, например, пускать ли к Вам Иваска, буде он сюда приедет. И, может быть, вообще, было там что-нибудь важное?
Я узнавал об отелях в Ницце. Сейчас еще не совсем полно, но через неделю будет archi-plein358. У меня есть знакомый, совладелец отеля Эверест, где жил всегда Штейгер. Он разумно советует, чтобы Вы приехали в начале сентября. Тогда комнаты будут, и, кстати, в этом Эвересте есть комната с маленькой кухней. Я буду в Ницце sauf imprevu359 до 15 сентября, по крайней мере. Сейчас всюду надо брать полный пансион, и стоит это не меньше 2000 франков в день, да и то я искал для двух студентов из Англии и нашел за 2000 франков только до 1 августа, а потом дороже. По-моему, лучше всего в сентябре, в самом начале. Тогда и не так жарко, и можно комнату выбрать по вкусу. Моя хозяйка спит в ванне, да и ту собирается сдать, и тогда будет спать, очевидно, на плите.
Получил вчера письмо от Прегельши, с сообщением, что высылает мне для Вас 5000 франков. Как желаете – переслать их Вам или передать при радостном свидании? Могла бы, дура, послать прямо Вам. Кажется, Вы бы хорошо сделали, если бы поблагодарили Кодрянскую и ее, хотя бы по принципу «не плюй в колодец».
Относительно войны Маковский – Померанец, то я еще в своем уме и никаких третейских судов, лично, не желаю. Маковский меня уверял, что все подкопы Померанца – против меня, но я не верю, да мне и все равно. Померанец мне в связи с этим прислал очень милое письмо, на которое я столь же мило ответил. По-моему, он – человек без интриг и хитростей, да и зачем ему под меня подкапываться? К «Рифме» этой я отношения не имею и не намерен иметь. Но о третейском суде я сказал Маковскому: т. е. сказал, что если он хочет «бить Померанцеву морду», то лучше устроить суд и просить Зайцева быть председателем. Кстати, Зайцев, божья коровка, верно, откажется.
Ну, а о Оцупе писать долго, расскажу лично. Когда я его спросил, почему же, до его гневной статьи, он мне писал, что Диана просит передать, что «моя статья – жемчужина», он прищурился и процедил: – Ты не понял. Диана Александровна сказала – черная жемчужина!
Тут я не нашелся ничего ответить. А оказывается, черная жемчужина дороже белых.
В сущности, мне этого болвана жалко, как на старости лет всех людей на свете. Я бы ему написал об этом письмо, но уверен заранее, что ничего из этого не выйдет, и потому писать не буду. Относительно «Трех царей» не знаю, что это, но воображаю.
Амуры мои продолжаются и причиняют мне эмоции различные. Даже очень различные. Но хорошо, что есть эмоции. До свидания, Madame и Жорж. Если я к Вам приеду, или Вы сюда, то приготовьтесь увидеть старого сморчка, в какой я превратился внезапно, все после зимнего гриппа. Bon loisirs обоим. Как Жорж – лежит или ходит? Долго лежать в известном возрасте не хорошо, даже если хочется. Пусть встает непременно.
56. Г. В. Адамович – И. В. Одоевцевой
Chere petite Madame
Вот 5 тысяч. Спасибо за милое письмо и всякие сообщения. На Померанца я и не думаю сердиться. За что? Иваск пишет, что если и приедет, то в августе, да и то под вопросом. Получил сегодня письмо от старика Гласберга, что только я объяснил ему своей статьей поэзию Жоржа, а до этого он был согласен с собеседником Гуля насчет ссылки на каторжные работы360. Видите, какого я Вам приобрел поклонника! Я в настроении кислом, оттого пишу кратко. Разные на то причины, и сама немножко нездорова.
До свидания, bien chere amie и Жорж также. Пишите, пожалуйста, и не подражайте моему лаконизму и «великой суши».
57. Г. В. Адамович – И. В. Одоевцевой
Chere amie Madamotchka.
Пишу в сладком тумане дружеской встречи, еще не совсем рассеявшемся. Как и что у Вас? Очень был рад у Вас побывать, несмотря на болезнь Жоржа. Пусть прибодрится, он худ, конечно, но вид – ничего, и цвет лица, и все прочее361. У меня на это глаз острый. Не надо поддаваться болезни, это важнее всех лекарств. А Вы, Madame, меня до мозга костей поразили своей юностью. Годики ведь уже не столь маленькие, а вид с ума сводящий. Я даже, вернувшись, рассказывал вечером своему «ангелу», и он заинтересовался, т. к. предпочитает дам, а не девиц, которые кричат: «ах, пустите меня к маме!», как было со Спаржей362. Радио мне обещали присмотреть, тогда я Вам напишу. А газеты и журналы пришлю тоже. Стишок Ваш оценил и прочел дважды, но на Пиотровском увяз363. Почти Пушкин, но не совсем. Ну, вот – все. До свиданьица и примите всякие чувства, для обоих. Пожалуйста, не сохраняйте моих писем, а рвите, а то потомство скажет: был знаменитый критик, но идиот.
58. Г. В. Адамович – И. В. Одоевцевой
Дорогая душка Madame Приехал вчера и нашел Ваше письмо. Ехал долго, с приключениями в дороге, в Гренобле должен был ночевать и т. д. Здесь еще никого не видел, кроме Кантора. Сегодня увижу Кодрянскую и Цетлиншу. Нашел письмо от Померанца, который желает меня видеть, но, верно, для философских разговоров. Сейчас, par le meme courrier, я пишу Ермолову, который дружен с директором Gagny (я не могу ему сам написать, т. к. не могу никак вспомнить ни его имени, ни фамилии, но Ермолов мне это сообщит, да и сам поговорит). Как только что-нибудь узнаю, Вам сразу напишу. Я понимаю, что Вам в Hyferes не по себе, и даже больше. Насчет остановки в Нью-Йорке, я больше всего имею в виду Mme Nowburg (Ольга Жигалова)364, которая имеет там роскошную квартиру на Park Avenue. Она должна быть сейчас в Париже, и я с ней поговорю. Она – дама ничего, довольно дура и скуповата, но ввиду того что Вы – литература, думаю, будет даже рада. А если не она, так найдем другое. Кстати, Поляков до сих пор мне не ответил. Отчество Татаринова – Владимир Евгеньевич. О Жорже я напишу из Англии. Во-первых, напишу густо, а во-вторых, по-моему, будет вообще лучше, когда пройдет некоторое время и будет это «голос издалека», а не чепуха, вроде статьи Яконовского365. La mort demande du calme366, а не причитаний и «рева», как у Померанца367, по его рассказу. А где лучше написать? М. б., в Нью-Йорке?368 Напишите Ваше мнение. Конечно, Париж – это здесь, va, – но там больше понимающих людей, гораздо. Я сейчас в полном, полнейшем отупении, по разным причинам. (О чем Вы могли бы судить по моей статейке-каше о Тургеневе369. Впрочем, прочтя то, что было рядом, я решил, что моя каша все-таки лучше.) Насчет пальто и шляпы: пальто – когда-нибудь, как-нибудь, это не к спеху, а шляпу – ежели бы прислали посылочкой в надлежащей коробке, весьма одолжили бы! Только если пришлете, то сразу, как только получите письмо, а то посылки идут долго. Я уезжаю 2 октября, или au plus tard370 3-го. Простите, Madame, если это хлопотливо и трудно. Почему Вы не хотите мне написать о чем-то, что надо сказать le vive voix?371 Писем у меня никто не читает, и я все сейчас же уничтожаю. Если помру, будто никто никогда мне и не писал! Прокурора не обижайте, хотя дурак, что признался именно теперь.
Я очень хотел бы Вас видеть до Англии. С Прегельшей я увижусь на днях и постараюсь всячески ее для Вас использовать. Она приятна тем, что не говорит лишнего и обещает только то, что действительно сделает. On sait а quoi se tenir372. Целую Вас и ручки и буду ждать известий.
Приложение
Г. В. Иванов – М. А. Алданову
Многоуважаемый Марк Александрович.
Не скажу, чтобы мне было приятно беспокоить Вас. Вы знаете почему. Все-таки я это делаю…
Вы, конечно, слышали от Буниных и других людей о наших стесненных, мягко выражаясь, обстоятельствах. Я знаю, что Вы выразили желание выхлопотать нам помощь Литературного Фонда. Буду Вам за это, конечно, крайне признателен. К сожалению, как и два года тому назад, я бессилен «оправдаться» в поступках, которых не совершал. Если – по Толстому – нельзя писать о барыне, шедшей по Невскому, если эта барыня не существовала373, то еще затруднительней доказывать, что я не украл или не собирался украсть ее не существовавшей шубы. Я не служил у немцев, не доносил (на меня доносили, но это, как будто, другое дело), не напечатал с начала войны нигде ни на каком языке ни одной строчки, не имел не только немецких протекций, но и просто знакомств, чему одно из доказательств, что в 1943 году я был выброшен из собственного дома военными властями, а имущество мое сперва реквизировано, а затем уворовано ими же. Есть и другие веские доказательства моих «не», но долго обо всем писать.
Конечно, смешно было бы отрицать, что я в свое время не разделял некоторых надежд, затем разочарований тех же, что не только в эмиграции, но еще больше в России разделяли многие, очень многие. Но поскольку ни одной моей печатной строчки или одного публичного выступления – никто мне предъявить не может – это уже больше чтение мыслей или казнь за непочтительные разговоры в «Круге» бедного Фондами некого374. Таким образом, я по-прежнему остаюсь в том же положении пария или зачумленного, в каком находился два года тому назад, когда жена моя была тяжело больна и просила той же помощи… у того же Фонда…
Буду очень рад и крайне Вам благодарен, если Вам удастся на этот раз снять с нас «заклятье». Но скажу Вам откровенно, что наше нынешнее положение не таково, чтобы такая помощь, если даже будет учтено, что два года мы не получали ничего – могла бы нас серьезно выручить.
Как бы Вам сказать?.. Когда-то наш общий друг, покойная Лулу375, рассказала мне о решении (будто бы) принятом Вами на случай, если Ваш дебют как романиста не удастся материально, не даст Вам возможности жить. Возможно, что Лулу преувеличивала, возможно, что преувеличивали Вы. Я не преувеличиваю. Мы должны иметь возможность жить литературой, никакой другой малейшей возможности у нас нет.
И вот я обращаюсь к Вам с просьбой прочесть новую книгу376 моей жены и дать о ней отзыв такой, какого, по Вашему мнению, книга заслуживает. Для американского и английского издания Ваш отзыв – Вы сами знаете – имеет огромное значение.
Не буду больше обременять Вас чтением и без того затянувшегося письма. Хочу только прибавить, что я обращаюсь сейчас не к «Марку Александровичу», былые дружеские отношения с которым волей судьбы (и клеветы) оборвались, а к русскому писателю Алданову. Это может сделать каждый, даже незнакомый человек. Достаточно знать Ваше безукоризненное джентльменство – и житейское, и литературное.
P. S. Я бы с удовольствием привез рукопись в Ниццу, но в настоящее время поездка туда для меня – непосильный расход. Нельзя ли передать ее Вам в Ваше ближайшее посещение Ивана Алексеевича Бунина?
М. А. Алданов – Г. В. Иванову
Многоуважаемый Георгий Владимирович.
Получил сегодня Ваше письмо от 6-го. Разрешите ответить Вам с полной откровенностью.
Вам отлично известно, что я Вас (как и никого другого) ни в чем не «изобличал» и не обвинял. Наши прежние дружественные отношения стали невозможны по причинам от меня не зависящим. Насколько мне известно, никто Вас не обвинял в том, что Вы «служили» у немцев, «доносили» им или печатались в их изданиях. Опять-таки, насколько мне известно, говорили только, что Вы числились в Сургучевском союзе377. Вполне возможно, что это неправда. Но Вы сами пишете: «Конечно, смешно было бы отрицать, что я в свое время не разделял некоторых надежд, затем разочарований, тех, что не только в эмиграции, но еще больше в России, разделяли многие, очень многие». Как же между Вами и мной могли бы остаться или возобновиться прежние дружественные отношения? У Вас немцы замучили «только» некоторых друзей. У меня они замучили ближайших родных. Отлично знаю, что Ваши надежды, а потом разочарования разделяли очень многие. Могу только сказать, что у меня не осталось добрых отношений с теми из этих многих, с кем такие отношения у меня были. Я остался (еще больше, чем прежде) в дружбе с Буниным, с Адамовичем (называю только их), так как у них никогда не было и следов этих надежд. Не думаю, следовательно, чтобы Вы имели право на меня пенять. Мне говорили из разных источников, совершенно между собой не связанных и тем не менее повторявших это в тождественных выражениях, что Вы весьма пренебрежительно отзываетесь обо мне как о писателе. Поверьте, это никак не могло бы повлечь за собой прекращение наших добрых отношений. Я Вас высоко ставлю как поэта, но Вы имеете полное право меня как писателя ни в грош не ставить, тем более что Вы этого не печатали и что Вы вообще мало кого в литературе цените и признаете. Наши дружественные отношения кончились из-за вышеупомянутых Ваших настроений, о которых в Нью-Йорке говорилось, и еще по одной личной причине. В письме ко мне в Америку Вы написали, что «клевета Полонского378» заставила Вас и т. д. (помнится, печататься в «Патриоте»379). Если бы и в самом деле Полонский что-либо сообщил о Вас в Нью-Йорк, то Вы не имели бы права писать об его «клевете» МНЕ, так как он женат на моей сестре. В действительности же Полонский о Вас ни мне, ни другим НЕ ПИСАЛ НИ ОДНОГО СЛОВА. Писали о Вас другим другие, а мне о Вас никто ничего не писал вообще.
Прекращение наших дружественных отношений не мешает мне быть готовым к тем услугам Вам, которые я оказать могу. Не так давно в Париже Вы мне написали, что хотели бы моей помощи в получении посылки Фонда. Как Вам известно, я тотчас послал пневматик Недошивиной и сообщил об этом Вам. Через шесть недель я буду в Нью-Йорке и лично поддержу ходатайство о помощи Вам в Фонде: только позавчера я получил скрестившееся с моим письмо Николаевского380, – он мне сообщает, что касса Фонда сейчас совершенно пуста и что они надеются весной ее пополнить. Не скрою от Вас, я ходатайствовал из Франции о помощи слишком большому числу людей, и поэтому мои ходатайства очень там обесценились и теперь выполняется одно из трех или четырех. Было бы хорошо, если бы о Вас Фонду написал (Зензинову381) какой-либо еще не «использованный» в Фонде другими известный человек. А я там еще устно поддержу, обещаю это Вам твердо, никак не гарантируя, что Президиум Фонда удовлетворит просьбы.
Теперь книга Ирины Владимировны. Я как раз на днях говорил и Бунину, и Даманской, что мой издатель Скрибнер НЕ принял двух книг очень известных лиц, которых я ему рекомендовал, и даже был не слишком любезен, и у меня с ним теперь холодок. Из других американских издателей я еще знаю Кнопфа, который прежде издавал меня (и Бунина). Он не очень любит русских эмигрантов вообще. Поверьте моему опыту: рекомендация моя не может сама по себе иметь значения. Нет такого писателя, который не мог бы получить рекомендации от другого писателя, и американские издатели прекрасно это знают и на такие рекомендации не обращают внимания. Если рукопись неизвестного им автора представляется им по-английски, они читают ее сами со своими «эдиторами» (редакторами). Если она сдается им по-французски или по-немецки, то они ее дают для чтения «ридерам», которые получают жалованье и обязаны высказывать обоснованное суждение. Русские же «ридеры» есть только у некоторых издателей, как Гарнер и Макмиллан. Другие почти всегда требуют от русских авторов представления рукописи (или хотя бы части ее) в переводе. У Ирины Владимировны есть французский перевод, его и надо представить. Мой совет – всегда это делать через агента, как я и делал. В случае принятия романа комиссия агента всегда окупается, так как он выговаривает обычно лучшие условия, чем автор. В случае отказа он не получает ничего. Я очень доволен своим нынешним агентом М. А. Гофманом382 (теперь 75, rue Caumarlin, Paris). У него большие связи и в Америке, и в Англии. Советую Ирине Владимировне через агента послать французский перевод в Америку и непременно приложить лестные английские рецензии о прежних ее книгах. Она может, конечно, сослаться и на меня: если тот или иной издатель ко мне обратится, я искренне скажу то, что думаю об ее таланте. Но именно поэтому я не могу читать ее рукопись. По двум причинам:
Вполне возможно ведь, что именно этот роман мне не так понравится или понравится, но покажется не обещающим успеха в Соединенных Штатах. Между тем если я его не прочту, то добросовестно скажу свое мнение об ее прежних вещах, гораздо меньше ответственность, если говоришь о писателе вообще, а не о предлагаемой книге: книга всегда может не иметь успеха, даже превосходная, – издатель же тогда не может обвинять того, кто дал рекомендацию.
Мне тяжело слышать, что Вы находитесь в таком трудном материальном положении. Я слышал, что Ирина Владимировна имеет немалый успех в кинематографе383. Думаю, что от парижских кинематографических деятелей, хорошо ее знающих и ценящих, много легче получить аванс, чем у американских издателей, которые по общему правилу не только аванс, но и ответ дают очень нескоро. Знаю по себе.
Поделиться книгой: