Главный секрет
Как известно, наши истошные призывы к мировой революции, наши надежды на ее скорую победу во всем мире, или по меньшей мере в Европе, не оправдались. Никто не последовал примеру новой России. И тем не менее в тяжелейшем для нее 1919 году Ленин упрямо твердил, что он «поставил всемирную диктатуру пролетариата и всемирную революцию выше всяких национальных жертв». В том же году он создает Коминтерн, который провозглашает себя Всемирной коммунистической партией и ставит своей целью создание Мировой советской социалистической республики. Так идея мировой революции обретает как бы новое дыхание, ведь теперь за ней стоит такая могучая сила, как Советская Россия. Именно с этой поры ее граждане на долгие десятилетия обрекаются во имя мировой революции на полунищенский и полурабский образ жизни. Ведь сам Ленин раз и навсегда поставил эту цель «выше всяких национальных жертв». Как только эта антинародная политика большевиков начала осуществляться, оказалось, что для многих миллионов советских граждан она принесла не полурабское, а самое настоящее рабское ярмо.
Вспомним несколько исторических фактов.
В ходе Нюрнбергского процесса над главными сподвижниками Гитлера одним из основных обвинений было использование нацистским режимом рабского труда захваченных во время войны иностранцев, в том числе и советских граждан. В этом своем преступлении фюрер просто копировал действия Сталина. Правда, Гитлер загнал в концлагеря не своих соотечественников, как это сделал Сталин, а граждан оккупированных земель. Если бы Гитлер сделал в лагерях рабами своих подданных, то нацистским лидерам в Нюрнберге, наверное, могли бы предъявить на одно обвинение меньше. Ведь Сталина до сих пор никто официально не осудил за введение в СССР рабовладельческих порядков, не осудили его за это даже в нашей стране!
Изначально советский ГУЛАГ, основанный еще Лениным, служил для уничтожения «классовых врагов», укрепления тирании и устрашения собственного народа. Но вскоре прибавилась новая функция: концлагеря превратились в неисчерпаемый источник рабочей силы. Бесплатной, рабской силы. Можно вспомнить, что сразу после революции 1917 года Троцкий предлагал создать в масштабах всей страны многомиллионную трудовую армию с обязательной мобилизацией и жесточайшей военной дисциплиной. Чем не зачаток рабовладельческой системы! Но Сталин пошел в этом деле дальше.
Стоит сегодня оглянуться назад и вспомнить теперь уже доступные нам исторические факты, как откроется удивительная картина – абсолютно параллельное развитие в нашей стране ее экономики (в основном – военно-промышленного комплекса!) и ее ГУЛАГа. Причем последнему была отведена роль паровоза. Не зная законов экономики, не умея ею управлять, Сталин решил по-своему взнуздать ее и в несколько лет вооружить страну до зубов за счет применения рабского труда заключенных.
В 1928 году, перед развертыванием у нас индустриализации и коллективизации, Совет народных комиссаров рассмотрел положение дел в ГУЛАГе и нашел, что карательная политика государства отстает от его задач. Было принято постановление ужесточить лагерный режим и, главное, «считать необходимым расширение емкости трудовых колоний» (так тогда назывались концлагеря). По всей стране началось их ускоренное строительство и одновременно начались массовые аресты с целью «расширения емкости» лагерей. Например, в одном из самых первых советских концлагерей, на Соловках, было в 1923 году три тысячи заключенных, а в 30-м их стало 50 тысяч. По всей стране счет узникам пошел на сотни тысяч, а с 30-х годов – на миллионы.
Что же случилось? Новая революция? Нет, она давно свершилась. Закончилась также и Гражданская война. По какой же причине вдруг обнаружилось столько врагов у советской власти? Причина одна – упомянутое выше постановление Совнаркома от 1928 года. Финансовых средств на дальнейшее развитие страны и ее ВПК у государства не было, работать за нищенскую зарплату, причем в адских условиях, добровольно никто не хотел. Но ведь кто-то должен был строить уже запланированные военные заводы, каналы, железные и шоссейные дороги, электростанции, промышленные предприятия самого разного назначения, работать на шахтах, нефтяных и других месторождениях, на стремительно разрастающихся лесоповалах (источник валюты!)…
Возьмите любую большую стройку в СССР: начиная с 30-х годов, около нее тут же появлялись концлагеря. Так, в 1931 году был сформирован огромный комплекс концлагерей – БелБалтЛаг для сооружения гигантского канала. В том же году был создан и Северо-Уральский филиал ГУЛАГа, который вскоре разросся и разделился на два самостоятельных объединения лагерей – СевУралЛаг и СоликамЛаг. И пошло-поехало!.. От необозримого УхтПечерЛага отпочковались Ухтинское, Печерское, Интинское и Воркутинское отделения. Каждое из них состояло из нескольких огромных лагерей, все они строили промышленные объекты. Архипелаг ГУЛАГ быстро перешагнул Урал, распространился по всей Сибири и обжил также необъятный Дальний Восток.
Известно, что раб всегда представлял для хозяина определенную ценность, зачастую немалую, денег стоил в конце концов. У нас же с советскими рабами, своими же соотечественниками, никто не считался, они были вне закона, во власти абсолютного произвола. ГУЛАГ знал, что жалеть их нечего, недостатка в них не было! Вот что пишет А. Солженицын о строительстве Беломорско-Балтийского канала:
Работавший на строительстве этого канала прорабом Д. Витковский вспоминает:
А в середине 30-х годов развернулось строительство канала Москва–Волга, там объем работ в семь раз превышал их объем на Беломорканале. Сколько же там полегло заключенных?!
С начала 30-х годов ГУЛАГ заработал с таким размахом, каким не могло похвастаться ни одно союзное министерство. Именно в рабовладельческой системе ГУЛАГа заключался секрет «успешного построения социализма в одной отдельно взятой стране», о чем торжественно объявил Сталин в середине 30-х годов. Совершенно ясно, что он имел в виду под такого рода социализмом: конгломерат, в который входили карательные органы, номенклатура и ГУЛАГ (в качестве основной производительной силы!).
Рабский труд в лагерях и крепостной труд в колхозах составили две главные опоры сталинской диктатуры, а третьей ее опорой стал страх перед лицом массового террора. А. Солженицын свидетельствует о том времени:
Именно Сталин был инициатором и организатором советской рабовладельческой системы, при которой миллионы заключенных использовались многие годы на так называемых «великих стройках коммунизма». Кстати, термин этот изобретен Сталиным. Известно, что он в 1947 году попросил сообщить ему о количестве заключенных в стране. Ознакомившись со статистикой, объявил: «Мало. Мы должны решать проблему кадров. Промышленности нужны люди». В государственных и партийных архивах, которые дошли до нас, хранится много документов, подобных этой директивной сталинской записке, это требования самых разных министерств и ведомств на столько-то тысяч (или десятков тысяч) заключенных в качестве рабочей силы. По форме это обычные повседневные, привычные запросы, словно прораб выписывает стройматериалы…
Еще в 1928 году (напомним снова, еще раз – с началом индустриализации и коллективизации!) заместитель наркома рабоче-крестьянской инспекции РСФСР Н. Янсон направил Сталину письмо, в котором излагались предложения о массовом применении труда заключенных по всей стране, особенно в отдаленных районах. Для начала стали разворачивать концлагеря на один миллион человек. В тексте записки Сталину они названы… «экспериментальной емкостью». Разумеется, Сталин одобрил предложения Янсона и сделал его наркомом юстиции. Дело пошло! Например, экспорт деловой древесины увеличился с одного миллиона кубометров в 1928 году до шести миллионов кубометров ежегодно в начале 30-х годов.
С началом коллективизации в 30-е годы начались так называемое раскулачивание крестьян и массовая высылка миллионов сельских тружеников в дальние районы страны, их окрестили «спецпереселенцами» и причислили, разумеется, к ГУЛАГу. Распределением их рабского труда ведала специальная комиссия Совнаркома под руководством А. Андреева, ближайшего соратника Сталина. Вот, например, протокол ее заседания от 30 июля 1931 года:
Так только на одном заседании определяют в рабство не десятки тысяч людей, а десятки тысяч семей! О многом говорит отрывок из этого страшного протокола, например, о ставшем системой авральном порядке гигантских работ, причем без создания на месте должной инфраструктуры, которая могла бы хотя бы минимально обеспечить самые элементарные условия жизни подневольным труженикам. С того самого времени и на все десятилетия большевистского господства у нас просто разучились обходиться без рабского труда. Потому что власть всегда была занята только одним – она спешила! Куда? Все туда же – к созданию такого военно-промышленного комплекса, который обеспечил бы расползание большевизма по всей планете.
В годы перестройки, когда к нам пришла гласность, судьба подсунула мне удивительную встречу, которая лишний раз убедила меня в достоверности того, о чем говорится выше. Ко мне в редакцию журнала «Огонек» позвонил мой старинный приятель гроссмейстер Д. Бронштейн и попросил принять «одного интересного человека». «Поговори с ним, не пожалеешь, – заключил он и добавил: „Он, кстати, автор нескольких прекрасных книг о шахматах“. К этой игре я был неравнодушен, потому и появился вскоре в моем кабинете Борис Самойлович Вайнштейн. Ему было уже за восемьдесят, но голова у него работала превосходно, держался он прямо и бодро и оказался интереснейшим собеседником. Но мудрый Бронштейн прислал его ко мне не из-за шахмат. Оказалось, что Вайнштейн много лет работал рука об руку с самим Берией! Шахматы у Бориса Самойловича все-таки были его хобби, а вообще он оказался доктором экономических наук, крупным специалистом в своей области. Вайнштейн в 30-е и 40-е годы возглавлял сектор капитального строительства, потом – плановый отдел НКВД, был заместителем начальника Главоборонстроя (тоже под началом у Берии). То есть он годами сидел в том самом месте, которое можно было бы назвать экономическим мозгом ГУЛАГа, входившего в НКВД, общую карательную систему страны. Тогда в ней работали десятки миллионов человек (сотрудников и заключенных). Именно под Берией официально находился не только весь этот немыслимо огромный аппарат, но и весь наш тоже необъятный военно-промышленный комплекс, вся его неисчислимая рабочая сила, в том числе и лагерные рабы. Никогда еще в мире не существовала такая гигантская строительная и промышленная империя и одновременно – карательная машина. Так вот и получилось, что Сталин доверил своему главному палачу и главное средство к достижению мирового господства под знаменем свободной пролетарской революции! Какая злая ирония судьбы!
В своей повседневной работе Вайнштейн постоянно соприкасался со своим страшным шефом, и тот ценил его. Естественно, я попробовал разговорить Бориса Самойловича, уговаривал его написать для журнала свои воспоминания. Он и сам пришел ко мне примерно с той же мыслью. Он рассказал мне о том фантастическом размахе промышленных, строительных и научных (помните «шарашки», о которых писал Солженицын?) работ, какими занималось самое большое в мире карательное ведомство. НКВД и ГУЛАГ вместе стали государством в государстве, начали вообще подменять собой советскую власть, вернее – выражать ее в самой точной форме. Вайнштейн вспоминал такую шутку своего шефа: «Ты, Вайнштейн, хороший работник, но если бы ты лет шесть провел в лагерях, то работал бы еще лучше». Мы договорились с Борисом Самойловичем, что он напишет воспоминания для «Огонька», но вскоре, в августе 1991 года, произошел известный путч, который, думаю, как-то повлиял на Вайнштейна, и он больше ко мне не заходил.
Первые школьные буквари, изданные после Октябрьской революции, открывались такими фразами: «Мы не рабы. Рабы не мы». Засевшие за буквари миллионы детей и взрослых стали рабами. И сегодня, в XXI веке, из нас все еще надо выдавливать раба. Какая зловещая шутка истории!..
Рабский труд был не единственным непременным условием превращения страны в сплошную военную машину, готовую к агрессивной войне. Другим не менее решающим средством той же политики милитаризации было заведенное большевиками раз и навсегда нищенское положение подавляющего большинства населения СССР. Почти все усилия рабочих и крестьян уходили на создание пушек, танков, самолетов, военных кораблей и содержание огромной армии. Повторяем, что, согласно официальной пропаганде, весь советский народ должен был, не щадя своих сил и не считаясь ни с какими трудностями, поддерживать милитаристскую политику властей во имя пролетарского интернационализма, то есть делать все возможное и невозможное для оказания помощи угнетенным зарубежным трудящимся, братьям по классу, для освобождения их от капиталистического рабства. Тот факт, что советские рабочие и крестьяне жили во много раз хуже своих зарубежных собратьев (как, собственно, и в наши дни, уже в XXI веке), был в СССР величайшей тайной, государственным секретом. Даже малейший намек на подобные соображения считался антисоветской пропагандой и карался по закону многолетним заключением в страшных сталинских концлагерях.
Да, в добавление к рабскому труду и нищенскому образу жизни в людях прочно поселился страх перед карательными органами, которые по своим масштабам стали государством в государстве или же, если хотите, государством над государством. Кстати, на содержание этого огромного репрессивного аппарата тоже уходили немалые усилия рабочих и крестьян, забитых до полного безмолвия не только воплями о грядущем всемирном коммунизме и святом интернационализме, но и массовым террором. По официальным данным, представленным в 1956 году, после XX съезда партии, в комиссию Президиума ЦК КПСС, только с января 1935 года по июнь 1941 года было репрессировано 19 миллионов 840 тысяч советских граждан, из них семь миллионов было расстреляно, а большинство из тех, кто избежал казни, погибли в лагерях. Эта цифра, более 19 миллионов жертв репрессий, нуждается в комментариях. Во-первых, она, как видим, относится только к периоду с 1935 года по 1941-й. А до 1935-го? А после 1941-го? Именно после 1941 года, особенно после победы над Германией в 1945 году, потекли в ГУЛАГ миллионы наших бывших военнопленных, которых Сталин объявил изменниками родины. Ту же участь разделили и многие из нескольких миллионов наших граждан, угнанных немцами в рабство. Миллионные жертвы ГУЛАГа не могут не наводить на мысль о том, сколько же нашему народу надо было трудиться, чтобы прокормить всех стукачей, палачей, охранников, следователей, судей, прокуроров…
В огромной стране, осененной знаменем пролетарского интернационализма, все, кроме правящей верхушки, были обречены на подневольное существование. Десятки миллионов советских колхозников жили как бы при феодальном строе, на положении бесправных земледельцев, можно сказать, крепостных. У них не было паспортов, и они не могли покидать своих колхозов, где их тяжкий труд едва оплачивался натурой. Секрет их выживания заключался в том, что колхозные семьи имели крохотные приусадебные участки, где выращивали для себя подножный корм, без которого были бы просто обречены на вымирание. В такое положение они попали в результате насильственной коллективизации, которая прошла по всей стране губительной чумой. Известный ученый Р. Конквист, автор книги «Большой террор», пишет: «Число погибших в войне Сталина против крестьян в одной-единственной стране было больше, чем общее число погибших во всех странах, участвовавших в Первой мировой войне».
Примечательно, что Гитлер, в отличие от Сталина, не ограбил своих крестьян, а торжественно провозгласил их «вечно живой основой немецкой нации». Кстати, мало кто у нас знает о том, что немецкие оккупанты нашли вполне приемлемой для себя колхозную систему и она сохранялась при них. Правда, у нас они ее для своей страны не позаимствовали, так же как не погубили у себя частную собственность и рыночную экономику. Потому, придя к власти в 1933 году, Гитлер сумел за пять лет создать в Германии такую промышленность и армию, что едва не одолел своих могучих противников во Второй мировой войне.
Известный советский дипломат В. Бережков, бывший личный переводчик Сталина, писал в своих воспоминаниях:
«Германия, развивая экономику, в том числе благодаря предоставляемым Западом кредитам, поднимала жизненный уровень населения. Запад же шел навстречу Германии потому, что Гитлер не уничтожал капитализм. Именно поэтому западные политики полагали, что фашизм менее опасен, чем большевизм. У них был такой козырь – нацисты присвоили самому первому капиталисту Германии, ее пушечному королю Густаву Круппу, звание Героя труда. Значит, ценят, уважают. В те годы рядовой немец жил значительно лучше, чем рядовой советский человек».
Потому немцы и не прислушались к призывам из Москвы устроить у себя социалистическую революцию по нашему образцу, а пошли за фюрером, несмотря на его бредовые расистские идеи.
О чем писали и говорили
О той же страшной эпохе газета «Московский комсомолец» уже в наше время писала: «Министр Игнатьев передал Сталину отчет: людей, находящихся в лагерях, – двенадцать миллионов; крестьян, членов семей врагов народа (ЧСВИ), – двадцать миллионов; лишенных паспортов – сорок два миллиона». Смысл этой цитаты раскрывается в «Неделе» за 1988 год:
О характере и режиссуре так называемых показательных судебных процессов над врагами народа в 30-е годы (их стенограммы публиковались в печати, а в зале заседаний присутствовала специально отобранная публика) рассказал в своих воспоминаниях Д. Ортенберг, которого никак не причислишь к либерально настроенным гражданам. Он был генерал-майором, главным редакторам газеты «Красная звезда» в годы войны и остался приверженцем весьма консервативных взглядов до конца своей жизни. Тем не менее даже он был вынужден в своей книге, вышедшей в 1995 году, признать:
А вот как описывает обстановку тех лет Л. Чуковская (дочь К. И. Чуковского) в своем дневнике, опубликованном в 1989 году:
И еще одно свидетельство. Оно принадлежит писателю Вячеславу Кондратьеву, всегда предельно искреннему в жизни и своем творчестве:
Летом 1932 года Б. Пастернак был на Урале и увидел там эшелоны так называемых раскулаченных крестьян. Он вспоминал: «То, что я там увидел, нельзя выразить никакими словами. Это было такое нечеловеческое, невообразимое горе, такое страшное бедствие, что оно становилось уже как бы абстрактным, не укладывалось в границы сознания. Я заболел. Целый год не мог спать». Именно там, под Свердловском, как свидетельствовал сам Пастернак, он написал много кусков будущего «Доктора Живаго». Написал не о сталинском терроре против крестьян, просто увиденное заставило его вплотную приступить к роману, который затем получил всемирную известность.
К концу прошлого века приобрел у нас широчайшую популярность безвременно ушедший из жизни писатель Венедикт Ерофеев, автор книги «Москва–Петушки». Он всегда чурался политики, но был близок к жизни народа и называл советский строй «самой высшей и самой массовой формой рабства».
«Гренада моя…»
Точно так же, как Ленин и Троцкий, бешено стремился к мировому большевистскому господству и Сталин, оказавшийся в этом смысле их самым верным учеником и продолжателем. Принимая эту эстафету от Ленина, он в 1924 году провозгласил: «Победа пролетарской революции в капиталистических странах является кровным интересом трудящихся СССР». В сталинском «Кратком курсе истории Коммунистической партии» (аналог гитлеровской «Моей борьбы») этот тезис разъясняется весьма популярно, он трактуется «как установка партии, как закон партии, обязательный для всех членов партии».
Кроме этой главной заботы, были у Сталина и другие. На первый взгляд, о них здесь не следовало бы упоминать, но все дело в том, что в дальнейших наших рассуждениях именно эти заботы приведут нас снова к основной теме – мировой коммунистической агрессии, исходящей от Советского Союза.
Летом 1933 года Сталин волей-неволей вспомнил о своих родительских обязанностях. В конце 1932 года он неожиданно овдовел и теперь лишний раз ощутил отсутствие в своем доме жены, матери двоих детей, Василия и Светланы, воспитанием которых она занималась безраздельно. И вот пришла пора отдавать в школу дочь. Казалось бы, какие сложности для ее всемогущего отца? А он при мысли о школе забеспокоился, словно простой смертный. Дело было в том, что Василий уже пятый год учился в школе и не радовал отца ни хорошей успеваемостью, ни приличным поведением. Рос оболтусом, что сам отец, в отличие от многих родителей, попавших в такое же положение, прекрасно осознавал, тому имеется немало свидетельств. Светлана же, наоборот, еще до школы была нежным, разумным и удивительно способным ребенком, любимицей отца, и он не мог себе позволить, чтобы у нее школьная жизнь не заладилась, как это случилось у Василия.
Как бы решил эту проблему какой-нибудь другой вождь с неограниченными возможностями? Переложил бы эту заботу на плечи своего министра образования? У Сталина голова работала иначе. Он доверил это важное дело Карлу Викторовичу Паукеру, своему личному охраннику. Поручил ему найти в Москве самую лучшую школу, определить туда Светлану и заодно перевести туда же Василия из его школы. Примечательно, что, пока не пришло время учиться Светлане, Сталин и не подумал о таком варианте для сына. Паукер служил охранником с 1918 года, знал все ходы и выходы и вскоре доложил своему хозяину о выполнении приказа. Он нашел школу № 25 в самом центре Москвы, в Старопименовском переулке, между площадями Пушкина и Маяковского.
С предложением Паукера вождь согласился. Но просто семейной эта история не осталась. Безграничная диктатура Сталина придавала любому его решению такой резонанс и силу, такой масштаб, которые распространялись на множество самых разных дел и людей. Это – закон диктатуры. Чем она сильнее, тем он вернее. А при той тирании, которая тогда царила, закон этот становился абсолютным. Раздражение Сталина на нерадивого сына и его любовь к дочери сказались не только на судьбе столичной школы № 25. Проявившаяся вдруг заинтересованность вождя в обучении своих детей привела к многочисленным последствиям в жизни всей страны и многих ее граждан, не подозревавших о поручении Сталина своему охраннику. Об этих последствиях (в основном в плане обсуждаемой нами главной темы) речь пойдет впереди, а пока упомяну о том, как все это сказалось на моей судьбе и сделало меня невольным свидетелем многих немаловажных событий, о которых до сего времени подавляющему большинству моих современников ничего не известно.
С приходом Светланы и Василия в ту школу она быстро превратилась в учебное заведение наподобие знаменитого пушкинского Царскосельского лицея. Вместе с другими детьми советской элиты туда попал и я (среди них были Василий и Светлана Сталины, С. Молотова, С. Берия, В. Маленкова, Л. Булганин, внучки Горького и др.). Со Светланой мы были ровесники, так что общение с ней было самым непосредственным, ежедневным. То, что я вырос в таком специфическом окружении, сказалось на моей жизни. Достаточно упомянуть, что я написал около тридцати публицистических книг, но даже вышедшая уже в 2002 году моя книга «Сталин, Гитлер и мы» все равно уходит своими корнями в мое детство, в лицейские годы, прошедшие в школе, которая официально называлась 25-й образцовой.
С течением времени оказалось, что Сталин не просто определил в нее своих детей, но и самым активным образом лично взялся за школьную реформу, хотя, понятно, что у него хватало других, более важных, дел. Кстати, в то время школа очень нуждалась в переменах к лучшему, особенно в деле организации учебного процесса. Когда школьные проблемы обсуждались на Политбюро, Сталин принимал в этом деле личное участие, сам, например, сделал доклад об учебных программах. Он решительно выступал в защиту традиционных академических дисциплин и за единообразие в преподавании. Примечательно, что в решениях ЦК партии по школе, принятом в тридцатые годы, видна рука Сталина, его резкий и жесткий стиль, его фразеология. Нет сомнения в том, что побудительным толчком к такой активности вождя в этой специфической сфере стало его беспокойство за своих школьников, Василия и Светлану. Вот такой пример. В ноябре 1935 года уроки в нашей школе продлили на пять минут каждый, то есть урок стал длиться не 45, а 50 минут. Нас, учеников, это, разумеется, не обрадовало. Светлана пожаловалась отцу, и тут же ЦК партии отменил это распоряжение.
Пока Светлана была школьницей, у нее с отцом были удивительно нежные и доверительные отношения. Он всегда аккуратно, почему-то крупными буквами лично расписывался каждую неделю в ее школьном дневнике, в котором стояли одни пятерки, причем более чем заслуженные, без каких-либо натяжек. Кстати, дневник Василия такие оценки вообще никогда не украшали. Он и в лицее продолжал безобразничать и плохо учился. Любопытно, что Сталин вообще перестал заниматься школьными проблемами, как только Светлана окончила наш лицей. То есть он для вождя был своего рода как бы учебным полигоном для подготовки нужной ему смены – будущих завоевателей всего мира! Под таким углом зрения воспоминания о 25-й образцовой приобретают немалый интерес. Ведь он, можно сказать, ежедневно был в курсе всех дел нашей школы. Наш историк, Петр Константинович Холмогорцев (учителя у нас были прекрасные, среди них много мужчин), наверное, первым назвал ее «советским лицеем» и «витриной социализма». Лицей он помянул не зря. А вот социализм… Но куда ему было деваться в то время! Ведь в середине 30-х годов Сталин торжественно объявил, что социализм у нас уже построен. Провозглашая свой социализм, он выступил во всей красе. Наш вождь всегда был убежден: чем ложь больше, тем она эффективнее, а ложь чудовищных размеров вообще неодолима, когда за ней стоит государство.
Впрочем, если иметь в виду нашу школу, то можно говорить и о социализме. В прекрасном трехэтажном здании бывшей гимназии вместо двух тысяч учащихся в нем ранее нас было менее пятисот. Не было привычных параллельных классов с учениками-ровесниками («А», «Б», «В», «Г» и т. д.). Занятия, разумеется, шли в одну смену, у каждого класса своя постоянная аудитория (не считая специальных помещений для уроков по химии, физике, ботанике и т. п.). Любопытно, что только в нашей возрастной группе (1925–26 гг. рождения) образовалось два класса, «А» и «Б», в один все ребята не уместились. Разгадка тут простая: в середине 20-х годов в стране набрала силу НЭП – новая экономическая политика, давшая кое-какую свободу частной инициативе и спасшая нас от голода и разрухи после революции и Гражданской войны. Нежданно-негаданно всем стало жить лучше, а нашим вождям тем более, вот они и расстарались с деторождением… Примечательно также, что наши родители вслед за самим вождем проявляли к школе большой интерес (мои, правда, в нее никогда не ходили). Достаточно упомянуть, что председателем школьного родительского комитета у нас была Полина Семеновна Жемчужина, жена Молотова, второго в стране человека после Сталина. Можно себе представить, какое влияние имел этот скромный по идее общественный орган – родительский комитет!
Учили нас в лицее хорошо, старательно и зачастую занимательно. Что же касается нашего идеологического воспитания, изучения новой и новейшей истории в особенности, то тут, как говорится, комментарии излишни. Решительно все вытекало из сталинского «Краткого курса» партии. В конце концов это привело к тому, что на исходе 80-х годов прошлого века в советских школах вообще отменили экзамены по истории. Когда и кто сумеет написать нашу собственную историю, ее двадцатый век? Говорят, что ее надо писать так, чтобы школьники гордились своей родиной. Очень рискованное утверждение! Оно требует подробнейших комментариев, без них оно просто опасно. Именно такую историю писал для своего народа и немецких школьников сам Гитлер в «Моей борьбе», он тоже хотел, чтобы они гордились своей страной. Да и сам метод обучения в школе был, по-моему, весьма спорным. Он и сегодня, похоже, не изменился. Когда я был еще молодым журналистом, то как-то брал интервью у президента Академии наук СССР Несмеянова, который, в частности, сказал мне: «Главное для школы-десятилетки – научить школьника самостоятельно мыслить. Он должен научиться сам ставить перед собой конкретные задачи и самостоятельно искать пути к их решению. Вот дело средней школы!»
Самостоятельно ставить задачи. Думать. Искать.
Нам учителя всегда сами ставили задачи, ответ которых должен был сходиться с ответом в конце задачника. Процесс мышления, которому нас обучали, был, как прямая, единственно возможная между двумя точками в пространстве. Никаким сомнениям места не было! А как же с классическим положением: «Я сомневаюсь, значит, я существую»? Догматизм и однолинейность царили и во многом до сих пор царят в нашей школьной системе. Со школьной скамьи все сложности бесконечного и никогда до конца необъяснимого мира были сведены к якобы всеобъемлющему понятию – «классовой борьбе». Оно исключает первоначальное значение таких понятий, как добро и зло, нравственность и безнравственность и все тому подобное, включая библейские заповеди. Никаких полутонов и оттенков! Все должно быть всем ясно! Все выводы разжеваны. Извольте проглотить и усвоить!
Не ошибается только тот, кто ничего не делает. Казалось бы, аксиома. Но вот мы сами за собой ошибок никогда не признавали и до сих пор не признаем. В годы моей юности даже намек на такую самокритику был немыслим, более того – смертельно опасен! Абсолютная наша безошибочность и столь же абсолютная ошибочность всех, кто не согласен с нами – таков был основной закон познания мира, предписанный нам. А ведь он способствует превращению человека в особь весьма опасную: две стороны, стоящие друг против друга и абсолютно уверенные в своей правоте, подобны критической массе ядерного устройства за миг до губительного взрыва.
В полном соответствии с такой страшной закономерностью мы жили с раннего детства, воспитывались, как сейчас бы сказали, в духе милитаризма. Кстати, нас, молодых, перспектива неминуемой войны не пугала так, как это пугало, наверное, взрослых. Ведь у наших родителей к тому времени были за плечами две кровопролитнейшие войны – Первая мировая и Гражданская.
Я родился в 1925 году в Москве, но и сегодня вижу в тумане раннего детства подмосковный ткацкий городок, куда я несколько раз приезжал в гости к бабушке Насте, Анастасии Карповне. Запомнил его, наверное, потому, что он навсегда остался со мной вместе с песней. Ее пели по вечерам, сидя на улице на скамейках, жители городка. Пели звонко, с душой о барабанщике, который «песню веселую пел, но пулей вражеской сраженный допеть до конца не успел».
И щемит сердце у поющих. И увлажняются глаза. Но тверже звучат дрогнувшие, было, голоса, выводя последний куплет:
Промчались годы боевые,
Окончился славный поход,
Погиб наш юный барабанщик,
Но песня о нем не умрет.
Еще пели о том, как «сотня юных бойцов из буденновских войск на разведку в поля поскакала» и один из бойцов пал от вражеской пули.
А подвыпившие мужики чаще пели под гармошку очень популярный в те годы «Марш Буденного», в котором звучал и такой призыв: «Даешь Варшаву! Дай Берлин!» Так бредовые идеи Ленина и Троцкого о мировой революции дошли до рядовых масс, а главный военный начальник тех лет М. Фрунзе призывал к завоеванию всего мира. Никому не было дела до того, что люди еще не отошли от Гражданской войны, в ходе которой едва ли остались такие семьи, которые не потеряли бы своих родных. Так, муж моей бабушки Анастасии Карповны, мой дед Иван, погиб в ту войну, и знаю его только по фотографиям. Аккуратно подстриженные бородка и сходящиеся с ней усы придают его доброму, чуть иконописному лицу облик, который стал хрестоматийным для мужских портретов того времени (вспомним Чехова). У моего отца погибли на фронтах Гражданской войны два брата. Я их, естественно, не знал. Но я столько прочитал в детстве книг о Гражданской войне, столько видел о ней спектаклей и фильмов, что ощущал этих своих дядей где-то рядом, они оживали передо мной не только в книжках, но и в частых воспоминаниях в кругу нашей большой родни (у отца было шестеро братьев и одна сестра).
В годы моего детства литература и искусство нашей страны были едва ли не наполовину посвящены Гражданской войне и самым оптимистическим предсказаниям о нашей скорой революционной победе во всем мире. Нас, детей в школе и вне ее стен, упорно учили, чтоб мы знали раз и навсегда: были «красные» (только хорошие люди) и «белые» (только плохие, ужасные!) А на самом деле?
М. Осоргин, один из самых известных писателей русского зарубежья, высланный из России в 1922 году, писал в своем романе «Сивцев Вражек»:
Постепенно, с годами, через десятилетия, четкое это разделение на «красных» и «белых» все больше и больше размывалось под напором исторической правды. Да, оказывается, по обе стороны всякие были люди – герои и негодяи, правдоборцы и провокаторы, бессребреники и воры, и главное – с обеих сторон гибли, как правило, лучшие. А затем революция, следуя ужасной исторической закономерности, стала пожирать своих детей, тоже, главным образом, лучших (массовый террор, коллективизация, голод). В то время еще не вошло в наш лексикон такое слово, как «генофонд», но именно тогда, начиная с Первой мировой и Гражданской, он начал истощаться, ухудшаться.
Сегодня мы пожинаем страшные плоды этого процесса. Миллионы сталинских подручных (стукачей, палачей, охранников и т. п.) намного пережили десятки миллионов своих жертв… И как это ни печально, эти бывшие подручные наплодили своих достойных наследников!
«Выросли мы в пламени, в пороховом дыму…» – пелось о первом революционном поколении. Мое поколение росло не в пламени, но ветры, нас обдувавшие, несли с собой пороховую гарь. Едва успела рассеяться она после Гражданской войны, как снова начали собираться пороховые облака, сгустившиеся в тридцатые годы в грозовые тучи. Так все мы и жили: отблески революции и Гражданской войны с одной стороны, а с другой, – новая военная тревога была постоянно с нами.
…Торжественный пионерский сбор в школьном физкультурном зале. Повод не совсем обычный. Нашим почетным гостем на этот раз является Бонч-Бруевич, один из самых ближайших сподвижников Ленина. Кстати, он мой полный тезка – Владимир Дмитриевич. Его жизнь, между прочим, ярко иллюстрирует разговор, который мы ведем в этой книге, и не только потому, что он много лет дружил с Лениным, но и потому, что его родной брат был вначале царским генералом, а потом – советским.
Прошло десять лет со дня смерти Ленина. Для детей это непостижимо большой отрезок времени. Мы слушаем Бонч-Бруевича и воспринимаем его рассказ о Ленине и революции как воспоминания о событиях легендарных, давно ставших историей, и в то же время он стоит перед нами, живой и не очень старый на вид. Сам Ленин пожимал его руку, а сегодня он подает мне свою руку после того, как я, председатель совета нашего пионерского отряда, надеваю ему галстук почетного пионера.
Поделиться книгой: