Великороссия: жизненный путь

Дабы монашество не посмело и не смогло повлиять на народ и общественность в противоположном, то есть исконно российском духе, Пётр запрещает постригать в монашество дееспособных людей, но только — стариков, калек и различных убогих. Пётр также запрещает монахам иметь при себе в кельях письменные принадлежности и бумагу! Не очень ценил и совсем не понимал Пётр и иных благодатных церковных воздействий на жизнь. Так, после поражения под Нарвой, желая скорее создать хорошую артиллерию, Царь без церемоний приказывал снимать, сколько нужно будет, колокола с церквей и переливать их на пушки (так теперь понималась «польза Отечества»!). Всё это может казаться сущим гоненьем на Церковь и веру, но это не так. Как уже говорилось, Пётр атеистом не был. Он изредка мог читать в церкви на клиросе, мог довольно искренне молиться. Дня небесной «поддержки» новой своей столицы он самолично перевёз в неё мощи Благоверного Князя Александра Невского. Пётр чтил некоторые иконы, основывал церкви, благотворил ряду церквей и монастырей и настаивал на том, чтобы его почитали именно защитником и покровителем Православной Российской Церкви... Секрет такой двойственности поведения отчасти в том, что веру, Церковь, Православие и всё, что связано с жизнью духовной, с Богом, Пётр понимал и воспринимал по-протестантски и по-масонски! Отчасти же дело в таком же раздвоении личности, каким страдал «образец» Петра Иван IV Ужасный. В свою очередь это — от великой гордости, что в Царе сказывается стремлением подчинить себе всё и вся, не давая отчёт никому, утверждать себя в самодурствах и сознательных беззакониях. Большей частью в состоянии такого самоутверждения забот и сует о земном Пётр I пребывал. Но иногда он как бы спохватывался или пробуждался, обращаясь к чему-то в детстве усвоенному, — к молитве, к Церкви, к почитанию святынь, даже к клиросному чтению... Светлые эти моменты в жизни Петра были до крайности редки, но они всё же были!

Нет, не ведал Пётр, что творил! Сделав своё государство, Империю равнодушной к Святой Православной Вере и Церкви, он делал Великороссийский народ отчасти равнодушным к Империи, к государственной власти. Не сразу, конечно, но — постепенно, хотя именно в Русском народе всегда оставалось больше всего патриотов и тёплых молитвенников за Царя. Всё же для русских государство (даже монархия) самоцелью, святыней (истуканом и идолом) само по себе быть не может. Святым и духовно ценным может быть только государство действительно (а не декларативно) Православное! Чувствуя это и понимая, Пётр I стал воевать — не с религией, нет! А — с православным её исповеданием, состоявшим не только в вероучении и богослужении, но главное — в жизни, в быту, в привычках и свойствах мышления, в поведении, в понятиях добродетели, воздержания, скромности, совести и т. д...

Поэтому, сразу же по возвращении из-за границы в 1698 г. Пётр приступил к коренным переменам именно в этой области. Аристократии и дворянству предписано было непременно брить бороды и носить только западноевропейские платья. Бороды разрешались крестьянам и духовенству. Городские жители могли покупать право ношения бороды за деньги и тогда им давался особый «бородовой знак», избавлявший от наказания. Все дворянские дети обязаны были учиться не только чтению и письму, но и другим светским «свободным» и «точным» наукам. Необразованным из дворян не разрешалось вступать в брак и они не могли получить офицерского чина. Большая часть дворянских детей должны были служить в армии, начиная с простого солдата. Лишь одной трети из них разрешалось идти на государственную, светскую службу. Был создан «Табель о рангах», где было положено 14 степеней (рангов) как военных, так и гражданских, на которые могли восходить, по способностям, все поступавшие на военную или светскую службу, независимо от происхождения. То есть на службу в любое ведомство принимались не только дворяне, но все способные из простолюдинов, а также в большом количестве — иностранцы. Однако для родовитых семейств — князей и самых видных дворян Пётр I сделал одну очень существенную уступку, их дети могли поступать на службу в Преображенский и Семёновский полки, то есть в гвардию, привилегированную во многих отношениях. В этих полках, целиком по составу дворянских, при Петре сотни солдат (!) носили княжеские фамилии. Не удивительно, что иным из них доверялись подчас очень сложные, или «деликатные» поручения государственного значения. Так в знатных гвардейцах Пётр получал и преданных чиновников, исполнителей «высочайшей» воли. Это особое положение (и состав) Гвардии потом не раз возымеет большое значение для судеб всего государства. В окружении Петра I и на высших должностях государства были и представители старой Московской знати (к примеру, князья Долгорукие, Голицыны, Репнины, Шереметьевы и другие). Были и рядовые дворяне (Апраксины, Головкины, Нарышкины, Толстые). Были также и новые люди «без роду и племени» (А. Д. Меньшиков, генерал-прокурор Сената Ягужинский, дипломат Шафиров и другие). Были и иностранцы, которых, как правило, Пётр на самые высшие должности старался не допускать, хотя «жаловал» их во многом другом. Исключениями из правила стали, к примеру, Остерман, Брюс, Миних. Знать и дворянство обязаны были принимать участие в маскарадах, балах и иных «потехах». Учреждались знаменитые «ассамблеи» — также обязательные собрания дворян (по очереди в разных семействах), где они должны были танцевать европейские танцы, разговаривать на светские темы, осваивать правила европейского этикета и поведения «в обществе». В обстановке таких «ассамблей» непременным считалось наличие европейских картин или статуй, изображавших чаще всего обнажённые тела эллинских «богов» и «героев», или различные аллегорические фигуры. Так высшие, правящие сословия Великороссии нарочито, умышленно приобщались к неправославным и нерусским обычаям, нравам, образу мысли и жизни. Так и был начат известный раскол когда-то единого русского общества на дворянскую «образованную» (по-европейски!) интеллигенцию и народ, продолжавший жить в Православной Вере и исконных русских обычаях и нравах. С теченьем времён этот раскол углублялся, превращаясь в непроходимую пропасть, где одна сторона (интеллигенция) уже не могла понимать другую — свой народ, а он никак не мог понимать «образованную» интеллигенцию. По сути, по духу этим расколом Пётр I сделал то же самое, что делал Иван IV разделением России на Земщину и Опричнину. То, что не удалось тогда Ивану IV, теперь вполне удалось Петру I. Но эта «удача» таила в себе возможность крушения всей вообще государственности.

Совершенно точна строчка Марины Цветаевой о Петре I: «Родоначальник ты — Советов, ревнитель ассамблей!»... Из многих иных деяний Петра, направленных на разрушение устоев духовной жизни России, нужно отметить введение нового летосчисления на европейский манер (только от Рождества Христова) и празднование Нового Года не 1/14 сентября (начало индикта церковного новолетия), а 1-го января, как сугубо гражданского, не церковного, праздника, что началось с 1-го января 1700 г., а также — отмену церковно-славянского шрифта, порчу русского языка, и отмену церковных постов в армии. Пётр I сам разработал новую светскую азбуку (шрифт) для письма и печатания документов и книг нецерковного содержания (церковно-славянский язык и азбука сохранились только для книг и писаний церковных). В 1703 г. новой азбукой стала печататься первая российская газета в Москве («Ведомости о военных и иных делах»). Сам Петр I и его сподвижники выражаются ещё на естественном русском языке, сравнительно редко вводя в него западноевропейские слова. Но вскоре иностранные слова во множестве вставляются в русскую речь. Появляются вот такие «перлы» словесности: «Наталья Кирилловна была править некапабель. Лев Нарышкин делал всё без резона по бизарии своего гумора. Бояре остались без повоира и в консилии были только спекуляторами». С этих пор в России начинают действовать три языка: язык Церкви (церковно-славянский), язык образованных классов и обычный русский язык народа. В этом — тоже выражение величайшего духовного и культурного раскола, учинённого Петром в Великороссийском обществе. Язык — не просто средство общения, носитель информации. Он — отражение духовного состояния народа, чего-то самого-самого важного в нём! При этом язык не только отражает сие состояние, но и влияет на него. Здесь взаимосвязь и взаимовлияние духовной жизни народа и её отражения в языке. Значит, испортить, или изменить язык — это, в значительной мере, испортить и изменить духовную жизнь (и наоборот), Пётр I эту взаимозависимость знал, потому и портил язык сознательно. А ведь великорусский язык — плод естественного развития на протяжении сотен лет (!) — величайшее, если не самое великое, достояние жизни народа, его неоценимое богатство, основа его культуры! В этой связи не случайным и немаловажным было упразднение. Церковно-славянского написания букв и замена его, продуманным, искусственным светским, церковно-славянская азбука «кириллица» являлась единственной нитью, связующей в те времена мірскую светскую письменность с Церковью. Пётр I эту нить, эту связь оборвал, знаменуя и этим разрыв России, которую он созидал, с Россией, сложившейся до него... Здесь тоже какое-то богоборчество.

В ряду со всем этим стоит и отмена церковных постов в войсках. Никакой действительной необходимостью это не вызывалось. Определённые послабления постов для служилых воинов с благословения Церкви делались и ранее. Имея в виду особые телесные тяготы жизни и службы, в XVII в. Церковь разрешала вкушение рыбы воинам и крестьянам даже Великим постом. Совершенно же посты никогда не отменялись, что ничуть не мешало русскому воинству в ратных делах во всей предыдущей истории. Отмена Петром I постов в войсках — это подрыв благочестия воинов, как бы указанье на то, что в них отныне ценится не духовная, а только телесная сила! Правда потом, вопреки Петру I, благодаря благочестию самих русских солдат из народа, военному духовенству и таким полководцам как А. В. Суворов, в Русской армии сохраняется и возрождается приоритет силы духа, веры и благочестия над силой внешней, телесной. Однако деянье Петра по отмене постов демонстрирует обществу, всей России презрение государства к духовным, церковным устоям жизни народа.

В то же время, при Петре I, полагается начало тому крепостному праву, которое надолго становится позором и болезнью России. До Петра на Руси искони крестьяне не только государственные, но и помещичьи не были лишены прав, находились под защитой законов, то есть никогда не бывали холопами или рабами, собственностью господ! Известные нам уже меры ограничения и, наконец, запрещения своевольного ухода крестьян, или перехода их от одного господина к другому, были мерами прикрепления русских крестьян к земле (а не к господам!) с целью сохранить земледелие в центральных землях Великороссии, удержав в них самих земледельцев, работоспособных крестьян. Но у русских помещиков были всегда и холопы, люди, попавшие в полную зависимость от господ, заложившие себя за долги, или беглые, или иные, скрывавшиеся от преследований. Постепенно (не сразу) помещики стали и этих холопов наделять своею (не общинной!) землёй, заставляя трудиться на ней ради увеличения господских доходов, каковые тогда в основном состояли в продуктах земледелия. Пётр I, введя новый порядок налогообложения — подушную подать (с человека), а не с участка земли («с сохи») и не со «двора» из нескольких семей, как до него было, обложил этой подушной податью и холопов, уравняв тем самым их с крестьянами. С этих пор господа постепенно стали смотреть и на лично свободных крестьян, как на холопов, то есть как на свою собственность. Вскоре, при Екатерине II это было уже узаконено, так что Императрица называла крестьян «рабами», чего никогда на Руси не бывало!

Император преобразовал совершенно армию, можно сказать, — создал новую, по западным образцам, с рекрутским набором (по одному рекруту с 20-ти дворов) и безсрочной службой, отлично её вооружив. Создал он и совсем на Руси не бывавший первоклассный военный флот. Также по западным образцам Петр расформировал управление государством и власть на местах. Вместо приказов учреждались 12 «коллегий», ведавших разными областями политической и хозяйственной жизни страны. Они подчинялись Сенату, утверждавшему их решения и законы, как будто правительству, но, оказывается, только «правительствующему». И верховным правителем и «правительством» Пётр I видел только себя и лично вникал в дела и Сената и всех коллегий. В каждой коллегии, в том числе и в церковной (в Синоде) была должность обер-прокурора («государева ока»), следившего за течением дел. Но, кроме того, во всех ведомствах учреждалась «фискальная служба». Фискалы должны были тайно следить за чиновниками всех уровней и вовремя доносить на них высшей власти.

Особыми указами Царя в Россию приглашались иностранцы — специалисты самых разных наук, ремёсел, искусств. Исключение составляли только евреи, о которых Пётр говорил: «Я хочу видеть у себя лучше народов магометанской, или языческой веры, нежели жидов. Они плуты и обманщики. Я искореняю зло, а не распложаю, не будет для них в России ни жилища, ни торговли, сколько о том ни стараются, и как ближних ко мне ни подкупают».

Пётр всячески поощрял торговлю, предпринимательство и промышленность, нередко устраивая заводы и мануфактуры за государственный счёт, а затем отдавая их во владение частным хозяевам. Император держался политики протекционизма и меркантилизма, когда поощряется более вывоз товаров, чем ввоз, дабы обогатить государство звонкой монетой. Исходя из понятия о пользе Отечества, Пётр I всячески поощрял развитие прикладных наук и различных ремёсел. Но понимал и значение фундаментальных наук (разумеется, прежде всего — «естественных»). Пётр разработал и подготовил проект Академии наук по западным образцам, с привлечением европейских учёных, которые уже обучали представителей молодёжи «свободным» наукам. Свободным, спрашивается, — от чего? От веры и Церкви. Вот так-то! Сие как раз то, что советовал ещё Лжедимитрию І-му Римский папа...

Сбывались мечтания Запада! Россия, а точнее образованная часть ее без боя как бы сдавалась ему, делаясь с ним заодно по устройству, культуре, по основным устремлениям, образу мысли, по духу... И приводил её к такому братанию с тем, что всегда было чуждо Руси и просто даже погибельно, её собственный Царь (!). Впрочем, — не Царь, а теперь уже «Император»... Известны слова о том, что Пётр «прорубил окно в Европу». Да нет же! Он «прорубил окно» в Россию для Европы, а лучше сказать отворил врата крепости души Великороссии для вторжения в неё враждебных духовных сил «темного Запада». Многие деяния этого реформатора, например, строительство флота, строительство Санкт-Петербурга, первых мануфактур, сопровождались неоправданными жестокостями и безжалостным обращением со своим же народом. Об этом историки, славящие Петра, или не говорят, или говорят лишь вскользь и притом с оправданием, дабы не лишить своего кумира ореола «Отца Отечества» и званья «Великого». Для Отечества Пётр I «отцом» был таким же, как для родного своего сына Царевича Алексея, которого он приказал умертвить, в сущности только за то, что Алексей не согласен был с пагубным для Отечества реформаторством своего отца (о чём мы ещё скажем). Значит, любил Пётр I совсем не Россию и заботился не о славе её. Он любил свою собственную идею о преобразованьи России и славу успехов именно этой идеи, а не Родины, не народа такого, каким он тогда был, особенно в лучшем и высшем своём состоянии — в состоянии Святой Руси.

Одержимость Петра идеями, пагубными для Великороссийской души и жизни, нельзя объяснить только его увлечённостью всем европейским. Здесь сказалась его посвящённость в учения зла, которую он добровольно принял на Западе. Так ненавидеть самое ценное и главное в Великороссии — православные духовные основания её многовековою жизни, мог только такой человек, который стал по духу не русским. Поэтому, если мы заметили ранее, что при Петре монархия перестала быть Православной и Самодержавной, то теперь нужно сказать, что во многом она перестала быть Русской или Великороссийской. Потом мы увидим, как революционер-большевик и кровавый тиран Сталин чтил Петра I и Ивана IV. Только эти два Самодержца в советское время почитались у коммунистов — борцов против самодержавия... Теперь нам понятно, за что почитались — за антихристову и антирусскую сущность своих деяний и преобразований!

Исследователи и ругающие и хвалящие Петра I, тем не менее, единодушны в одном: те преобразования в армии, флоте, государственном управлении, промышленности и т.п., которые были полезны России, можно было вполне провести (даже с использованием западных образцов) без нарушения, тем паче — без ломки коренных духовных, культурных устоев жизни Великороссии, как сложились они до Петра. Поэтому, когда говорят, что деянья Петра можно разделить на «вредные» и «полезные», то следует возразить: полезность им сделанного потонула во вредном. Ведь в голову никому не придет хвалить добрый напиток, если в нём растворён смертоносный яд.

Вспомним, однако теперь, что в общей направленности своих антирусских деяний Пётр был не первым и не одиноким. Он лишь ярче всего отражал в себе разделение души всей Великороссии, о чём мы уже говорили. Император Пётр I обезпечил решительную победу той части народа и «общества», которая всё более откровенно стремилась к Западу, прочь от Востока, если под ним понимать «Восток свыше», «Солнце правды», «Свет разума», то есть Христа. Это было самой большой «викторией» Петра I за которую только он и может быть с печальным сарказмом назван «Великим». Всё же остальное гораздо менее славно и значительно, чем деяния многих предшествовавших Государей, таких как, к примеру, Иван III (вот уж кто достоин был бы именоваться Великим) и некоторых последующих.

Глава 15

Сопротивление

Всё вышеописанное вызвало очень сильное сопротивление во всей Великороссии, во всех слоях и классах населения, от низших до высших. Но это сопротивление имело два совсем разных русла, течения, или направления. Одно исходило от неправедных и уродливых явлений и состояний в народе и обществе (от всего преступного, своевольного, ленностного, склонного к заблуждениям, духовно низкого). Другое было сопротивлением, напротив, всего духовно высокого, праведного, укоренённого в Святой Руси. То и другое в народе и обществе часто проявлялось, действовало одновременно, чем ловко пользовались и тогда и поздней, чтобы второе очернить и представить под видом первого. Нам предстоит разобраться и отделить одно от другого.

Расколы, раздоры, резкие перемены в жизни и управлении, затяжная война и связанный с нею налоговый гнёт, усугубляемый злоупотреблениями чиновников привели к небывалому росту преступности, разбоев, бегству крестьян. При этом разбойниками (главарями шаек) становились иной раз дворяне — помещики. Всё это подавлялось силой, хотя и не так уж успешно. Самая большая беда состояла во взяточничестве и казнокрадстве, принявших невиданные размеры! Брали взятки и крали казённые средства все чиновники, судьи, полиция. На этом постоянно попадались бурмистры, губернаторы и вице-губернаторы, прокуроры и обер-прокуроры, государевы «прибыльщики» и призванные за ними следить, фискалы и обер-фискалы, сенаторы. Зло оказалось повальным. В нём были повинны даже «птенцы гнезда Петрова». Сущим ударом для Петра явилось открытие казнокрадства в особо крупных размерах его любимца и ближайшего сподвижника Александра Даниловича Меньшикова. Был «розыск» по этому делу. С «Данилыча» взысканы были в казну огромные деньги. Суду его Пётр не предал, но сильно к нему охладел, лишив высоких должностей. В борьбе с этим злом не помогали ни грозные царские указы, ни расправы, вплоть до смертных казней. Казнокрадство и взяточничество не уменьшались, но ещё больше распространялись, нанося огромный вред государству. Знаменитый писатель и деятель того времени из крестьян Иван Тихонович Посошков в сочинении «О скудости и богатстве» писал: «Не только у иноземцев-христиан, но и у бусурманов суд чинят праведный, а у нас... судная расправа никуда не годится: какие указы ни состоятся, всё ни во что обращаются... Неправда вкоренилась и застарела в правителях, от мала до велика, все стали поползновенны — одни для взяток, другие боясь сильных лиц. Оттого всякие дела государевы не споры, сыски не правы, указы не действительны».

В 1718 г. фельдмаршал князь Борис Петрович Шереметьев говорил: «Москва так стоит, как вертеп разбойников, всё пусто, только воров множится, и безпрестанно казнят». Отчасти это было связано с тем, что столица уже переместилась в Петербург. В деревнях дворяне начали обирать крестьян «как овцу, догола». Тот же Посошков в связи с этим выражает очень важный взгляд на крестьянство: «Крестьянам помещики не вековые владельцы, оттого они не очень их и берегут. Прямой их (крестьян) владетель Всероссийский Самодержец, а они (помещики) владеют временно». Таким «владетелем» крестьян осознавал себя и Пётр, почему строго карал господ за жестокое обращение с ними. Так, один дворянин получил 10 лет каторги за то, что сильно избил крестьянина, умершего после побоев. Но, как уже говорилось, карательные меры не давали нужных последствий, и безсовестное обирание крестьян помещиками продолжалось, отчего массовым стало бегство крестьян на Дон и другие российские украины. Весь этот ряд беззаконий и их чрезвычайное умножение, помимо прочих сопутствующих причин, объяснялось одной самой главной. Она заключалась в образе мыслей и дел самого Петра I. Поставив предприимчивость выше святости, «пользу» и выгоду выше Божиих заповедей, всё мірское выше духовного, он, конечно, тем самым дал почти всем очень заразительный пример. Сам-то Пётр имел в виду «пользу Отечества», но его окружение отвечало на это так, что ему-де хорошо, он не имеет заботы о собственном доме, семье и хозяйстве, и не думает о подчинённых, что у них хозяйство приходит в расстройство и упадок, так как они вынуждены подолгу отсутствовать. Такие разговоры велись между чиновниками и высшими офицерами, сопровождавшими Петра в длительных походах, или поездках за границу. И будучи там, они всячески старались, кто как мог, по крайней мере урвать себе что-то из казённых средств, или путём обирания населения (например, в Польше). Иными словами, с точки зрения правящих классов тех времён, если Царь ради внешней пользы и выгоды, оставляет или отодвигает на второе место требования совести и закона Божия, то и им надлежит поступать так же в отношении пользы и выгоды своих имений и домов. Многие дворяне старались укрыть своих сыновей от воинской или служебной повинности и от учёбы, в которой, как для всех обязательной, просто не видели смысла.

Но реформы Петра были направлены не только и даже не столько на нужды армии, флота, усовершенствование государственного управления и развитие полезного образования. Как уже говорилось, Царь реформировал коренные духовные и нравственные устои Великороссии. А вот это встречало уже совсем иное по духу и смыслу сопротивление. С конца XVII в. в народе уже вовсю пошли разговоры о том, что с Царём случилось что-то странное, страшное, невозможное, чему нужно было искать объяснение. Не только старообрядцы, но и члены Российской Церкви (вплоть до некоторых епископов) прямо говорили, что деянья Петра антихристовы. «Нами правит не Царь, а антихрист», который «губит Россию», — говорили одни. «У нас Государя нет; это не Государь, что ныне владеет, да и Царевич (Алексей) говорит, что мне (Пётр I) не батюшка и не Царь», — утверждали другие. Некий Григорий Талицкий составил «тетрадки», в которых убедительно доказывалось, что правление Петра есть антихристово. Талицкого казнили. Из-за согласия с ним пострадал (был лишён сана и сослан) епископ Тамбовский Игнатий. Но стали являться и не скрытные, а открытые обличители. Так однажды из Нижнего Новгорода в Москву пришёл посадский человек Андрей Иванов «извещать Государя, что он, Государь, разрушает веру христианскую: велит бороды брить, платье носить немецкое, табак тянуть»... Всё это объясняли по-разному. Одни очень точно указывали, что немцы «обошли» (то есть охмурили, спутали, прельстили) Царя через «немку Монсову». Имелась в виду любовница Петра Анна Монс, жившая в немецкой слободе на Москве. Другим казалось сие невозможным и они сочиняли легенды и сказки. Во одной из них покойная царица Наталья Кирилловна родила не сына, а дочь. Но дочь у неё немцы украли, а подложили тут же своего мальчика (вариант — сына Лефорта). По другой сказке Пётр попал в плен к Шведской королеве, которая его посадила в бочку и сбросила оную в море, а русским под видом Петра возвратила «немца». У сказки явилась и версия: вместо Петра в бочку сел верный его боярин, а Царь спасся и где-то скрывается, бродя по міру, а от шведов действительно прислан его двойник — немец. И ещё вариант: в Стекольне (Стокгольме) Царя посадили не в бочку, а в «столп», то есть в некую башню и держат под стражей. «Царя подменили немцы» (шведы), «Царь — не настоящий», — вот слух особенно широко пошедший в народе. И надо признать, что духовно, по смыслу слух этот был совершенно точен: Петра действительно «подменили» и действительно иностранцы, только не в прямом, а в переносном смысле! Стало известно, что какой-то монах записывал подобные были-небылицы. Тогда и последовал указ Царя, запрещавший монахам иметь в кельях своих письменные принадлежности... и разрешавший писать только в трапезной под присмотром игумена. Неужели во всем прочем достаточно сведущий Пётр не знал, что подобные случаи единичны, что монашество в целом отнюдь не занимается распространением «басен» о Царе? Конечно, знал! Но он знал также и то, что монашество русское является источником подлинно-духовного, православного влияния на окружающий мір. Пресечь такое влияние и было целью указа. Подобная же история была и у другого указа Петра. В ряде городов, в том числе и в Москве, были отмечены несколько случаев появления крамольных листков (писем), невесть кем прибитых на видных местах, против немецких одежд, бритья бород и т.п. Появились и «подмётные» (то есть подброшенные) властям письма такого же содержания. Пётр I издаёт указ о том, что впредь, если кто будет что-нибудь (всё равно что!) «писать запершись», тот подвергнется суровой каре, равно, как и тот, кто знал о пишущем и не донёс! Этот указ кажется совсем сногсшибательным. Неужто «просвещенный», образованный Пётр не знал, что «запершись» пишут, как правило, в подавляющем большинстве случаев вовсе не крамольные или подмётные письма, а письма с деловыми, личными, любовными секретами, а также все вообще творческие (к примеру, художественные) произведения, не терпящие постороннего глаза прежде совершенного окончания? Конечно же, знал! Поэтому настоящая цель указа — поставить под надзор властей, государства всё, что пишется образованными и грамотными людьми! Указ этот, разумеется, не исполнялся, кроме разве нескольких случаев. Но если представить, что он был бы в полной мере исполняем и при Петре и при его преемниках, то в России никогда не могло бы сложиться то, что именуется ныне интеллигенцией и особенно, — творческой. Кто-то может сказать: «Вот и хорошо бы!». Но мы скажем другое: пусть помнят об этом те нынешние интеллигенты, которые склонны всячески превозносить деянья Петра.

Русская Земля наполнялась тревожными слухами. Если столичное московское общество хорошо знало Петра и происхождение его склонностей и реформ, то на далёких украинах государства народ этого ничего не знал, и потому, не зная что думать в связи с указами о перемене платья, бритье бород, торговле табаком, начинал верить сказкам и начинал бунтовать. Так случился уже упомянутый нами сильнейший бунт в Астрахани, распространившийся и по Волге. Это был единственный бунт, имевший своей главнейшей причиной «стоянье за веру». Его зачинщиками явились люди из разных городов России, не только из Астрахани, почему это восстание нельзя рассматривать только как местное. Вождями здесь были Яков Носов (из Ярославля), Артемий Анцыферов (из Москвы), Осип Твердышев (из Симбирска), Гаврила Ганчиков (из Астрахани), несколько нижегородцев. Как и везде по Руси, в Астрахани были возмущены приказами брить бороды, носить немецкое платье, принимать статуи, изображавшие разные аллегории в виде языческих божеств, а также новыми налогами и поборами (в частности — за бороды и за русские платья). В июле 1705 г. прошел слух, что русских девиц всех будут выдавать замуж за немцев, которых пришлют из Казани. Тогда и поднялось восстание. Был убит воевода Тимофей Ржевский и несколько царских чиновников. Восставшие стали посылать грамоты в окрестные города, к казакам. В грамотах говорилось: «Стали мы в Астрахани за веру христианскую (из-за) брадобрития, немецкого платья, табаку и что к церквам наших жен и детей в русском платье не пущали, а тех, которые в церковь Божию ходили, и у тех платье обрезывали... и всякое ругательство нам и женам нашим и детям чинили (что в самом деле было!)... и болванам кумирским богам они, воеводы и начальные люди, поклонялись и нас поклоняться заставливали... И мы о том многое время терпели и, посоветовав между собой, мы, чтоб нам веры христианской не отбыть... и напрасно смертию душою с женами и детьми вечно не умереть и за то, что стала нам быть тягость великая... против их (начальных) противились...»

В грамотах также указывалось на беззаконные поборы и на то, что в иных городах насильно ставятся на жительство в русские семьи немцы и чинят русским разные «утеснения и ругательства». Грамоты возбудили Терек. Там тоже вспыхнул бунт, перебили начальствующих. Но военной помощи астраханцам не прислали по той лишь причине, что терское казачество, находясь в окружении воинственных горских народов, не могло оставить жён и детей без защиты. Астраханцы меж тем овладели Красным и Чёрным Яром (с помощью тамошних жителей) и подошли к Царицыну. Без помощи Дона взять этот город было трудно. На Дон отправили гонцов с наказами, из коих видны цели восставших. Донским казаках предлагалось, «взяв боем Царицын, идти до Москвы, и по дороге брать города, а противников побивать до смерти, потому что Государь в Стекольном (Стокгольме) закладен в столпе, и на Москве управляют бояре, Бутурлин да Головин, и, пришед к Москве, проведать о том подлинно».

Вот ведь как простые русские люди не хотели, не могли поверить, что русскую жизнь разрушает и портит сам законный Царь!...

На Дону, кроме «старшины» (и то не всей!) вполне сочувствовали астраханцам. Пётр I, находившийся тогда в заграничном походе против шведов, был крайне напуган возможностью одновременного выступления астраханцев и донцов. Однако донские казаки были застигнуты как бы врасплох, оказались в тот момент не готовы, не собраны, не имели нужных вождей и не смогли поддержать астраханцев. Отправленный против последних фельдмаршал Б. П. Шереметьев с большим войском в 1706 г. подавил бунт, взяв Астрахань. В бою Шереметьев потерял 20 человек убитыми. В Астрахани казнил и замучил 365 человек, причастных к восстанию. При «розыске» выяснились многие разговоры бунтовщиков. Так, московский стрелец Иван Луковников о Петре говорил: «Какой он Государь благочестивый! Он неочесливый (нечестивый), полатынил всю нашу христианскую веру!» Другие говорили почти то же самое: «Не сила Божия ему (Царю) помогает, ересями он силён, веру христианскую обругал и облатынил, обменный (подменённый) он Царь. Все те ереси от еретика от Александра Меньшикова».

Но в следующем 1707 г. на восстание поднялся всё же и Дон! Явился главный его предводитель атаман Кондратий Афанасьевич Булавин. Главнейшей причиной восстания здесь был царский указ сыскать на Дону и вернуть на места в Россию всех беглых крестьян. Недовольны были казаки и другими утеснениями со стороны государства. Вообще Дон старался служить Государям Московским всегда верой и правдой, но сохраняя при этом относительную самостоятельность (вольность), с некоторыми своими особыми правилами и законами. Одним из таких было правило: «С Дона выдачи нет». Царское требование выдачи уничтожало и эту относительную донскую «вольницу». Поэтому как только полковник князь Юрий Владимирович Долгорукий с отрядом явился на Дон для сыскания беглых, против него и пошли булавинцы. С ними в бою Долгорукий потерпел поражение и был убит. «Старшина» стремилась сохранить верность Москве, но рядовое казачество всколыхнулось. Пожар восстания разгорался. Булавин пошёл за Днепр поднимать Запорожскую Сечь, рассылая при этом воззвания прямо-таки художественно поэтического стиля: «Атаманы — молодцы, дорожные охотники, вольные всяких чинов люди, воры и разбойники! Кто похочет с военным походным атаманом Кондратием Афанасьевичем Булавиным... погулять, по чисту полю красно походить, сладко попить да поесть, на добрых конях поездить, то приезжайте в черны вершины самарские!» В целом Сечь не пошла, но многие добровольцы из нее к Булавину присоединились. Он вернулся с ними на Дон и здесь стал рассылать призывы уже иного содержания, — «стоять за Дом Пресвятой Богородицы и за истинную веру христианскую и за благочестивого Царя» против князей, бояр, прибыльщиков и немцев, так как они «вводят всех в еллинскую веру и от истинной веры христианской отвратили»... Таким образом, хотя восстание Дона имело иные причины, чем были у Астрахани, но использовало (и довольно успешно!) и этот чисто духовный мотив стоянья за веру. Ряд тактических ошибок Булавина, а также то, что ему не удалось поднять с собой калмыков, запорожцев и Терек, привели к поражению восстания в 1708 г., правда, тоже только с применением значительных армейских сил, и с невероятной жестокостью по отношению к мирным жителям. Особенно эта жестокость относилась к жителям городков с преимущественно беглым населением, приставшим к булавинцам. Пётр I писал посланному на подавление князю Василию Владимировичу Долгорукому, брату убитого Юрия: «Оные (городки) жечь без остатку, а людей рубить, а заводчиков на колёса и колья, дабы тем удобней отбить охоту к приставанью к воровству людей, ибо сия сарынь (бунт), кроме жесточи, не может унята быть»,... «Необходимо расстрелять, как можно больше», «нужно так проучить эту публику (духовенство и верующих), чтобы на десятилетия вперед у них пропала всякая охота к сопротивлению». Чьи это слова? Это слова В. И. Ленина в его секретном письме членам Политбюро в 1921 г. Как похожи они на слова Петра I. У них общий источник вдохновения — міровое масонство.

Итак, стояние за веру христианскую, за Дом Пресвятой Богородицы (это вся Русь!) присутствовало даже в открытых бунтах, и восстаниях, потрясавших государство Петра. Средоточием этой веры, за которую нужно было теперь «стоять» против собственного Царя, конечно, являлась Православная Российская Церковь. Уже одним своим бытием она становилась ядром и источником сопротивления духу и смыслу антирусских преобразований Петра. Кое-что о церковной реформе Петра мы уже говорили. Теперь вынуждены о неких вещах рассказать подробней. Пётр I любил упрекать русское духовенство и народ в невежестве и суевериях. Что ж, таковые явления в его время были и стали весьма заметными. Мы видели, что и в иные периоды жизни Великороссии невежество всякого рода и суеверия, а с ними в связи и падение нравов, начинали процветать. Но Церковь сама обращала на это внимание и при содействии Государей выправляла положение дел. Можно вспомнить, как Патриарх Никон за шесть лет своего правления сумел так «подтянуть» духовно-нравственный уровень и народа и служителей Церкви, что наблюдавший их Павел Алеппский не раз называет всех русских «святыми»! Но после разлада между Никоном и Алексеем Михайловичем, то есть в итоге раскола церковной и государственной власти, превращённого Петром Алексеевичем в глубокую пропасть, неизбежно вновь началось понижение духовного уровня и в народе и в духовенстве. Пётр видал выход из положения во внешнем образовании, в изучении разных «свободных» наук, не понимая совсем значения укрепления православных духовных устоев жизни в народе и обществе. Он, как его западные учителя, видел полезность Церкви только в воспитании в гражданах морали и нравственности, а также верноподданнических убеждений. Ибо теперь, оно, государство, становилось самодовлеющей и высшей ценностью и всё, в том число вера и Церковь, оценивалось лишь о точки зрения полезности для государства, Отечества (между этими понятиями ставился знак равенства). Но в глазах Православной Руси и Руси Святой всё было прямо наоборот: государство, Отечество ценны постольку, поскольку содействуют вере и Церкви! Пётр это убеждение знал и прежде всего его почитал «суеверием и невежеством»! Поэтому сразу же после кончины Святейшего Адриана (1700 г.) он возродил Монастырский приказ. В ведение приказа теперь поступали все доходы от всех земель церквей и монастырей, а церковнослужителям и монахам выдавалось определенное жалование (содержание). Кроме того, Пётр повелел брать различные пошлины с треб, исполняемых на приходах (Крещение, Венчание, погребение), так что епископии почти совершенно лишались всяких денежных средств. К примеру, Святой митрополит Ростовский Димитрий вполне разделял взгляд Царя на необходимость учения для будущего духовенства. У себя в Ростовской епархии он с прискорбием обнаружил, что жёны и дети священников не только безграмотны в церковных вещах, но и никогда не исповедуются и не причащаются! В деревнях многие полагают, что к Исповеди нужно ходить только в старости, а в молодости не нужно. В обществе сплошь и рядом также заметно было уклонение от Исповеди и Причащения. Святитель Димитрий решил устроить и устроил отличную семинарию, где сам и преподавал, но вскоре вынужден был закрыть её из-за отсутствия денежных средств (и это в землях Ростова Великого!). Так, говоря о крайней нужде образования и учения в церковной среде, Пётр делал всё, чтобы таковое не могло быть налажено! К слову сказать, уклонение от Исповеди стало тогда замечаться и в служилых сословиях. Государство (Сенат) не придумали ничего лучшего, как законом установить принудительный порядок Исповеди для всех граждан православного вероисповедания, что потом обернулось плохими последствиями и для Церкви, и для императорской власти. Монастырскому приказу, то есть государственным чиновникам (мірским людям) передано было Петром ведение не только уголовных, но и гражданских, семейных, имущественных дел церковных (монастырских), крестьян и иных лиц, находившихся на служении Церкви, а затем даже и дел, связанных с преступлениями против веры. Таким образом у Церкви отнималась большая часть того, что всегда было обществом непосредственно церковным. Так Русская Церковь искусственно загонялась в очень ограниченный круг только богослужебных дел, отстранялась от всех дел государственных и общественных, даже — и частных! Священникам и дьяконам было тогда запрещено посещать дома прихожан, даже с целью молебнов, или просто ходить в гости (!); можно было приходить лишь для напутствия Святыми Дарами больных и умирающих... Вместе с тем именно Пётр возбудил вопрос об устройстве первой Духовной Академии в России, был разработан её проект. Согласно ему в Российской Духовной Академии должны были преподаваться такие предметы: грамматика (с латынью), история с географией (по переводам с латыни), арифметика и геометрия, логика с диалектикой, пиитика с риторикой, физика с краткой метафизикой, политика, и, наконец, богословие (в самой последней очереди!). Примерно такой же курс предлагался для всех архиерейских училищ. Они, как и Академия, возникли уже после Петра и курс наук был значительно изменён, изменялся потом многократно. Но нам важно отметить, каким видел духовное образование Пётр I.

Он в своей жизни был лично знаком с несколькими истинно праведными людьми, из которых двое — святые. Это святители Митрофан Воронежский и Димитрий Ростовский. Митрофан был великороссом, славился особенной высотой духовно-молитвенной жизни. Он знал Петра еще мальчиком, отечески его любил и, когда встретился с ним в Воронеже, где Пётр создавал первый флот для осады Азова, всячески содействовал молодому Царю в этом деле. Св. Митрофан жертвовал Петру на нужды флота и армии не только большие церковные средства (тогда они ещё были в распоряжении Церкви), но и свои «келейные» личные средства с припиской «на ратных». Пётр I очень ценил за это старца-епископа. Но однажды между ними произошло очень знаменательное столкновение. Свой дом в Воронеже Пётр украсил в западном стиле изображениями языческих богов (статуями — произведениями искусства). Святитель Митрофан заявил при людях, что дело сие противно христианству, и что он ни за что в такой дом к Царю не поедет. Пётр пришел в ярость и сказал, что прикажет казнить дерзкого. Святитель назначил службу со всенощным бдением и повелел звонить в большой колокол. Услышав благовест, Пётр послал спросить архиерея, по какому случаю такой звон. Митрофан ответил: «Мне, как преступнику, Царём назначена смерть. Готовясь к смерти, хочу совершить соборную службу о прощении грехов моих...». Пётр был поражен, он впервые столкнулся с готовностью старца-епископа умереть за православное исповедание веры. Успокоясь, он оценил поступок Святителя, приказал убрать статуи из своего дома и так помирился с Владыкой. 23 ноября 1703 г. Святитель Митрофан скончался. Пётр приехал на погребение. Сам вместе со свитой нёс гроб Митрофана к могиле, а после сказал: «Не осталось теперь у меня такого святого старца!»

Святитель Димитрий был из малороссов, окончил Киевскую Могилянскую Академию, очень любил духовные знания, много в них преуспел, славясь ученостью, и ещё в Малороссии начал великий труд — составление Четьих Миней (то есть житий святых) на каждый день года, по месяцам (12 томов). За основу он взял Великие Четьи Минеи Московского Митрополита Макария, дополняя их из различных других источников, в излагая доступным хорошим языком. Прежде всего за учёность Димитрий был Петром принят в Россию и здесь рукоположен в епископа сперва для Тобольска, но вскоре место служения ему заменили митрополией Ростова Великого. Однако святитель Димитрий оказался не только учёным, но и подвижником, настоящим православным монахом! Он также во всех нужных Отечеству делах деятельно поддерживал Государя, но никак не хотел одобрять его бездуховных деяний. В проповедях св. Димитрий сильно и грозно обличал и распутство, и табак, и заморские нравы, в отмену постов для людей. Пётр эти обличения знал и терпел! Святитель Димитрий прославился многими сочинениями, из коих особой известностью пользуются: «Розыск о раскольнической брынской вере» (против старообрядчества) и собрание замечательных проповедей. В одной из них святой архипастырь высказал: «Окаянное наше время! Окаянное время, в которое так пренебрежено сеяние слова Божия. И не знаю, кого прежде надобно винить, сеятелей, или землю, священников, или сердца человеческие, или тех и других вместе?» Святитель Димитрий, митрополит Ростовский почил в Бозе 28 октября 1709 г.

Оба эти замечательные архиерея были причислены к лику святых. Оба поддерживали Петра в добрых делах и не боялись обличать в делах злых... Он их не преследовал, терпел (но и только!) и не открывался им, так что ни Митрофан, ни Димитрий, умершие в начале реформ, не знали, что сделает Пётр со всей Русской Церковью. Можно представить, как они повели бы себя, доведись им дожить до 1721 года! Никто до сих пор не знает, когда Пётр задумал упразднить Патриаршество и постараться прибрать все дела Церкви к рукам. Известно лишь, что после кончины последнего Патриарха Адриана в 1700 г. Пётр назначил «местоблюстителем» патриаршего престола митрополита Рязанского Стефана (Яворского) из малороссов, а избрание Патриарха всё откладывал из-за внешних причин (воины). Владыка Стефан вёл себя по отношению к Петру чаще всего льстиво и подобострастно, но иногда «взрывался» в проповедях слишком прозрачными намёками на беззакония Царя, почти постоянно просился на покой, чтобы принять схиму, страшно тяготясь своим положением. Пётр его не отпускал. Стефан Яворский также был человеком учёным. Наиболее сильным трудом его стала книга «Камень веры», где утверждались православные истины и сильно обличались заблуждения протестантизма. Книга не была издана при Петре, сделавшись как бы сразу «крамольной». Таковой же считалась и после издания позже, при Анне Иоанновне. Но слабость натуры мешала Владыке Стефану откровенно и прямо объясниться с Царём. Сию боязливость Пётр видел и использовал в нужных для себя целях.

Большинство архиереев того времени были против нововведений Петра в жизнь общества и в церковные дела, но не все имели смелость об этом говорить. Нижегородский архиепископ Исайя говорил и, в частности, указывал, что слишком затяжной характер Северной войны — явное Божие наказание за неправды по отношению к Церкви.

Выросший всё-таки в условиях «старой» Руси, Пётр I, конечно, знал, что именно в Русской Церкви, вообще в выразителях воли Святой Руси он встретит наибольшее сопротивление, потому и старался постепенно лишать Церковь всех видимых сил и возможностей. Но вряд ли Пётр думал вначале, что роковой, страшный узел его противоречий с исконной Великороссией завяжется туго вокруг его собственного сына и наследника Царевича Алексея Петровича!...

Глава 16

Скорбная повесть о сыноубийстве. Конец первого Императора.

Вернувшись из первой поездки на Запад в 1698 г. Пётр I, вопреки всем канонам и мнению Патриарха Адриана заточил свою законную жену Евдокию Лопухину в монастырь в г. Суздале, в тот самый, где некогда содержалась и первая жена Василия III Соломония Сабурова. Но если Василий III женился вторично «царского ради чадородия» (Соломония была безплодной), то Пётр I не имел и такого оправдания своим действиям. Евдокия родила ему в 1690 г. сына — наследника Алексея. Пётр разводился с женою — Царицей ради прелюбодеяния с немкой Анной Монс. Такого на Руси на самой вершине власти никогда не бывало! Воспитанием сына Пётр I не занимался. Он отдал его на попечение тёток-Царевен, прежде всего своей сестре Наталье Алексеевне, близкой Петру по духу, отличавшейся светскими вкусами. К наследнику потом приставлялись воспитатели и учителя из иностранцев и русских, и Царь-отец начинал следить за успехами сына в науках. С 1703 или 1704 г. Пётр Анну Монс оставил и сошёлся с другой женщиной, которую он «отбил» у Меньшикова. То была знаменитая Катерина, дочь польского обывателя Самуила Скавронского, находившаяся в услужении у немецкого пастора Глюка и вместе с ним попавшая к русским в плен при взятии г. Мариенбурга. Сперва Пётр усвоил ей фамилию Васильевской (по девичьей фамилии её матери — Веселевской), затем заменил на — Михайлову (это был его собственный псевдоним). С отчеством тоже нужно было что-то делать (не могли же жену российского Самодержца и будущую Императрицу называть Екатериной Самуиловной!...). При принятии ею Православия решено было дать ей отчество по имени её воспреемника (крёстного), каковым стал Царевич Алексей. Так Екатерина оказалась теперь Алексеевной. От неё у Петра был сын Пётр Петрович, умерший во младенчестве. Были также две дочери — Анна и Елизавета. Анна Петровна была выдана замуж за герцога Голштинского. Елизавета (будущая Государыня) при Петре была незамужней. Были ещё две племянницы — дочери покойного брата Петра Царя Ивана — Анна Иоанновна и Екатерина Иоанновна.

Первая вышла замуж за Курляндского герцога, вторая — за герцога Мекленбургского. Как видим, Пётр I вовсю старался родниться с европейскими домами. Не удивительно, что и сына Алексея Пётр всячески побуждал, хоть и против его желания, жениться на иностранке. Для этого Алексей Петрович отправлен был за границу, где и выбрал приглянувшуюся ему принцессу Софию Шарлотту Бланкенбургскую, родственницу Австрийского эрцгерцога Карла, ставшего затем испанским королём и императором Священной Римской Империи Карлом VI-м. Она не приняла Православия, не пожелала врасти в российскую жизнь, не очень дружно жила с мужем. В 1715 г. она родила сына — Петра Алексеевича (будущего Петра II-го ) и скончалась. Алексей Петрович был потрясён, горько плакал и трижды терял сознание при похоронах жены. Это о многом уже говорит. Царевич Алексей Петрович вырос добрым, умным, способным, но слабым и здоровьем и волей. Впрочем вовсе безвольным он не был. В этом, как и в иных способностях, он, можно сказать, был обычным, нормальным, как большинство русских людей тех времён, — не гением и не бездарным, не героем, но и не трусом, не аскетом, но и не распутником, не праведником, но и не преступником. Таким образом, Алексей Петрович хорошо представлял собою тип «среднего» русского человека своего времени.

Прежде всего Царевич рос и вырос искренне и глубоко православным человеком. Но без крайностей. Он любил польское платье (хотя ему и русское нравилось), светские забавы, читал не только духовные книги. Был весёлого нрава. Нередки были его застолья с приближёнными, где Царевич любил веселиться без иностранцев, «по-русски», как он сам говорил. Любил выпить, иной раз — крепко. Но пьяницей не был. С другой стороны, самым любимым его занятием было чтение книг именно духовных. Так, славянскую Библию он от начала до конца прочитал несколько раз! Прочитал Алексей Петрович и все святоотеческие творения, какие только были переведены на славянский. Он всей душой прилепился к своему духовнику протоиерею Иакову Игнатьеву, так что их духовную дружбу уподобляют отношениям Алексея Михайловича с Патриархом Никоном (до разлада). Царевич также весьма почитал российских архиереев и те в ответ очень почитали его. Исайя Нижегородский, Досифей Ростовский, наконец, местоблюститель Стефан Яворский, — все, за малым исключением, были на стороне Алексея Петровича. За границей в Карлсбаде он читал «Церковную историю» кардинала Цезаря Барония, делая любопытные записи, где особо отмечались печальные судьбы царей, отступавших от веры и благочестия. Это говорило об отношении Алексея Петровича к образу жизни отца и его преобразованиям. Хотя Царевич, как видим, вовсе не был фанатиком, он всё же очень любил всё исконно русское, православное. И потому изначала ненавидел порчу духовных основ Великороссии своим Государем-отцом. По приказу отца Алексей Петрович должен был учиться по программе, угодной отцу. Из послушания ему он учился и притом достаточно хорошо. Учителя доносили о его успехах в немецком и французском языках, в математике, геометрии. Хуже давалась ему фортификация, но и в ней он старался. Когда однажды отец спросил сына, какую книгу ему прислать для перевода, Алексей ответил, что хотел бы книгу по истории, а не по фортификации. Так что Царевич отнюдь не был ленивым! Сие последнее подтвердилось затем с 1708 г., когда достигший совершеннолетия Наследник был объявлен «Правителем» с обязанностью руководить оборонительными работами в Москве, с чем он успешно справился. Впоследствии он добросовестно, честно исполнял другие поручения Петра I по доставке войск к театру военных действий, по снабжению армии за границей. Но учась и действуя по послушанию (а Царевич принимал таковое, как святую обязанность) он, конечно, делал это через силу и потому в учении был не во всём успешен, что несколько раз вызвало ярость Петра, крепко бившего своего сына. Однажды, желая избежать отцовского экзамена по черчению, Царевич пытался прострелить себе правую руку, за что был сильно избит отцом. Отцовский деспотизм в этих именно учебных делах лишь еще больше отдалял Царевича от Царя. К сему ещё прибавлялось то, что Алексей Петрович, любя свою родную мать, видя её беззаконное заточение и сожительство отца с другими женщинами, естественно проникался жалостью к ней и неприязнью к отцу. Неприязнь иногда доходила до того, что Алексей Петрович начинал желать смерти Петру. Сам убоявшись такого желания, он воспринял его как грех, нуждающийся в Исповеди. И исповедал. Духовник вполне понял его и сказал: «Бог тебя простит; мы все желаем ему (Петру) смерти». Таким образом, будучи сознательным и глубоким противником антиправославных деяний отца, Царевич Алексей Петрович в то же время старался быть вполне во всём отцу послушным, исполняя в меру сил все его поручения. Другое дело, что сил телесных было у наследника маловато. Так, доставляя войска отцу в Сумы накануне Полтавской битвы, Алексей Петрович сильно простыл, слёг в постель и поэтому в баталии не участвовал.

Пётр I срывался до побоев сына не случайно; он видел сам (и ему доносили), что Алексей Петрович военным наукам учится против воли, что духовно он против отступлений отца в делах веры и благочестия, что действует не по пристрастию сердца ко внешним делам, а только по послушанию. Но Петру I, было мало в сыне одной покорности, одного послушания. Ему нужны были сердце и совесть Наследника, а их он отцу отдать не хотел и не мог. Царь-отец однако терпел состояние сына. До определённого времени, а именно до женитьбы в 1712 г. на Екатерине Алексеевне и до рождения от неё в 1715 г. сына — Петра Петровича... Буквально за день до его рождения Пётр I приступил к решительным объяснениям с Алексеем Петровичем, начав придираться к нему, требовать отдать душу тем деяньям, каким отдавал свою душу сам.

Здесь следует несколько слов сказать о личности новой жены Петра I Екатерины. В отличие от первой (Евдокии) Катерина полностью разделяла все взгляды Петра, отлично его понимала. К тому же она была нрава весёлого, очень легка на подъём, готова была ездить, куда угодно. Она сопровождала Петра в трудном Прутском походе и делила с ним и страх поражения и радость «свобождения» от верного плена. К ней обращались многие вельможи, даже всесильный «Данилыч», когда нужно было смягчить в отношении к ним гнев Царя и избежать с его стороны какого-нибудь «афронту». И по заступничеству Екатерины «афронту» чаще всего избегали. Сам Алексей Петрович иной раз просил мачеху за него заступиться. Она заступалась. И делала это не только по расчёту (привлечь к себе русский правящий слой), но и в силу врожденной действительной незлобивости, доброты натуры. Не видно, чтобы Екатерина строила какие-либо козни против Алексея Петровича. Но нельзя отрицать и того, что она, конечно желала, чтобы Престол государства наследовал её сын, а не сын Евдокии...

11 октября 1715 г. Пётр I написал сыну первое «обличительное» письмо, — «Объявление сыну моему». Указывая на радость побед в Шведской войне, после великих трудностей достигнутых. Царь-отец пишет: «Егда же сию Богом данную... радость рассмотряя, обозрюся на линию наследства, едва не равная радости горесть меня снедает, видя тебя, наследника, весьма на правление дел государственных непотребного». Царь поясняет, что «непотребность» происходит не от недостатка ума («ибо Бог разума тебя не лишил») и не от телесной породы (она «не весьма слабая»), а только от нежелания Алексея заниматься военным делом. Пётр говорит, что важнейшими в делах правления являются «распорядок и оборона». Возможные возражения Пётр сам приводит и сам опровергает. Так по поводу слабого здоровья он говорит сыну: «не трудов, но охоты желаю»(!), а этой «охоты» к военным наукам в Алексее Петровиче нет. Отец походя говорит и об «охоте» к «прочим делам и мануфактурам», чем прославляется государство. Объясняя всё это леностью, злым нравом и упрямством сына, его нежеланием «ничего делать... только б дома жить и им веселиться», отец заявляет, что (думая о преемстве власти после своей смерти) «и видя что ничем тебя склонить не могу к добру, за благо избрал сой последний тестамент к тебе написать и еще мало пождать, аще нелицемерно обратишися. Ежели же ни, то известен буди, что я весьма тебя наследства лишу, яко уд гангренный, и не мни себе, что один ты у меня сын...».

Мнить не приходилось, так как это письмо было получено, когда у Петра уже родился другой сын Пётр Петрович... Алексея пред тем уже предупреждали, что Екатерина добра к нему, пока у неё не родился свой сын. Содержание письма отца наводило на размышления. Неужели он, Алексей, является «непотребным» и «удом гангренным», нуждающемся в ампутации, только потому, что не имеет «охоты», стремления к военному искусству (хотя и его по послушанию всё же старается освоить)?! Здесь что-то не то! Отец понял противление Алексея главному — антиправославному и антирусскому духу и смыслу реформ его. Поэтому для него (Петра) вопрос о члене гангренном принципиально должен был быть уже решён. А решение здесь может быть только одно: ампутация, то есть уничтожение! Тем паче, что у Царя есть уже любимая вторая жена и от неё может родиться (и впрямь тут же родился) ещё один сын. Но Пётр хочет сделать вид, что, почитая старшинство сына Алексея, даёт ему возможность «обратиться» (исправиться).

Царевич Алексей не один это понял. Поняли и его друзья и советники, — старый учитель князь Никифор Вяземский и Александр Кикин. Они посоветовали ему тут же, добровольно отречься от наследства Престола. Алексей Петрович заручился поддержкой графа Фёдора Матвеевича Апраксина и князя Василия Владимировича Долгорукого, обещавших его пред отцом поддержать, и написал отцу ответное письмо 27 октября 1715 г... В нём он, ссылаясь на крайнее оскудение своих «умных и телесных сил», слабость памяти, болезни, признаёт себя «гнилым» и «непотребным» для управления государством. Указывая на рождение брата, Алексей Петрович совершенно определенно заявляет: «Того ради наследия российского по Вас... не претендую и впредь претендовать не буду, в чём Бога в свидетели полагаю на душу мою... Детей моих вручаю в волю Вашу, себе же прошу до смерти пропитания. Всенижайший раб и сын Алексей». Зная богобоязненную натуру Алексея Петровича, можно не сомневаться, что такую клятву он исполнил бы непременно, при любых обстоятельствах.

Но Царь-отец усомнился и 19 января 1716 г. ответил сыну уже гораздо более определенным и откровенным письмом. Он ловит сына на неискренности, когда тот ссылается только на свои болезни, телесные и душевные немощи, так как он, отец, не о них ему писал, а «о вольной неохоте к делу» и о том, что сын пренебрегает недовольством отца. «Что ж приносишь клятву, — пишет Пётр I, — тому верить невозможно, ради вышеписанного жестокосердия (Алексея). К тому ж и Давидово слово: всяк человек ложь. Також хотя б и истинно хотел хранить (клятву), то возмогут тебя склонить и принудить большие бороды (то есть архиереи, духовенство), которые ради тунеядства своего ныне не в авантаже обретаются, к которым ты и ныне склонен зело». Далее Пётр говорит, что сын не помогает ему в тяжелых его трудах, «что всем известно есть», и заключает: «(ты) ненавидишь дел моих, которых я для народа своего... делаю, и конечно по мне разорителем оных будешь. Того ради так остаться, как желаешь быть, ни рыбою ни мясом, невозможно, но или отмени свой нрав и нелицемерно удостой себя наследником, или будь монах, ибо без сего дух мой спокоен быть не может... На что по получении сего немедленно дай ответ или на письме, или самому мне на словах резолюцию. А буде того не учинишь, я с тобой, как со злодеем поступлю Пётр».

В этом письме, кажется, всё предельно ясно, кроме одного... Если никакой клятве по разным причинам «верить невозможно», то как Царь-отец собирается поверить «изменению нрава» или монашескому постригу сына?! «Большие бороды» в последнем случае запросто могут объявить постриг недействительным, как совершённый по принуждению... Снова здесь что-то не то!...

После совета с теми же приближёнными Алексей Петрович кратко отвечает отцу, что избирает монастырь. И, сваленный болезнью, ложиться в постель. Отец, уезжая в далёкий поход за границу, приходит его навестить и говорит: «Одумайся, не спеши, напиши мне потом, какую возьмёшь резолюцию». В чём дело? Неужели Пётр, уже очень хорошо зная душу своего сына и его склонность к «большим бородам», всерьёз верит в то, что за несколько дней Алексей сможет переродиться так, чтобы стать по духу едино с отцом?! Конечно, не верит! Своим быстрым решением уйти в монастырь согласно предложению самого Петра, Алексей лишает отца возможности поступить с ним, «как со злодеем». Если же Алексей «возьмёт» другую «резолюцию» и прикинется «изменившим нрав», достойным наследия Престола, то ещё можно будет что-то придумать, или в чём-то его уловить, (чтобы всё-таки выставить «злодеем»), то есть как-нибудь под благовидным предлогом уничтожить. Это не только вытекает из нами рассмотренной логики отношения Петра I к сыну; Алексей Петрович с разных сторон тогда получил свидетельства, что отец давно замыслил его погубить. Голландец Деби, к примеру, доносил своему правительству, что будто бы Царевна Наталья Алексеевна, умирая (18 июня 1716 г.), сказала Царевичу Алексею об этом замысле и посоветовала «при первом случае отдаться под покровительство императора» (Карла VI).

Перед Алексеем Петровичем стал тяжелейший, испытательно-промыслительный для души его выбор: или прямо исповедать своё осуждение деяний отца (не военных, конечно, не государственных, а духовно-церковных, идейных) и тогда принять смерть исповедника Божией правды, или попытаться скрыться, бежать прочь от всех этих страхов и ужасов, что было бы малодушием, Мы уже знаем, что для обычных условий Царевич Алексей был вполне пригодным, деятельным, и достаточно волевым. Но к условиям чрезвычайным, крайним, когда речь пошла о жизни и смерти, душа его оказалась не приспособленной, слишком хрупкой и слабой. Он избрал бегство.

На письменный запрос Петра из-за границы о «резолюции на известное дело», Алексей Петрович дал новый ответ: он едет к отцу, он согласен перемениться и участвовать в отцовских делах. На самом же деле, в совете с доверенными людьми, было решено, что поедет он не к отцу, а после Риги тайно — в Вену ко двору «кесаря» Карла VI, своего родственника по умершей жене. Нужно заметить, что без этого обмана Царевичу было бы просто невозможно выехать из России. Он выехал 26 сентября 1716 г. из Петербурга, имея с собой нескольких слуг и сожительницу Евфросинию (Афросинью) Фёдорову, бывшую крепостную девушку Н. Вяземского, которую Алексей Петрович очень любил и очень хотел законно на ней жениться. По дороге он узнал о подлинной причине, по которой Пётр I добивался от него новой «резолюции» (ехать к нему): там, в ставке Царя, решено было Царевича «заморить» тяготами походов и службы. Сам он также предположил, что его могут «запоить» водкой насмерть. В самом деле, там, за границей, вдали от России, от «больших бород», удобней всего было бы устроить «естественную» кончину Царевича по причине всем известной слабости его здоровья... Смерти сына и притом не по вине и воле Отца-Царя — вот то, что нужно было Петру. Обоюдное взаимное желание смерти и обоюдный взаимный обман со стороны отца и сына, сущий кошмар сложившихся обстоятельств!

Царевич прибыл в Вену, описал своё положение. Граф Шёнборн так передаёт его объяснения: «Никогда у меня не было охоты к солдатству; но за несколько лет перед этим отец поручил мне управление и всё шло хорошо, отец был доволен. Но когда пошли у меня дети, жена умерла, а у Царицы (Екатерины) сын родился, то захотели меня замучить до смерти или запоить». «Отец окружен злыми людьми, — говорил Царевич, — и сам очень жесток, не ценит человеческой крови, думает, что как Бог имеет право жизни и смерти,... часто сам налагал руку на несчастных обвинённых». Карл VI велел узнать, не устраивал ли Царевич какого-либо заговора против отца? На это Алексей Петрович отвечал, что «не замышлял против отца никакого возмущения, хотя сделать это было легко, потому что русские любят его, Царевича, и ненавидят Царя за худородную Царицу, и злых любимцев, за то, что он отменил древние добрые обычаи и ввёл дурные, за то, что он не щадит их денег и крови, за то, что он тиран и, враг своего народа».

Кесарь Карл решил предоставить убежище Алексею Петровичу с тем, чтобы по возможности помирить его с Петром I. Последний тем временем узнал о месте пребывания сына и отправил капитана Александра Румянцева с тремя офицерами с целью захватить сына. В Вену к кесарю был также направлен тайный советник Пётр Андреевич Толстой для переговоров с правительством. Алексея под чужим именем перевезли в крепость Тироля. Но Румянцев выследил его. Было решено также тайно отправить беглеца в Италию, в Неаполь. Однако Румянцев тайно следовал за ним неотступно и новое место пребывания сына стало известно Петру. Он действовал в двух направлениях, — оказания дипломатического давления на Вену и непосредственных переговоров Румянцева и Толстого с Царевичем, дабы уговорить его добровольно вернуться. Император Карл оказался в трудном положении. В это время он сам воевал и военное столкновение с Россией (а его старались этим пугать) было, конечно, не выгодно. Но Карл был не только прагматиком, а и человеком чести. Он заручился поддержкой английского короля Георга и был готов сдержать обещание не выдать Алексея Петровича. Действуя по частым наставлениям Петра I, Толстой и Румянцев старались внушить Царевичу, к которому они получили доступ, что отец возьмёт его военной силой (об этом и Пётр писал Алексею), что лучше ему возвратиться в Россию добровольно, так как в этом случае он получит полное прощение. Агенты Петра смогли подкупить секретаря Итальянского вице-короля, который убедительно намекал Алексею Петровичу, что кесарь его защищать не будет... Царевич был сломлен угрозами и обещанием милости и прощения. Он испросил разрешения посетить г. Бари поклониться мощам Святителя Николая. Было разрешено. Кроме того, он попросил разрешения жениться на Афросинье. И это ему отец разрешил. 31 января 1718 г. Алексей Петрович прибыл в Москву (Афросиньи с ним не было, она ехала вслед, второй очередью). К этому времени в Москву приехал Пётр I и собран был Архиерейский Собор и члены Сената. 3 февраля 1718 г. в Кремлёвском дворце Пётр I обратился к сыну с выговором за всё, что тот натворил. Царевич пал в ноги отцу, просил прощения и отрекся вновь от права на престолонаследие. Пошли в Успенский собор. Там Алексей Петрович и устно и письменно отрёкся от наследия Престола, признав законным наследником брата — младенца Петра Петровича. В личной беседе с отцом он также назвал тех, кто знал о его побеге и помогал ему, но не всех. В тот же день Царь обнародовал манифест, в котором лишал сына Алексея «для пользы государственности» всех прав наследия, повелевал признавать только сына Петра Петровича и, в частности, указывал, что именно, он, Пётр I, вменяет себе в заслуги перед Отечеством, и что не смог бы сохранить Алексей. Заслуги таковы: возвращение ранее отторгнутых русских провинций, завоевание новых городов и земель, обучение народа «к пользе государственной и славе» многим воинским и гражданским наукам, Прежние Государи Великороссии вменяли себе в заслугу в первую очередь возвышение (защиту) веры и Церкви. У Петра I нет об этом ни единого слова! В манифесте также говорилось, что Царь, «соболезнуя о (сыне) отеческим сердцем, прощает его и от всякого наказания освобождает», Но тут же Пётр письменно предупредил Алексея, что если обнаружится, что он, Алексей, что-либо или кого-либо утаил, то «лишён будет живота». Это было зловещим предупреждением. Оно говорило о том, что Царь на самом деле не «соболезновал отеческим сердцем» сыну так, чтобы подлинно всё ему простить и освободить от всякого наказания.

Обычно историки российского официоза пытались представить «дело» Царевича Алексея, как постепенное выяснение его государственной измены, создания им страшного заговора против отца-Царя. Но это совсем не так! Достаточно обратить внимание на это предупреждение о смертной казни Алексею Петровичу, сделанное ещё до всякого выяснения... А оно вкупе со всем вышеописанным ясно показывает, чего именно изначально хотел Пётр I получить от следствия по делу своего сына. Следствие («розыск») было начато. Из показаний Царевича и иных лиц, привлечённых к делу, выяснилось, что Алексей Петрович говорил разным людям, в основном устно, но иногда и в письмах, что он не согласен с переменой русских обычаев отцом, что, когда он после него воцарится, то вернёт прежние добрые обычаи, что он надеется на поддержку «черни» (народа), духовенства и многих в правящем сословии, что сочувствует матери и не признаёт Екатерину Царицей. «Розыск» выяснил также, что разных чинов и сословий люди говорили Царевичу о поддержке его взглядов и настроений. Хотя подобные разговоры, направленные против действий Царя, были уже крамольными и за них по тем временам платились свободой и жизнью, но всё же это были именно лишь разговоры (иной раз в «подпитии»). Даже действия тех, кто помогал Алексею Петровичу бежать в Вену, не тянули на заговор, а выглядели желанием спасти Царевича из естественной к нему преданности и любви. Особый «розыск» произведён был в отношении первой жены Петра Евдокии (в насильственном иночестве Елены) пребывавшей в Покровском монастыре в г. Суздале. Хотели проведать на всякий случай не от неё ли исходило «вредное» влияние на Алексея Петровича? Выяснили, что влияния не было. Но случайно обнаружилось иное: Евдокия — Елена в монастыре ходила в мірских одеждах, жила не по-монашески. У неё была любовная связь. Бывшую Царицу потом сослали в ещё более отдалённый монастырь, а несчастного любовника казнили «жестокой смертью». Выяснили также, что духовенство и в том числе Ростовский митрополит Досифей поминали её за службами «Царицей». Кроме того, Досифей пророчествовал Евдокии возвращение к царственному достоинству, желал смерти Петру I и воцарения его сыну Алексею Петровичу. Над Досифеем был устроен церковный суд, на котором он заявил: «Посмотрите, что у всех на сердцах? Извольте пустить уши в народ, что в народе говорят...» Ростовский Владыка был лишён сана и затем казнён «жестокой смертью» через колесование. Но Пётр I хорошо знал, что совсем не один Досифей в иерархии Русской Церкви был против него. Так, ещё сразу по объявлении женитьбы Царя на Екатерине Алексеевне (после сего, между прочим, страшно сгорела Москва), 17 марта 1712 г. такой послушный Петру человек, как Митрополит Стефан Яворский «крикнул» свою знаменитую проповедь, где громко обличил «законопреступность» прелюбодеяния, оставление своей жены, нарушение постов, что слышавшие (а потом и сам Царь) верно поняли, как намёк на Петра. Проповедь говорилась в день памяти Св. Алексия человека Божия и митрополит Стефан назвал Царевича Алексея Петровича «истинным рабом Христовым», «нашей единой надеждой».

Теперь, когда розыск начала 1718 г. дал новые доказательства любви Церкви к Алексею, между Царём и известным нам Толстым произошёл такой разговор. Упрекая пособников своего сына в деле побега, Пётр I вдруг воскликнул: «Ой бородачи! Многому злу корень — старцы и попы: отец мой имел дело с одним бородачём (Патриархом Никоном), а я с тысячами. Бог — Сердцеведец и Судья вероломцам...». Толстой сказал: «Кающемуся и повинующемуся милосердие, а старцам пора обрезать перья и поубавить пуха». Пётр ответил угрожающе: «Не будут летать скоро, скоро!»

Расправа над Церковью, лишение её Патриаршества было уже задумано. Но осуществить такое неслыханное для Русской Земли дело можно было тем успешней, чем больше виновен окажется «единственная надежда» церковников — Царевич Алексей.

18 марта 1718 г. Пётр с Алексеем прибыли в С.-Петербург и Царевич жил ещё на свободе. В середине апреля сюда приехала, наконец, Афросинья Фёдорова. Ей был учинён допрос, где она показала, что Алексей Петрович радовался слуху о том, будто бы в Мекленбурге солдаты против Петра взбунтовались, что писал какие-то письма архиереям в Россию, о том, чтобы их здесь «подмётывать», что что-то по-немецки против отца говорил вице-королю Италии, писал императору Карлу, что говорил, если-де после отца воцариться, то флота держать не будет, а армию будет иметь только для обороны, что ни с кем воевать не будет, что Петербурга не станет почитать, а будет жить в Москве и Ярославле. Никакими другими показаниями мнимые намерения о флоте и армии не подтвердились. Но Пётр ухватился за слухи о мекленбургском бунте (коего на деле не было). Он стал допытываться от сына, как тот поступил бы, если бы бунт в самом деле был. И здесь неожиданно Алексей Петрович перед отцом «сознался», что действительно радовался, что прямо не имел намерения пристать к бунту, но если бы, как передавали, бунтовщики убили бы Царя, то он к ним поехал бы, что, впрочем, если бы и не убили, но «были бы сильны», то и при живом отце, он, Алексей, мог бы пристать к бунтовщикам!... Таким образом, Царевич «оговаривал» себя как человека, готового принять участие в вооружённом восстании против законного Царя-отца с целью его свержения и упразднения всех его преобразований и реформ. Это как будто меняло дело! 14 июня Алексея Петровича арестовали и заключили в Петропавловской крепости. Отец явно готовил фарс «законного суда» над сыном. За день до ареста Алексея Петровича, 13 июня Пётр I обратился с особыми посланиями, — к Архиерейскому Собору и к Сенату и собранию генералов и высших чиновников. В посланиях Царь призывал рассудить «дело» своего сына не взирая на его высокое происхождение, ни даже на отца, Царя, по закону, строго справедливо, «дабы мы (Царь), из того усмотря, неотягчённую совесть в сем деле имели». Петру нужно было уничтожить сына так, чтобы самому не быть в этом никак виноватым в глазах народа и общества. 17 июня Алексея Петровича привезли в Сенат, который подробно его обо всём допрашивал. 18 июня духовенство ответило соборным письмом, в котором Царь призывался простить сына, по примеру древнего Царя Давида, простившего сына Авессалома, поднявшего восстание против отца, по примеру Самого Господа Христа, прощавшего грешников. Сенаторы и генералы ничего не отвечали, находясь как бы в замешательстве. Недоставало чего-то важного для вынесения нужного Царю приговора (а какой именно приговор был нужен, все хорошо понимали!). В самом деле, противные Царю разговоры — это ещё не заговор, а способность пристать к бунту — это ещё не участие в бунте и даже не подготовка такового... Иначе говоря, в поведении Алексея Петровича не виделось достаточного состава преступления. Нужно было добыть новые свидетельства «вины» Царевича. И их быстро стали добывать, точней — выбивать! 19 июня Алексея Петровича подвергли пытке — 25 ударов особой застеночной плетью. И он «сознался» в том, что будто бы просил кесаря Карла дать ему военную помощь для захвата власти и будто бы Карл VI такую помощь ему обещал, что в случае, если бы интервенция Австрии в Россию случилась и привела к успеху Царевича, то он в благодарность за добывание себе «короны российской» стал бы во всём послушным воле кесаря Карла и расплачивался бы с ним всеми возможными богатствами Отечества... Здесь всё — совершенная неправда! Никаких переговоров о военной помощи у Царевича с Карлом не было, ничего в этом плане последний первому не обещал. Это был сущий наговор Алексея Петровича на себя самого! Он был нужен, чтобы представить Царевича последовательным, деятельным заговорщиком, изменником и врагом Отечества, готовившим военную интервенцию в Россию чужого государства и подчинение ему России. Тогда и все единомышленники Алексея Петровича в России, с кем он имел дружбу и связи, оказывались соучастниками этого злодейского плана, тоже изменниками и врагами Отечества (а не поборниками православных устоев его бытия!...).

Такой самооговор Царевича мог быть получен не только с помощью плети (и, возможно, угроз ещё более страшных пыток). Здесь наверняка использовали тот же приём, что и при уговорах Царевича добровольно вернуться в Россию из Италии, а именно — обещание, что в конечном итоге Царь-отец окажет ему «милость» и дарует «прощение», если сейчас Алексей скажет «что нужно». Он сказал «что нужно». 24 июня его ещё раз пытали, но уже только 15-ю ударами плети, чтобы он подтвердил ранее сказанное. Он подтвердил. В тот же день 24 июня (до чего же быстро!) последовал нужный Петру приговор Сената, генералитета и высших чиновников: Алексею Петровичу — смертная казнь! Приказать привести такой приговор в исполнение Пётр I по многим соображениям тоже не хотел. Он устроил последний и теперь уже совсем кощунственный и кровавый фарс. 26 июня в 8 часов утра с компанией своих соратников был в крепости у сына. Разъехались в 11 часов. А в 18-м часу (6-м часу по полудни) того же 26 июня 1718 г. несколько «птенцов гнезда Петрова» тайно пришли в Трубецкой раскат Петропавловской крепости и задушили Царевича Алексея Петровича.

Своим послам за границей Пётр I дал письменные наказы о том, как нужно описывать кончину Царевича. В них говорилось, что Царь, с одной стороны, «яко отец был борим натуральным милосердия подвигом», но, с другой, — как Царь, «попечением о целости и впредь будущей безопасности государства», и не мог ещё принять никакого решения. Тогда он, Царь, с приближёнными пришёл навестить сына, якобы заболевшего уже «апоплексией», но пришедшего на то время «в чистую память». Алексей Петрович пред тем исповедался, причастился Святых Тайн, сам просил отца придти к нему. Во всех своих преступлениях он повинился «со многими покаятельными слезами» и просил прощения, «которое мы ему по христианской и родительской должности и дали». Но «всемогущий Бог, восхотев чрез собственную волю и праведным Своим судом, по милости Своей», избавить Царя «от сумнений», а государство «от опасности и стыда», «пресек его, сына нашего Алексея, живот», «и тако он (Алексей) сего 26 июня около 6 часов по полудни жизнь свою христиански сконча»... Если «образец» и «пример» Петра Иван IV убил сына в припадке бешенства, то есть как бы случайно, то Пётр сделал то же самое в ясном уме, расчётливо и не своими руками.

Как видим, преследование Петром I своего собственного сына, кончившееся злодейским тайным убийством последнего, было по существу преследованием исконной Великороссии, не желавшей менять своей природы, перерождаться по воле монарха в нечто себе самой противоположное. Не случайно черты личности Царевича Алексея Петровича так хорошо отражали черты личности некоей большей части России. В этой большей части Царь продолжал почитаться, несмотря ни на что, как «помазанник Божий», которого слушаться нужно было во всём, кроме дел веры, если он начинал нарушать, или разрушать её коренные устои. Прямо и явно бороться с такой Великороссией (то есть с большинством своего народа) Пётр не мог. Поэтому он пошёл по пути клеветы (что его деяньям противятся-де только лентяи, или изменники) и неявного, как бы тайного удушения всего, что имело своим ядром и истоком Русь Святую, Русь Православную. На этом пути Пётр неизбежно должен был прибегнуть к одному очень страшному средству: заведомо богопротивные, безчестные, а то и просто преступные деяния, прикрывать благочестивыми словами, с использованием имени Божия и иных святых имён, выдержек из Священного Писания и Предания, ложных клятв и т.п., — или иными словами, действовать под личиной (маской) Православного благочестия. Подобное бывало в прежней истории и особенно, как мы помним, в образе поведения еретиков «жидовствующих», Ивана IV, Бориса Годунова. Но с Петра I это становится как бы некоей нормой, как бы само собою разумеющимся правилом правящих. Непревзойдённым мастером применения этого правила явился знаменитый Феофан Прокопович. Ему и поручено было Петром сразу после убийства Царевича Алексея, в 1718 г. составить «Духовный Регламент», как закон о новом устройстве Церковного управления. Феофан трудился над ним до 1721 г... Это был год окончания Северной войны, присвоения Петру титула Императора и званья «Великого». Очень много совершенно лживых слов было сказано в связи с Духовным Регламентом и в нём самом. Так, с особым упорством проводилась мысль о соборности Церкви, которой якобы более соответствует не Патриаршее возглавление, а «коллегиальное» управление. Но соборность Церкви не только не отрицает, но даже прямо предполагает сочетание одного ответственного Главы Церкви с Собором епископов и авторитетных лиц среднего духовенства. Соборы такие и избирали всегда своего Главу — Патриарха. Напротив, Синод как раз не являлся каноническим церковным собором. Его членов выбирала не Церковь, а назначала верховная светская власть. Лживым было и другое важнейшее положение Регламента о том, что будто «простой народ, не ведает, как различается власть духовная от самодержавной», но помышляет, что духовный правитель (Патриарх) «есть второй Государь, Самодержцу равносильный», и что если когда между этими двумя Государями возникает «распря», то «простые сердца» «всё более духовному, чем мірскому правителю, сочувствуют». Вся предыдущая история нам показала, что наличие патриаршей и царской власти (даже когда между ними «распря») не ведёт ни к каким смутам и бунтам в государстве. Значит, Духовный Регламент как бы невольно обнаруживает, что отныне «мірские правители» намерены править настолько вопреки всем духовным началам русской жизни и желаниям «простых сердец», что последние заведомо будут против таких правителей и такого правления... Кроме того, здесь видим не только желание Петра сделаться абсолютным монархом. Здесь проявление тех западных масонских идей, согласно которым «общее благо», «общее дело» (по-латыни — «республика») есть высшая ценность. Отсюда теперь служение «общему благу» Отечества, государства становится самой высокой добродетелью. Но «благо Отечества», или «общее (общественное) благо» разными людьми может пониматься по-разному... Уничтожая сына и наследника, Пётр I создавал прецедент нового отношения к Особе Царского Дома. Отныне такая Особа ценилась не в силу кровной принадлежности к Царскому Роду, или законности (легитимности), а в силу своего личного соответствия интересам (благу) Отечества, государства, как эти интересы, благо понимались теми, кто имел власть, или силу решать вопрос о верховной власти. Впоследствии это приведёт к серии цареубийств, а затем и к упразднению монархии в России (как не соответствующей более «общему благу»...). Но при Петре силой, решающей, кто полезен, и кто не полезен Отечеству в качестве Государя, был сам Император Пётр I.

Мы видели, сколько сил он потратил на то, чтобы убрать одного сына — Наследника и завещать царство другому, от брака с Екатериной, надеясь, что этот вырастет таким, каким его хочет видеть отец. Бог поругаем не бывает! Пётр Петрович младенцем умер. У Императора сыновей больше не было. Что теперь делать? Как быть с вековыми обычаями престолонаследия и с клятвенным постановлением Церковного и Земского Собора 1613 г.? Здесь Пётр I попал в логический и правовой тупик, из которого так и не смог найти выхода. В 1722 г. он издал новый закон, согласно которому Российский Император властен сам, по своему усмотрению назначать себе преемника царства. Услужливый Феофан Прокопович отличился и здесь, написав целый трактат «Правда воли монаршей», где богословски и философски оправдывал закон 1722 г... Всё теперь в Великороссии должно было делаться не по правде Божией, а по «правде воли монаршей», и не в совете с Землёй, а по той же монаршей воле.

Константинопольский Патриарх утвердил упразднение Патриаршества в России, наименовав подчинённый государству Синод «своим братом» (?!), как разрешил он пред тем Петру I, по его просьбе, есть мясо в посты, как разрешил бы и утвердил он всё, что угодно было Российскому Самодержцу. В то время Вселенский Константинопольский Патриархат уже представлял собой очень печальное зрелище в идейно-духовном отношении, не мог он уже стать защитником той Православной Веры и Церкви, какие некогда Русь от него приняла.

А Пётр I, став Императором и «Великим» и «Отцом Отечества», то есть на самой вершине славы и силы, очень серьёзно заболел болезнью урологического характера. Жить ему оставалось недолго, он сам это чувствовал. В 1724 г. он провозгласил Екатерину Алексеевну Императрицей Но никакого определённого указания, кому он поручает Престол государства Пётр I не сделал. Умирал он долго и в страшных болях, лишавших его сознания. Говорят, иногда приходя в себя, Пётр говорил смотревшим на него со страхом и жалостью приближённым: «Из сего познаете, сколь жалок человек». Может быть это было горькой иронией по поводу данного ему приближёнными (и принятого им) прозвания «Великий»... За несколько дней до кончины Пётр исповедался и причастился, велел объявить прощение некоторым категориям осужденных. Казалось, что ему удалось сделать всё основное из того, что он сам намечал, а главное — повернуть Россию на новый путь духовно-культурного слияния с Западом, за что так хвалят его все русские западники. Но так только казалось! На самом деле подлинную Великороссию (и тем паче Святую Русь) Пётр I так никуда на чуждый путь и не повернул!

Уже «дело» Царевича Алексея Петровича хорошо показало, что даже некоего «среднего», достаточно слабого, но православного русского человека можно убить, но переубедить невозможно. Однако то же самое «дело» нежданно-негаданно явило образ иного, более сильного русского человека.

В 1718 г., когда Царевич Алексей Петрович вынужденно отрёкся от престолонаследия, к его отцу — Царю 3 марта в церкви подошёл подьячий Артиллерийского приказа Ларион (Иларион) Докукин и лично вручил Петру небольшую тетрадь. В ней было его заявление и выписки из книги святого отца и учителя Церкви Григория Назианзина. Иларион Докукин писал: «За неповинное отлучение и изгнание от всероссийского престола царского Богохранимого Государя Царевича Алексея Петровича христианскою совестью и судом Божиим и святым Евангелием не клянусь и на том животворящего Креста Христова не целую и собственною своею рукою не подписуюсь; еще к тому и прилагаю малоизбранное от богословской книги Назианзина могущим вняти во свидетельство изрядное, хотя за то и царский гнев на меня произлиется, буди в том воля Господа Бога моего Иисуса Христа, по воле Его святой за истину аз раб Христов Иларион Докукин страданіи готов. Аминь, аминь, аминь». В допросе в застенке Иларион пояснил, что «соболезнует» об Алексее Петровиче, как о «природном», и от «истинной» законной жены Наследнике, а Екатерину и её сына Петра Петровича не признаёт и к тому же полагает, что после смерти Петра I Екатерина, как «нездешней породы», подвергнет христиан, то есть русских, ещё большему иноземному влиянию. Иларион никого не «оговорил» (не назвал), сказал, что действует один и пришёл «с тем, чтобы пострадать за слово Христово». После троекратных пыток он был казнён (колесован). Поступок разительный! Он, как и астраханское восстание, ясно показывал, что подлинно русские люди «волю монаршую» поверяют правдой Божией, и это для них не политика, а стоянье «за слово Христово», то есть исповедание веры, вплоть до смерти.

В лице Илариона Докукина более сильная духом исконная, настоящая Великороссия ещё раз решительно заявила, что готова умереть, готова добровольно пойти на Голгофу за правду Христову, но не пойдёт никогда с «темным Западом» в его Вавилонское столпотворение.

28 января 1725 г. в муках скончался Пётр, первый Император Российский, так хотевший всю Великороссию повернуть именно в эту, Вавилонскую, сторону.

Важнейшим последствием его правления было то, что энергия, сила значительной части Великороссийского общества была направлена на усвоение западноевропейского опыта внешнего преуспеяния, светских, (секулярных) наук, искусств, всяческого предпринимательства. Русь удалая теперь в основном только в этом направлении и могла найти себе применение. В этом был один только смысл; показать міру, что «может собственных Платонов и быстрых разумом Невтонов Российская Земля рождать», и что Святая Русь и исконная, настоящая Великороссия противится этому вовсе не из-за лени, невежества и суеверия, а потому, что у них совсем иные, чем у Запада с его Платонами и Ньютонами, смысл, содержание и конечная цель бытия!

Глава 17

ИТОГИ И ПЕРЕХОДНЫЙ МОМЕНТ

Отныне в одном народе, продолжающем жить на одной земле, образовались как бы два разных народа, переставших понимать друг друга. Так описывают иногда последствия петровских деяний. Это можно принять в некоем образном смысле. Ибо Великороссийский народ в большинстве оставался всё же одним народом, хотя уже в чём-то важном не единым. Мы об этом говорили. Добавим только, что это было духовным расколом, разделением, близким к тому, что в медицине называется раздвоением личности. В одной исторической Личности Великороссии стали действовать два противоположных, взаимоисключающих начала. Одно устремилось к Западу с его міровоззрением и міровосприятием, другое продолжало хранить свои исконные жизненные основы, питаться Русью Святой. Первое стало господствующим и было представлено преимущественно господствующими, европейски образованными сословиями (хотя в нём было немало и «простых» не знатных людей). Второе начало преимущественно составляли сословия низшие — крестьянство, духовенство, отчасти небогатые посадские люди в городах (хотя здесь были и многие лучшие люди дворянства). На пути западного образа жизни и мысли склонилась решающая масса правящих классов сильных міра сего, власть имущих. Поэтому начало второе, хотя и продолжало жить, но уже ничего не могло решать в государственно-общественной жизни. Однако оба начала постоянно взаимодействовали и влияли одно на другое. Это очень знакомое каждому состояние, когда верующая православная душа сильно соблазняется чем-то дурным, она может глушить в себе голос совести и духовного разума и углубляться в дурное, а внешним рассудком искать «убедительных» оправданий соблазну.

Соблазн заманчивых, неведомых и новых деяний и открытий оказался слишком велик. Мы уже отмечали перемену идеала в русском обществе, точней в его западнической части. Вспомним теперь и о том, что с Петра I в сознании этой части служение Богу заменяется понятием служения Отечеству. В допетровские времена эти понятия были неразделимы, едины. Теперь они разделились. «Отечество», «Россия» стали «святынями» самостоятельными, самодовлеющими и прямо не связанными с понятиями Христа и предлагаемого Им Отечества Небесного. А это значит, что постепенно, незаметно понятия «Отечество» и «Россия» сделались идолами, истуканами, но не потому, что они сами по себе плохи, а потому, что они поставлялись в сознании людей на несвойственное им первое, главное место. Идолы требуют жертв. И жертвовали. Всем, вплоть до жизни. И пафос «служения России, Отечеству», безотносительно к вере и Церкви быстро сделался очень сильным! Им вдохновлялись многие поколения русских (и теперь ещё вдохновляются многие искренние патриоты), не замечая, что пафос этот ложный, обманный, является, в сущности, чистым идолопоклонством! Вот если сейчас, в наши дни, в среде любой партии (или движения) произнести слова о «служении России, Отечеству», — они будут понятны и вполне принимаемы, а если сказать о «служении Богу и правде Его», — это останется в лучшем случае пустым звуком, ибо никто просто не знает, как служить Богу и правде Его!...

Кроме армии и флота, Пётр I оставил после себя все важнейшие области жизни государства в полном расстройстве. Перестали двигаться даже дела в Сенате. Знаменитые «коллегии», будучи учреждением в значительной мере искусственным, действовали также очень плохо. Друг с другом и с Сенатом у них постоянно возникали споры и ссоры, тормозившие решения дел. Пока Пётр I был жив, всё это как-то преодолевалось его личным волевым вмешательством в каждом данном случае. Но после его кончины сразу сказалось то обстоятельство, что у России фактически нет правительства! Как мы помним, в старину таковым всегда была Государева Боярская Дума. Сенат не заменял Думы, у него не было права законодательной деятельности. Вместо Думы (правительства) не было создано ничего. Земских и церковных Соборов Пётр уже не созывал. И его преемники — тоже. Так что «совет Земли» перестал существовать для Русских Самодержцев. Для себя Пётр заменил его советом с ближайшими единомышленниками, в исключительных случаях привлекая к совету Сенат, генералитет и высших чиновников. Но эти «советы» не были правовыми учреждениями. Хотя в них имелось некое очень важное организационное начало, а именно — масонская ложа. Это начало было достаточно действенным, но тайным. И здесь заключалась и сила и слабость его одновременно. Слабым оставалось то, что для законодательства, определения основных направлений политики требовалось всё же легальное, официальное, правовое учреждение — правительство. И оно, как мы потом увидим, начало создаваться путём «проб и ошибок». Зато очень хорошо организованной силой, на которую опирался Пётр I, была, как и в любом государстве, армия. Но армия Российская теперь отличалась тем, что её ядром являлась гвардия, состоявшая из двух особых полков, — Преображенского и Семёновского. Полки являлись сословными и привилегированными — «шляхетскими», то есть дворянскими. Петру I и в голову не могло придти, что в лице таких полков он создаёт не что иное, как военную организацию российского дворянства, ставшую впоследствии действенным орудием сословного, дворянского влияния на государственную жизнь, на самую власть российских Государей. Это бы ещё — полбеды! Но беда, сущая беда для России и для самой Монархии Российской состояла в том, что в дворянстве, именно благодаря Петру I, стала процветать также организация и идеология масонская, не сословная. Тогда неизбежно получалось, что в каких-то случаях гвардия, военная организация дворянства, может направляться, использоваться его масонской организацией в целях уже не всегда даже сословных... Так Пётр I в самые основания российской государственности заложил две мины страшного разрушительного действия, которые и «сработали» потом таким образом, что рухнула совсем российская монархическая государственность. А начиналось всё вот каким образом. Вблизи одра умиравшего, но ещё живого Петра I, началась борьба по вопросу о престолонаследии. Родовитая знать, имевшая за собою духовную поддержку Церкви и подавляющего большинства народа, стояла за то, чтобы Царём стал родной внук Петра I, сын Царевича Алексея Петровича, Пётр Алексеевич, которому было тогда 10 лет. В правящем слое к этой партии относились Долгорукие, Голицыны, Репнины, младший Апраксин. Но против них были деятели возвышенные Петром из безродных, во главе со «светлейшим князем» А. Меньшиковым (Толстой, Ягужинский, Остерман, Брюс, старший Апраксин, и примкнувший к ним из-за распрей с Репниным, родовитый Бутурлин). Они были за то, чтобы царствовать стала Императрица Екатерина. Последняя, зная сама, кто она такая, и понимая, что её, как законную Царицу, не примут ни родовитое дворянство, ни народ, крепко держалась за партию Меньшикова. И родовитые и безродные («выскочки») в этом самом высшем правящем слое были одинаково членами того узкого круга любимцев, лично приближённых к себе Петром I, в совете с которыми он и решал важнейшие дела. Екатерина Алексеевна и «выскочки» с Меньшиковым во главе понимали, что в случае воцарения Петра Алексеевича ІІ-го они теряют не просто многое, они теряют всё (!), могут потерять и самые головы свои. В отличие от них, родовитые, в случае воцарения Екатерины, не теряли ничего, так как слишком глубоки и сильны были корни их родов. Поэтому родовитые боролись слабее, хотя на их стороне было большинство российского общества. «Выскочки» такой поддержки не имели. Единственная сила, на которую они могли опереться, была даже не армия в целом (ею руководили Репнин и М. Голицын), а гвардия, находившаяся в руках Бутурлина. В этот решающий час всё в государстве стало зависеть от настроения двух полков — Преображенского и Семёновского. Их офицеры добровольно, никем не понуждаемые, явились к Екатерине, заявив о своей преданности и поддержке. Тогда Екатерина через Бутурлина приказала привести оба полка под окна дворца, где «птенцы гнезда Петрова» спорили о том, кому теперь царствовать. Офицеры этих полков вошли в самую залу, где проходил совет, и криками своими поддержали партию Меньшикова. Репнин возмутился («кто посмел привести сюда офицеров?»). Бутурлин ответил, что он привёл не только их, но и оба полка по повелению Императрицы, которой и Репнин обязан подчиняться...

Совещавшиеся, посмотрев в окна, убедились, что преображенцы и семёновцы здесь в полном вооружении. После такого «довода» спорить было трудно. Поневоле родовитые согласились на воцарение Екатерины. Так одновременно с вестью о кончине Петра I в столице была оглашена весть с восшествии на Престол государства российского его жены. Женщина на Престоле!... Такого в Великороссии ещё никогда не бывало. К тому же она была совсем не царского рода, чего тоже никогда и представить себе до сих пор никто в России не мог!

Важно отметить, что это деяние сподвижников Петра I было явным нарушением Уложенной грамоты Великого Церковного и Земского Собора 1613 г., так что сотворившие его подпали под соборное проклятие. Возможные рассуждения о том, что с духовной точки зрения муж и жена — «плоть едина», опровергаются тем, что брак с Екатериной при живой первой жене, без всякой вины со стороны последней, был незаконным. Так думали тогда в России все, не только противники реформ Петровых. Посему главнейшим основанием такого из ряда вон выходящего деяния было названо то, что сам покойный Император назвал Екатерину Императрицей, и тем самым будто бы назначил её своей преемницей на царстве, согласно закону 1722 г. о праве Царя назначать себе преемника по своему усмотрению. Это было сущим обманом общества, народа, страны. Пётр не назначал её преемницей. Он оттягивал вопрос о престолонаследии до последнего. Умирающий он взял перо и бумагу, но сумел написать только два предварительных слова: «Оставьте всё...», а — кому? — так и осталось не ясным. И сказать вслух он уже ничего не смог. Как видим, невиданное и незаконное воцарение над Российской Империей и безродной и не русской женщины, оказалось возможным только благодаря вмешательству в решающий момент дворянской гвардии!

Почему же дворянская гвардия, где от солдат до офицеров все были большей частью из родовитых Великороссийских семейств, выступила за Екатерину? Вопрос непростой, если вспомнить, что и тогда и сразу после кончины Петра I дворянство сильно тяготилось обязательной военной службой (и потом постаралось быстро освободиться сперва от того, чтобы начинать службу с «рядового», а затем и совсем от обязательного служения в армии). Иначе говоря, в интересах российского дворянства было освобождение от обязательной службы в гвардии, что успешней всего могло быть достигнуто с воцарением малолетнего Петра II-го и при руководстве им членов Царской Семьи и родовитой знати. Почему же представители этой знати — гвардейцы Преображенского и Семёновского полков в данном случае пренебрегли собственным сословным интересом? Какая сила заставила их поступить таким образом?

Рациональных объяснений нет! Историки указывают на причину достаточно иррациональную, — «любовь», душевную преданность гвардии «полковнице», делившей с «полковником» — Петром и гвардией не раз все тяготы и опасности походов и походной жизни. Свет славы, силы, величия «полковника» — Петра I падал в глазах гвардейцев и на его жену, «боевую подругу», которая теперь, после смерти Петра, как бы заменяла собою его... Всё это трогательно, романтично, всё это, действительно, имело место в чувствах гвардейцев. Но что-то не верится, чтобы одна романтика могла решать судьбы Империи. Вместе с тем всё же, если бы мы начали искать иных, прозаических (корыстных) причин поведения гвардии, то не нашли бы их. Екатерина, правда, постаралась ещё в последние дни жизни Петра I задобрить армию и гвардию и денежными подарками, и ослаблением службы, но гвардейцы до этого добровольно, а значит не ради денег и наград, уже стали на сторону «полковницы».

Значит, нам не остаётся ничего иного, как исследовать всё-таки эту самую душевную «романтику», не является ли она чем-то особенным то есть не просто любовью солдат к полководцам.

У писавших о Петре I нередко встречаются слова о том, что многие в обществе, в том числе и особенно — в гвардии и среди ближайших сподвижников, его «обожали». Кажется, что сие может быть лишь образным, литературным выражением, означающим особую любовь и преданность. Любовь и преданность войска своему достойному военачальнику, равно, как и любовь подданных своему достойному Государю, — явления обычные, естественные, не раз в прошлой истории встречаемые. Но в эпоху Петра I, оказывается, что выражение «обожание» имело и прямой, буквальный смысл и точней может быть передано понятием «обожествление»... Вот, к примеру, слова одного из сподвижников Петра I Нартова: «... Хотя нет более Петра Великого с нами, но дух его в душах наших живёт, и мы... умрём верными ему и горячую любовь нашу к земному богу (!) погребём вместе с собою». Ритуал похорон Петра разрабатывался Брюсом и Меньшиковым — самыми первыми членами самой первой масонской ложи в России. «Мастера» хоронили «Великого мастера». В одном помещении дворца происходило общее (народное) прощание с телом Императора. А для прощания избранных тело было перенесено в другую «скорбную залу».

Среди прочего убранства здесь было то, чего не бывало ни в каких королевских домах Европы, а именно — четыре пирамиды с надписями, выражавшими скорбь и похвалу от лица Церкви, гражданского общества, армии и флота. В траурном шествии участвовало 166 «чинов». Тело Петра было предварительно забальзамировано. После церковного чина погребения («предания земле»), оно тем не менее земле предано не было, а было поставлено во гробе в Петропавловском соборе и находилось в таком состоянии до 21 мая 1731 г., то есть непогребённым более шести лет! В это время избранные частенько посещали мумию своего «земного бога». Известен случай, когда Ягужинский обратился вслух к этой мумии с жалобой на Меньшикова...

Перед нами не просто «горячая любовь» подданных к своему Монарху; перед нами религиозное поклонение «земному богу», человеко-богу (как противоположность поклонения Богочеловеку — Христу). Здесь вполне определённые и известные черты масонского оккультизма. В Российской истории такого никогда не бывало и не будет до эпохи Ленина и Сталина. Наиболее яркая и известная параллель этому имеется в древнем Египте (одном из источников масонства) с его обожествлением особ фараонов и бальзамированием их тел с целью сохранить «навечно». О, как не случайно в народе Петра называли антихристом! Если у старообрядцев он так назывался в собственном смысле, как последний губитель рода человеческого, что было, конечно, крайностью, то у православных имелось верное представление о том, что он один из антихристов в том смысле, в каком Апостол Павел говорит, что «антихристов уже много в міре». Духовная сущность масонства как раз состоит в приведении всего человечества к поклонению человеко-богу «великому иудейскому царю» (лжемессии) Антихристу. Духовной же подготовкой к сему служат создаваемые время от времени культы личностей «великих людей», когда одному из таких воздаётся поклонение, какое может и должно воздаваться одному Богу истинному. Здесь не только умозрительная идеология; здесь действительное душевное, сердечное ощущение «божественности», сверхчеловечности обожаемой личности! Такой человеко-бог в сердцах поклонников своих вытесняет и заменяет собою Богочеловека — Христа. Такое состояние может достигаться только особым диавольским наваждением. Наваждение является источником и внутренней силой любых «культов личностей», в том числе и культа Петра Великого как «земного бога». Этот культ сильной личности, вождя, человека-бога, сверхчеловека и есть антихристово начало в новой и новейшей истории человечества. Такое прямое сатанинское наваждение на умы и души части русских людей в их отношении к Петру I стало возможным только по причине того разделения (раскола) или раздвоения личности, какое мы видели в самом Петре I, в российском обществе, в душе Великороссии как исторической Личности. Раздвоение — как трещина, брешь или щель, через которую демонические силы могут безпрепятственно проникать в незащищённое постом и молитвой сердце и производить в нём действия, часто прямо противоположные разуму и высшей духовной воле этой страждущей личности... Это же и причина того, что иной раз называется «массовым психозом» (или «гипнозом»), когда безумные идеи или состояния вдруг, неожиданно овладевают массами людей, становясь их живым, действенным религиозным чувством, или необоримым влечением, не имеющим никаких видимых рациональных причин.

Такому-то наваждению и была подвержена гвардия при жизни Петра и в час его смерти. Понятно теперь, почему гвардия предпочла безродную и нерусскую Екатерину законному Русскому Государю из Царского Рода Романовых: Екатерина была отблеском величия «земного бога», некоей принадлежностью обожествляемой личности Петра и никто в этом отношении не мог с ней сравниться!

Глава 18

XVIII-й ВЕК. «БАБЬЕ ЦАРСТВО». НАЧАЛО.

Именно так — «бабьим царством» убиенный Царевич Алексей Петрович в своё время назвал то, что может произойти после смерти Петра I. То самое и произошло. В XVIII-м веке у нас правят страной одна за одной женщины: Екатерина I, Анна Иоанновна, Анна Леопольдовна (правда, лишь как регент), Елизавета Петровна, Екатерина II... Такого не было в прошлом и не будет потом. Это какой-то особый феномен, духовная природа которого прямо связана и с влиянием Запада и с тем диавольским наваждением, о котором только что говорилось. В русле сатанинских соблазнов культ женщины, женских «прелестей», то есть иначе — порочных страстей, связанных с влечением к женскому полу в этой, поврежденной грехом, области земной жизни, занимает особое место. После грехопадения Адама и Евы, через которую искусился Адам, особенным удовольствием для змия -диавола являлось поставить мужское начало, призванное Богом быть первенствующим, в положение подчинённого и порабощенного женским началом. Такого извращения (выверта наизнанку) богозданной природы человеческой не так-то легко было достигнуть даже в падшем, повреждённом грехом человечестве! Если говорить о средневековой Европе, то здесь это начиналось с романтики и поэзии «прекрасной дамы», или «дамы сердца» ещё в рыцарскую эпоху, а затем быстро превратилось в культивирование блуда в эпоху Ренессанса, то есть Возрождения (возрождения — чего? всех возможных и невозможных языческих, демонических, нехристианских и антихристианских начал!). На это работало всё мірское искусство! К блуду в самых разных его проявлениях (от высоких поэтических чувств, до самых животных плотских влечений, а также тотчас и к содому (на выбор, — кому что понравится!), устремилась «просвещённая» Европа по мере развития в ней культа наслаждений, как мы помним, ещё в XV в... Это сделалось скоро особой задачей масонства, так как мало что может так быстро растлить и разрушить народ христианский, как блуд и прелюбодеяние! Соблазн подавался под видом свободы (освобождения) от предрассудков или от мрачной власти церковников (этих «святош»!). Из Европы поэзия «любви к женщине» и вместе с этим сразу же проза блуда через «окно», прорубленное Петром, хлынули и в Россию. И скоро в нашем «светском обществе» сделалось модным тайно любодействовать, чем больше, тем лучше, но при внешней видимости соблюдения всех «христианских» приличий! Так повели себя в XVIII в. некоторые Августейшие особы, подавая пример своим подданным. Но теперь нам важно не это, а то, что данная «мода» попала в Великороссию вместе с ранее здесь не известным «рыцарским» и «поэтическим» поклонением женщине. Оно и со делывало для европейски «просвещённых» русских дворян вполне возможным, нормальным (а иногда и желанным) правление не Царя, а Царицы. Конечно, это не причина феномена «бабьего царства», а его психологическое условие. Непосредственными причинами феномена служили другие, как будто объективные жизненные обстоятельства.

Как взошла на Российский Престол Екатерина I, мы уже видели. Её недолгое царствование не было отмечено сколько-нибудь значительными для России свершениями. Но оно было достаточно спокойным. Став Императрицей, Екатерина не смогла взять бразды правления полностью в свои руки. По старой своей привычке она старалась, по возможности, угождать всем придворным партиям и прежде всего, конечно, тем лицам, которым была прямо обязана своим восшествием на Престол. А таковыми были, главным образом, неофициальные правители из числа ближайших к покойному Петру I, которых мы уже знаем. Из них виднейшим являлся князь Александр Данилович Меньшиков. Теперь их главной целью стало узаконение своего положения, что они и сделали с согласия Екатерины I. Из них официальным указом был образован Верховный Тайный Совет, без которого Императрица не должна была решать важнейших дел. Так было положено начало существованию законодательного органа — Правительства России, чем-то напоминавшего Боярскую Думу, но лишь очень отдалённо. Но было бы неверным, как делают некоторые, представлять дело так, что всем заправляли «верховники» во главе с Меньшиковым. Екатерина I была достаточно самостоятельна и в некоторых делах, особенно внешнеполитических, не раз действовала вопреки интересам Меньшикова, несмотря на всю свою старую дружбу с ним. Он, конечно, был временщиком, обладал огромной властью и огромными богатствами, но его положение отнюдь не было прочным. Против него, как «выскочки», по-прежнему была половина «верховников» из родовитых, а также слишком значительная часть общества. Вся эта оппозиция по-прежнему желала видеть на Российском Престоле после Екатерины I Петра Алексеевича ІІ-го. С таким желанием считалась и Екатерина, поскольку сына у неё больше не было. Правда, она весьма заботилась о двух своих дочерях — Анне и Елизавете. Елизавета была незамужней, а Анна являлась женой герцога Голштинского, постоянно жившего в России со своим двором, где большое значение имел министр граф Бассевич. В делах внешней политики поэтому значительное место занимали старания России вернуть герцогу землю Шлезвиг, отнятую у него, и обезпечить ему шведский престол, на который он имел права. Этому препятствовала международная обстановка, сложившаяся тогда вообще не в пользу России. Её интересы столкнулись в Европе с интересами Англии. Последняя создала Ганноверский союз, к которому примкнула Швеция, направленный против России. А флот Английский своими появлениями на Балтике заставил присмиреть флот Российский. Россия же заключила союз с Австрией и тем создала хороший противовес притязаниям Англии. Со многими европейскими делами и странами переплелись в те времена дела российские. Немудрено поэтому, что Европа живо следила за тем, что происходит в России. Ещё Карл XII до своей кончины в 1718 г. надеялся на то, что в России может случиться бунт против Петра I с целью воцарения его сына Алексея, о чём узнано было случайно уже после убийства последнего. Когда умер и Пётр I, многие на Западе вновь думали о возможности смуты в России из-за престолонаследия. Но и в этот раз смуты не произошло.

Однако опасения эти показывают, насколько всё же напряжённой была обстановка в России. Понимая, что в случае смерти Екатерины ему головы не сносить, А. Меньшиков начал действовать в пользу Петра Алексеевича как наследника Великороссийского Трона, чем поверг в изумление Царевен Анну и Елизавету, посчитавших его предателем. Меньшиков убедил Екатерину I объявить Петра Алексеевича Наследником. В связи с этим Екатерина установила и определённый порядок престолонаследия, чем отменялся указ Петра I от 1722 г... Книга «Правда воли монаршей» стала изыматься из общества. Более того, Меньшиков решил женить Петра Алексеевича на одной из своих дочерей. Он перевёз Наследника в собственный дом, приставив к нему учителем Остермана. И совершил ошибку: Остерман был его тайным противником. Пётр Алексеевич рос живым, способным, и со своим характером, (чего Меньшиков тоже не смог хорошо увидеть). Теперь и все «верховники» перешли на сторону тех, кто давно желал воцарения Петра Алексеевича. Но, страшась за свою судьбу, они выработали документ, требовавший клятвенного обещания наследника не мстить никому из тех, что подписали смертный приговор его отцу — Царевичу Алексею. В апреле 1727 г. Императрица Екатерина I тяжело заболела лёгкими. Перед самой её кончиной Бассевич написал проект Завещания, согласно которому на Престол должен был восходить Император Пётр II Алексеевич, но с тем, чтобы до совершеннолетия не править делами, а править последним «верховниками» (девять человек вместе с Голштинским герцогом и во главе с Меньшиковым). У Сената перед тем уже было отнято название «правительствующий» и он всецело подпал под руководство Верховного Тайного Совета. Не известно, подписала ли Екатерина сие Завещание («верховники» потом объявили, что подписала, но этому трудно верить). 7 мая 1727 г. Екатерина I скончалась. И гвардия, та же самая гвардия, которая за два года пред тем не хотела Петра II, а хотела Екатерину I, теперь крикнула «виват» Петру II и первая ему присягнула. Здесь видим уже не романтику, а политический расчёт. Двенадцатилетний Император Пётр Алексеевич ІІ-й не пожелал терпеть унизительной для себя опеки Меньшикова (в самом деле, часто очень безтактной) и скоро, после ряда стычек и ссор со «светлейшим», не без помощи Долгоруких и Остермана, объявил временщику полное отстранение от всех должностей и ссылку, сперва в собственные его имения, а затем — в Сибирь в Берёзов на р. Оби.

Так пал один из виднейших деятелей петровских времён. Это не было местью нового Императора за своего задушенного отца. Сам Господь отомстил всем неправедным судьям. При Екатерине I пострадали Толстой, Бутурлин, Ягужинский, а после Петра II и почти все остальные, кто принял участие в расправе над Царевичем Алексеем. Государь Пётр II в общем исполнял условие до 16-ти лет не вступать в управление государством, хотя, когда это ему казалось необходимым, он вступал и его слушались. Он, таким образом, обещал сделаться сильным Монархом. Но, предаваясь по юности многим забавам (особенно — охоте) он простудился и тяжело заболел. Простуда продолжилась оспой и в 1730 г. Император скончался (было ему 14 с лишним лет отроду).

«Верховники», среди которых возобладали родовитые Долгорукие и Голицыны, решили призвать на Престол Особу не из отрасли Петра и Екатерины, а из другой ветви Царского Дома, — из отрасли брата Петра Царя Ивана Алексеевича. Дочь последнего Анна, как мы помним, была выдана замуж за герцога Курляндского, вскоре умершего. Русская полностью по происхождению, Анна Иоанновна, пребывая в Курляндии «в немцах», пропиталась насквозь европейским, немецким духом тех времён, и в ближайших друзьях и советниках имела не русских, а немцев. В 1730 г. она стала Российской Императрицей, но на определённых условиях или «кондициях», как тогда это назвали, выработанных «верховниками». Смысл «кондиций» был в том, что Анна Иоанновна обязуется во всём следовать решениям Верховного Тайного Совета, не выходить замуж, Наследника себе не назначать, и вообще почти ничего самостоятельно не решать. По сути дела тем самым «верховники» упраздняли Самодержавие! Анна Иоанновна «кондиции» приняла, подписала, но, приехав в Россию, обнаружила, что гвардия «верховниками» не довольна, хочет видеть её настоящей Царицей и готова на нужные действия в любой час. Гвардия, состоявшая в основном из «шляхетства», то есть дворянства, усмотрела в действиях «верховников» стремление установить власть высшей аристократии, боярско-княжеской знати, правление которой для служилых дворян было бы хуже, чем власть Императора. Здесь мы видим в гвардии снова уже не романтику, не наваждение, а вполне прозаический сословный расчёт. После долгого разговора с гвардейцами Анна Иоанновна на глазах у «верховников» их «кондиции» надорвала, упразднила Верховный Тайный совет и стала вполне самовластной. Скоро она создала новое правительство — Кабинет, но фактически всеми делами стал править её фаворит временщик немецкий барон фон Бирон, сделавшийся потом герцогом Курляндским. Анна Иоанновна не пожелала зависеть не только от бывших «верховников», но и от российского «шляхетства», от гвардии, силу которой она сразу же поняла. В противовес Преображенскому и Семёновскому полкам были созданы полки Измайловский и Конный, тоже вошедшие в гвардию. Но и теперь Государыня не вполне доверяла военным и потому окружила себя немецкими своими любимцами. Бирон не любил, презирал Россию. Он был несомненно способным в делах, но очень жестоким и злым; с русскими обычаями, интересами и правилами не желал считаться. Время его правления печально известно под именем «бироновщины».

Для Русской Церкви это правление оказалось особенно тяжким. Под любопытным предлогом «борьбы с ханжеством и невежеством» Императорский Кабинет развернул настоящее гонение на Православное благочестие. Особенно притеснялось монашество. Дело дошло до того, что созданная Императрицей Тайная Канцелярия (нечто вроде политической полиции) посылая команды солдат, изымала из монастырей и мірских приходов всех тех священников и монахов, которые славились в народе высотою духовно-молитвенной жизни и были особо авторитетны, и отправляла таких в ссылки на крайний Север, в Сибирь, к Охотскому морю... Поощрялись духовные лица «светского» духа и поведения. В результате в русских монастырях даже сами монахи стали притеснять и осмеивать тех, кто старался действительно подвизаться в молитвах; таковые были теперь — «ханжи»... Пошло гонение на главное в монашеском подвиге — на делание молитвы Иисусовой. Всему этому немало способствовал известный нам интриган Феофан Прокопович, митрополит Псковский. Обвиняемый в неправославии и склонности к лютеранству, он «защищался» от идейных противников крайне подлым приёмом, — представляя их политическими противниками императорской власти (так как в ней виднейшие должности занимают немцы — протестанты, то всякая критика протестантизма — это выпад против власти!). Довод действовал. Много добрых духовных лиц пострадали, были брошены в тюрьмы, подверглись пыткам и казням. Архиепископ Феофилакт (Лопатинский) был вздёрнут на дыбу. Книга Стефана Яворского «Камень веры» была запрещена.

Опалы обрушились и на светских лиц, бывших «верховников» и просто знатных людей, и связанных с ними, (на Долгоруких, Голициных, Юсуповых и других). Страшно распространились доносы. Снова «пробил час негодяев». Всё это продолжалось в течение 10 лет. Всё это время почти непрерывной чередой шли балы, маскарады, охоты и иные увеселения Императрицы Анны Иоанновны. Дворец наполнили шуты, карлики и иные уродцы, почему-то весьма забавлявшие Государыню. Позорным пятном на её правлении стал знаменитый ледяной дом. Это был «дворец», сооруженный из льда для всенародного увеселения, где Императрица с придворными справили «свадьбу» шута и шутихи и оставили их там на «брачную ночь», при морозе 40 градусов. Было очень смешно. Как вежливо выразился один наш историк, «негигиеничная жизнь» Анны Иоанновны стала причиной её преждевременной смерти в 1740 г.

По её завещанию Российский Престол передавался только что родившемуся сыну её племянницы Анны Леопольдовны Брауншвейгской -дочери Екатерины Иоанновны и герцога Мекленбургского — Леопольда. Анна Леопольдовна вышла замуж за Антона Брауншвейгского, и от этого брака родился Иван Антонович (русский по крови всего на одну четверть), провозглашённый теперь Императором Всероссийским. Поскольку был он грудным младенцем, при нём в Россию приехала мать, отдавшая официальное регентство Бирону. Однако дворянство терпело его до сих пор только ради Анны Иоанновны — как-никак родной дочери Русского Царя! А ныне, при Анне Леопольдовне, его терпеть не стали. Фельдмаршал Миних с гвардейцами Преображенского полка арестовал Бирона. Власть его кончилась. Регентство было передано Анне Леопольдовне. Но очень быстро выяснилось, что и при ней продолжается засилие немцев во всех учреждениях, в том числе и в армии. Тогда гвардия обратилась чуть ли не со слезами к петровско-екатерининской ветви Романовых, к Царевне Елизавете Петровне, проживавшей в Москве. Гвардейцы стали умолять её взять Российский Престол из рук немцев: «Матушка! Мы все готовы. Только ждём твоих, приказаний, что, наконец, велишь нам!» На Елизавету Петровну оказывала большое влияние в том же направлении и французская дипломатия в лице посланника Шетарди и личного доктора Елизаветы Лестока. Их цель была уничтожить в России влияние немецкое, чтобы заменить его французским.

25 ноября 1741 г. Елизавета Петровна явилась в казармы Преображенского полка, взяла всего одну роту гвардейцев и с нею придя во дворец, арестовала всю Брауншвейгскую фамилию. Несчастный Иван Антонович сделался без вины пожизненным узником Шлиссельбургской крепости. Повторяя печальную участь внука Ивана III Царевича Димитрия.

Началось двадцатилетнее царствование Елизаветы Петровны. Но нужно особо отметить, что началось — незаконно! Каким бы благом для Отечества ни представлялось воцарение этой Государыни (а во многом оно и впрямь было благом!), оно произошло путём военного переворота, свержением силой наречённого Императора, которому уже присягнула Россия. Горько и страшно сей прецедент отзовётся потом в великороссийской истории!

Эта гвардейская рота получила очень щедрые награды — (деревни с крестьянами — каждому рядовому, не говоря уже об офицерах) и стала называться «лейб-компанией». В ней поручик приравнивался к званию генерала обычных войск, а унтер-офицер — к званию подполковника. Сама Императрица получила, по желанию гвардейцев, звание «капитана» (а это уж чуть ли не маршальское звание!).

Немцев сместили со всех ведущих, ключевых постов. Бирон был сослан сперва в Сибирь, затем в Ярославль. Впоследствии были также сосланы Остерман и Миних. Многие требовали для Бирона и некоторых наиболее ненавистных соратников этого временщика смертной казни. Но Елизавета Петровна отказалась, поскольку дала обет в своё царствование никого не казнить смертной казнью (что и было исполнено)! Государыня провозгласила также возврат к петровским правилам и нормам государственной жизни. На деле этого не получилось, но декларация утвердила её в глазах общества как «дочь Петра». Кабинет был упразднён. Сенат не только восстановили в правах, но и сообщили ему законодательную функцию, так что он стал теперь подлинно — правительством. В Сенате же главенствовали люди, особо приближённые к Елизавете Петровне. Среди них только престарелый канцлер граф Алексей Петрович Бестужев-Рюмин был воспитанником Петра I. Остальные вельможи были из новых. Выдвинулась тогда семья Воронцовых, а также семья графов Шуваловых. Пётр Иванович Шувалов занимал видное место в Сенате, а его брат Иван Иванович стал знаменитым деятелем «просвещения», знатоком французского искусства, меценатом, покровителем науки, основателем Московского университета. При нём наибольшего расцвета достигла деятельность великого русского учёного М. В. Ломоносова. Однако на совсем особом положении оказался фаворит Государыни Алексей Григорьевич Разумовский. Он и его брат Кирилл, ставший Гетманом Украины и Президентом Академии наук, были из малороссийских казаков. А. Г. Разумовский, являясь певчим придворной капеллы, полюбился Елизавете Петровне и получил скоро графский титул и большие богатства. Трогательна и загадочна история любви этих двух людей, — Императрицы и бывшего казака... К чести Алексея Разумовского нужно отнести то, что он никогда не гордился близостью к Государыне и не пользовался этим для усиления личной власти, вёл себя со всеми тактично и скромно. Елизавета Петровна, отдавая немалую дань западническому образу правления и жизни, вместе с тем всё же во многом являлась женщиной русской и православной. Взойдя на Престол незамужней, она уже не могла связать себя династическим браком с кем-либо из владетельных особ Европы, так как это запутало бы дело российского престолонаследия (и без того крайне запутанного!). Но, полюбив А. Разумовского, не могла она также «просто так» иметь с ним тайную связь, что в её глазах было блудом. Государыня избрала особый путь. Она тайно венчалась с А. Разумовским, так что они стали законными мужем и женой и в то же время как бы только пред Богом, но не для «міра» и не для царства. От этого брака родилась дочь, и как полагают со многими основаниями, была затем отправлена за границу под именем княжны Таракановой. Есть также многие основания думать, что она потом вернулась в Россию, приняла монашество и жила в полном затворе в монастыре в Москве, где и умерла и была погребена в родовой царской усыпальнице — в Ново-Спасском монастыре, в присутствии членов семьи Разумовских и иных знатных особ. А та женщина, которая в истории более известна под именем княжны Таракановой, являлась авантюристкой и самозванкой. По приказу Екатерины II её «выловил» в Италии Алексей Орлов, привёз тайно в Санкт-Петербург, где она и была заточена в Петропавловской крепости до самой своей кончины от чахотки, там же и погребена без обозначения места захоронения. Однако вся эта история по сей день очень во многом загадочна и не может считаться достаточно раскрытой. Достоверно, пожалуй, лишь то, что граф А. Разумовский имел на руках официальное свидетельство о браке с Императрицей Елизаветой Петровной, которое после её кончины и при воцарении Екатерины II он сжёг в присутствии Орловых, заявив о своей верноподданности новой Государыне, чем вполне её удовлетворил, а сам избежал секретной расправы и казни, каковая была бы неминуема в случае, если бы он, пусть даже тайно, сохранял положение мужа покойной Российской Императрицы.

Во внешних делах при Елизавете Петровне Россия успешно повоевала со Швецией, присоединив в 1743 г. к себе значительные земли в Финляндии. Затем Российской Империи пришлось принять участие в европейской борьбе за «австрийское наследство». Сперва под влиянием французов Россия выступала за Пруссию, в пользу Фридриха II Великого. Но затем верх взяла проавстрийская позиция канцлера Бестужева. Шетарди выслали из России, Лестока удалили от двора. Россия заняла сторону Австрии, против Пруссии. Началась знаменитая «семилетняя война». Русские войска нанесли Фридриху Великому ряд поражений (при Гроссегерсдорфе в 1757 г. и при Кунередорфе в 1759 г.), но и сами были однажды побиты им в 1756 г. при Цорнсдорфе. Всё же русские прочно вошли в Пруссию, в 1760 г. взяли Берлин. Фридриха ожидал полнейший разгром и позор. Спасся он только кончиной Императрицы и воцарением Петра III (1761 г.), оказавшегося страстным поклонником Фридриха II и всего вообще прусского.

На Юге в тот период всё оставалось без особых перемен. При Анне Иоанновне фельдмаршал Миних разбил турок в нескольких сражениях, были взяты Крым, Очаков, Азов. Но белградский мир свёл на нет эти успехи. Россия получила лишь причерноморские степи без выходов к морю, без Крыма, а крепость Азов срывалась и город объявлялся в нейтральной полосе между владениями России и Турции.

Императрица Елизавета Петровна издала особый «указ о жидах» (1742 г.), которым запрещалось проживание в Российской Империи, а тех евреев, что всё же жили здесь, повелевалось «выслать за границу», кроме тех, что пожелали бы принять Православие. Легко «указать», но как исполнить, когда с присоединением Малороссии, огромная масса евреев оказалась «в границах» Российской Империи! Указ не везде исполнялся. А формальная принадлежность к Православию (по большей части притворная) уже тогда открывала в России для евреев прекрасные возможности. Так, уже в «лейб-компании» во время переворота адъютант — крещёный еврей Грюнштейн чаще других показывается на глаза Елизавете Петровне и получает больше всех душ крепостных (927 человек).

При Елизавете Петровне происходит крайне важная перемена господствующего культурного влияния на Великороссийскую жизнь. Если после Петра I таким влиянием было северо-европейское (немецкое, голландское, шведское, английское), то теперь преобладающим становится французское, немецкое же при этом не исчезает, сохраняется, особенно в области наук, техники, промышленности, и будет сохраняться в дальнейшем. Но в области гуманитарных знаний, идейно-духовных веяний, искусства, литературы, великосветских мод и вкусов, господствующим влиянием становится французское. Оно не исчезает даже после опалы Шетарди и Лестока. Отныне в дворянстве прочно утверждается мода на французский язык, наряды, предметы роскоши, романы, — словом на «французское изящество» во всём светском образе жизни, вплоть до нравов. Отныне блуд уже — не только не грех, но одно из неписаных правил «хорошего тона»... Отныне женщина — орудие высокой политики — и внутренней, и внешней. Во Франции тех времён складывалась очень знаменательная политическая система, в которой вопрос выдвижения деятелей на разные видные должности решался своеобразным «женсоветом», так что занять то или иное место в политике человек мог, как правило, только пройдя через постели определённых женщин — жён или фавориток сильных міра сего. Плеяда таких женщин решала во взаимном совете, кому и чему быть в государстве. Ни дать ни взять — второе, негласное правительство! В России подобный порядок в полной мере осуществиться не мог, но некоторые его черты, повышающие влияния женщин на ход политических дел, были восприняты и у нас; вместе с модами на французскую парфюмерию.

Внешняя светская (не церковная, не духовная) образованность и учёность по-прежнему почитаются «в обществе» чуть ли не главными достоинствами. В 1747 г. создаётся университет с гимназией при нём в Петербурге. В 1755 г. возникает Московский университет с двумя гимназиями — для дворян и для «разночинцев» (то есть людей, уволенных из других сословий, чинов). В губерниях действуют общеобразовательные школы, в столицах — специальные учебные заведения, возникают школы частные. Уже упомянут был Михаил Васильевич Ломоносов, один являвшийся как бы целой академией, ибо не было области наук, где он не сделал бы открытий, или по крайней мере, некоторых важных начинаний. Из простых поморских крестьян Ломоносов продвинулся на самую высокую ступень образованности и учёности, показав, по его словам, что «может собственных Платонов и быстрых разумом Невтонов Российская Земля рождать...». Да, был он физиком, и химиком, и писателем, и историком, и поэтом, и теоретиком языкознания. Но в последнем его значение скорее отрицательно, чем положительно. При ярких его похвалах русскому языку Ломоносов этот язык всё-таки более портил, чем улучшал, и в теории и на практике, особенно так называемым «высоким штилем», языку родному совершенно несвойственным, искусственным, вычурным и недолговечным. При нём в Российской академии видное положение занимали иностранцы, особенно — немцы. Некоторые из них были действительно крупными учёными, но иные — серыми посредственностями. Ломоносову приходилось упорно бороться с ними. Спорил он много с Миллером и Байером по поводу происхождения русской государственности, доказывая, что она — не от варягов только, а на собственной почве возникла. Тогда же протекало творчество русских писателей — Сумарокова, Тредиаковского, Кантемира, историков — Татищева, Щербатова и многих других. Богатство, пышность и роскошь двора, придворных и знати возросли неимоверно, превосходя намного то, что было при Петре I, не говоря уже о прежних Московских Царях! При Елизавете Петровне начат был и почти полностью окончен постройкой Зимний дворец в Петербурге (по проекту Растрелли). Построены были многие иные здания в обеих столицах и других городах. В архитектуре господствовали безраздельно, как уже повелось с Петра I, только западноевропейские стили. Сие относилось и к светским и к церковным постройкам и даже к иконописи. Каноническое древнее иконописание было совершенно отвергнуто. Вместо него утвердился западный «реализм» и вносилось также немало от западного аллегоризма. Елизавета Петровна побуждала Сенат к особенному вниманию к церковным делам. Принимались меры к улучшению благочиния, защите прав духовенства, устройству учебных церковных заведений, печатанию церковных книг. Великое значение возымело издание знаменитой «Елизаветинской» Библии — нового перевода полного текста Священного Писания на церковно-славянском языке. Впрочем, подробней о духовных и церковных делах всей той эпохи мы будем вести речь особо. А светская жизнь ещё отличалась тем, что в ней всё большее значение, влияние, распространение получало масонство с его тайными учениями и ложами, конечно, прежде всего и преимущественно — в российском дворянстве. В этом движении тоже менялись течения (скажем, немецкое вытеснялось французским). Масонами становились и многие деятели культуры, искусства.

Дворянство продолжало укреплять своё положение. Мы уже видели значение гвардейской «лейб-компании». Оно сказывалось и на положении дворянства в целом. Елизавета Петровна запрещает владение землёй с крестьянами кому-либо, кроме наследственных дворян. А они, в свою очередь, признаются таковыми, только если сумеют доказать благородство происхождения. Сохраняются и льготы дворянству, данные ранее при Анне Иоанновне, когда срок службы дворян был ограничен 25-й годами, а при нескольких сыновьях в семье, один мог совсем ни служить. Так дворянство превращалось в замкнутое сословие с большими правами землевладения, которое всё менее обусловливалось службой государству, а всё более — благородством происхождения. Крестьянство же всё более закабалялось. С помещичьими крестьянами правительство уже не имело никаких прямых, непосредственных отношений, но только — с их господами — владетелями. Это значило, что в Великороссии впервые за всю её многовековую историю основное население страны, большая часть народа, перестало быть лично свободными людьми в значении субъектов права. Таковыми становились только помещики — дворяне. А крестьяне со справедливым возмущением обнаруживали, что ими и их землёю владеют люди уже не под условием своей службы по защите этой земли, а под условием наследования сословного происхождения. Иными словами, крестьяне становятся не гражданами — подданными Самодержца Российского, а безправным имуществом своих непосредственных владельцев — помещиков. К этому времени, нужно сказать, имения родовитой знати (аристократии) и имения служилых дворян — помещиков полностью уравниваются в юридическом отношении, получая общее название «недвижимых имуществ». Для дворянства и для купечества были созданы тогда особые банки с хорошим кредитом всего в 6% годовых. Одной из самых значительных льгот служилым дворянам становится то, что теперь они не обязаны, как при Петре I, начинать службу со звания рядового. Для дворянских юношей был создан особый «Сухопутный Шляхетский Корпус», или иначе — «Кадетский корпус». По окончании этого строго сословного учебного заведения дворяне вступали в гвардию и в иные армейские части сразу в звании офицеров. Корпус создан был ещё при Анне Иоанновне, но дальнейшее развитие и укрепление получил при Елизавете Петровне.