Орда (Тетралогия)

— Эй, вы кто там?

И поспешно вжался в землю, в любой момент ожидая очереди.

Нет, очереди не последовало.

— Мы-то свои, а вот вы кто? — с акцентом спросили из-за камней.

— Пехота мы! — обрадованно выкрикнул Дубов. — Сто сорок девятый стрелковый полк! А вы?

— Кавалерия.

— Ну что там? — Старшина Старогуб подполз ближе.

— Свои, монголы.

— Товарищи, вы наших сапёров не видели?

— Там они. Стреляют — слышите? Мы их прикрываем. Хорошо, что вы подошли. Давайте к нам.

Все трое пехотинцев проворно спустились вниз, к камням. Снова застучал пулемёт, поливая очередью видневшихся на склоне соседней сопки японцев. Ух, и много же их там было! Прямо кишмя кишели!

Второй номер расчёта — невысокий молодой монгол — оторвался от пулемётных лент, оглянулся и махнул рукой:

— Вон там они, сапёры, в лощинке! Воды не найдётся, товарищи? А то кожух уже вот-вот закипит.

Иван без слов отцепил от пояса флягу.

Осторожно — чтоб не обжечься паром — залили воду в кожух ствола. И вовремя — японцы как раз рванули к лощине. Сухо затрещали выстрелы.

Дубов, как и все, сдёрнул с плеча винтовку, прицелился, ловя на мушку приземистую фигуру самурая… Кажется, офицер… Ну да — вон как мечом машет, видать, подгоняет своих…

На миг задержав дыханье, Иван плавно потянул спусковой крючок…

Ба-бах!

Своего выстрела он почему-то не услышал, наверное, от волнения. Лишь увидел, как, резко споткнувшись, упал в траву подстреленный самурай. Первый человек, убитый на этой войне Дубовым. Впрочем, человеком сейчас японец не воспринимался — враг, а скорее — просто мишень. Все они вражины — ишь, черти косоглазые, позарились на чужую землю! Вот и получайте…

Иван с ухмылкой передёрнул затвор…

Японцев тогда отогнали, с потерями, но отогнали. А потом в командование вступил Жуков, с ходу бросив на обнаглевших самураев танковые части безо всего прикрытия отставшей пехоты. И снова японцы вынуждены были отступить! Но не унимались, пёрли вновь и вновь, словно стадо упрямых баранов. Самураи треклятые!

Пришлось закопаться в землю возле самой реки. И Дубов уже был пулемётчиком…

Пара юрких истребителей, внезапно вынырнув из-за облаков, обдала окоп свинцовым дождём — очередью тяжёлых пулемётов.

— Японцы! — пронеслось по траншеям, и вместо того чтобы прятаться, бойцы высовывали головы, до боли в глазах всматриваясь в синеватую дымку за рекой Халкин-Гол. Неужто японцы снова решились пойти в атаку? А похоже, что так!

Японские истребители, зеленовато-жёлтые, с красными кругами на крыльях и не убирающимися в полете шасси, лихо развернулись и пошли на второй круг. Клонившееся к закату жёлтое солнце отражалось в их крутящихся пропеллерах нестерпимым блеском. И снова очередь, и тяжёлые пули взрыли землю перед самым носом Ивана.

— Пригнись! — пронеслась по траншеям команда, наверное, несколько запоздалая.

Где-то слева загрохотала зенитка, оставляя в бледно-синем небе грязно-белые облачка разрывов. Истребители, словно шершни под коровьим хвостом, ещё раз огрызнувшись, поспешно подались прочь. Нет, не зенитки они испугались…

— Наши! — услыхав знакомый гул, выкрикнул старшина. — «Ишачки»! Ну, сейчас они им покажут.

Иван оглянулся и с радостью увидел, как из-за горизонта, на небольшой высоте — почти прижавшись к сопкам, — вылетело краснозвёздное звено И 15… Нет! Не И-15 и не «Чайки» — те были этажерки-бипланы, а эти — юркие зализанные монопланы, И-16, по скорости и вооружению намного превосходившие японские И-97, не говоря уже о «девяносто шестых».

— Ну, задайте гадам, — со смехом кричал Старогуб. — Покажите, где раки зимуют.

Японцы поспешно улепётывали. Нет, один огрызнулся. Развернулся — лихо, ничего не скажешь, — зашёл нашим в хвост. Выстрелил… Кажется, мимо… И, наткнувшись на ответный удар, задымил, накренился на левое крыло и, всё больше заваливаясь и завывая, врезался в сопку Баин-Цаган.

Взрыв был красив, даже, можно сказать, элегантен — ярко-жёлтый, с красноватым пламенем и густым чёрным дымом.

— Ур-ра-а! — пронеслось в окопах, а краснозвёздные «ишачки», приветственно помахав крыльями, унеслись дальше.

Иван повернулся к соседу, Бибикову:

— Паш, ты как думаешь, пойдут в атаку япошки?

— Обязательно пойдут, — с уверенностью отозвался сержант. — Может, даже сегодняшней ночью. Днём вряд ли сунутся — им же через реку переправляться нужно, а у нас — авиация. Правда, не так уж её и много.

— Да уж, пусть попробуют сунуться…

— Отбой воздушной тревоги, — прокатилось в траншее.

Бойцам — естественно, с осторожностью — было разрешено пополнить запасы воды. Иван наполнил флягу, притащил из реки два котелка — для «Максима», заливать в кожух. Хорошая, конечно, машинка станковый пулемёт, и бьёт отлично — пули кладёт ровно, не абы как — но вот, собака, греется, особенно тут, на жаре. Воды, между прочим, мало, несмотря на то что река — вот она, да и озеро Буир-Нур рядом. А попробуй-ка возьми воду, когда на том берегу — японцы. Вот и сейчас ползали за водицей буквально на брюхе по специально вырытым траншеям, а японские пули противно свистели над головою, частенько находя цель.

Услышав приказ явиться за ужином, Иван схватил миски и нырнул в траншею. За линией обороны, у полевой кухни, уже толпился народ — красноармейцы вперемешку с товарищами по оружию — монгольскими кавалеристами Лодонгийна Дандара. Один из монголов — шустроглазый невысокий парнишка по фамилии, кажется, Дарджигийн — а имени Иван не запомнил, — смешно коверкая слова, рассказывал бойцам какую-то страшную историю про разрушенный буддийский монастырь — дацан — и обитающие там привидения. Иван, конечно, как и положено сознательному бойцу-комсомольцу, в подобную антинаучную чушь не верил нисколечко, но послушать остановился — больно уж интересно было.

— И вот, выехал старик Чаргиндойн в степь, что за Баин-Цаганом, — окружённый красноармейцами, негромко говорил Дарджигийн. — И, не слезая с коня, скакал три дня и три ночи, словно гнался за ним древний бог войны Сульдэ. И на исходе третьего дня, съехав с сопки в какой-то большой и глубокий овраг, увидел на дне его старый дацан — уже разрушенный, но вместе с тем — и целый.

— Как это так, Дарджигийн? — удивлённо переспросил кто-то из красноармейцев, молодой, белобрысый, со вздёрнутым сапожком носом. — Так разрушенный был дацан или целый?

— И то, и другое, — ничуть не смущаясь, загадочно пояснил монгол. — Так казалось. И тут понял старик — вот оно, счастье! Он знал — это тот самый дацан из древних легенд, в подвалах которого есть и золото, и серебро, и драгоценные камни, а также красный ханский пояс и волшебная хрустальная чаша Оргон-Чуулсу — чаша счастья.

— Что за чаша такая?

— И спустился старик в подвал, — проигнорировав вопрос, негромко продолжал Дарджигийн. — И нашёл и золото, и серебро, и драгоценные камни… И увидел, наконец, хрустальную чашу Оргон-Чуулсу… несчастный старик! Забыл, забыл, что сказано в древних преданиях предгорных кочевий!

— А что в них сказано? — нетерпеливо перебил белобрысый.

На него тут же зашикали:

— Не встревай, дай послушать.

А Дарджигийн, улыбаясь, подождал, пока уляжется шум, и продолжал:

— В древних преданьях сказано, что волшебную чашу стережёт юный всадник на белом коне… и кто увидит этого всадника, тот найдёт свою смерть.

— И что, этого всадника кто-то видел?

— Да многие видели, — кивнул рассказчик. — Только они после этого долго не жили.

— Сказки, — белобрысый махнул рукой, — поповщина какая-то. Бесовщина.

Монгол замолк, и в наступившей тишине вдруг чётко прозвучали шаги. Бойцы обернулись… и разом вскочили, вытягиваясь по стойке смирно:

— Здравия желаем, товарищ комиссар!

— Вольно, вольно, — махнул рукой комиссар батальона, капитан Чешников. Всегда подтянутый и аккуратный, он частенько доставал бойцов мелкими придирками, но в целом пользовался уважением за умение выслушать и мастерство рассказчика.

— Что это у вас тут за собрание? — прищурился капитан. — Комсорга, наконец, выбираете? Что ж — давно пора.

Бойцы скорбно переглянулись — прежний комсорг батальона, младший сержант Пестиков, попал третьего дня под пули японского снайпера, а нового пока так и не выбрали, несмотря на приказ комиссара.

— Можно вопрос, товарищ комиссар? — вдруг вскинулся белобрысый.

— Давай, — присаживаясь, охотно кивнул Чешников.

— Когда разобьём японцев здесь, в Монголии, будем ли освобождать от них Китай?

— Обязательно будем, товарищ красноармеец, — комиссар улыбнулся. — Как и положено в силу пролетарского интернационализма. Только вы, пожалуйста, не думайте, что японцев можно шапками закидать. Сами, наверное, уже убедились — японский солдат храбр и неприхотлив, в бою действует умело, грамотно. В общем — соперник достойный. А дать японцам по зубам — наша самая непосредственная задача, верно, товарищ боец? — Чешников неожиданно посмотрел на Ивана.

— Так точно! — не растерялся тот. — Дадим по зубам, товарищ комиссар. Да так, что мало не покажется.

— А что вы насчёт Маньчжурии думаете? — белобрысый никак не унимался.

— Марионеточное японское государство.

— А о новом командующем расскажите! Что он за человек?

— Наш человек, советский, — голос комиссара вдруг стал серьёзным. — Жуков Георгий Константинович, принял командование нашими войсками по приказу товарища Сталина. Молод, но уже имеет высокие награды Родины — орден Ленина и орден Красного Знамени. Не сомневаюсь, с таким командиром мы успешно выполним поставленную задачу. А? Как, товарищи красноармейцы, выполним?

— Выполним, товарищ комиссар!

Ещё немного послушав комиссара, Иван набрал в обе миски пшёнки с вяленым монгольским мясом и нырнул обратно в траншею. Каша была ещё горячей и пахла вкусно. Молодцы повара. Вообще, им тут — как, впрочем, и всем — приходилось не сладко. Кругом степь с жёлтой, выжженной солнцем травой, да голые сопки — в ближайшей округе ни одного деревца. Что и говорить, коли дрова приходилось везти аж чёрт-те откуда! И всё ж командование выкручивалось — кормило бойцов горячей пищей.

А ночью началось!

Сначала за рекой, у японцев, что-то загудело — то ли самолёты, то ли танки, потом, раздирая ночную тьму, вспыхнули прожектора, послышались крики…

— Вон они, вон! Тревога! — пронеслось по траншеям.

Проснувшийся тут же Иван увидал на освещённой яркими прожекторами реке чёрные лодки японцев и кинулся к пулемёту. Послышались выстрелы. С мерзким уханьем задолбила артиллерия! Перешла в наступление группа японских войск под командованием генерала Ясуока. Пролетая над самой головой, с воем рвались снаряды, поднимая фонтаны земляных брызг, кисло запахло порохом и ещё чем-то вязковато-сладким, противным. Говорили, что это — запах крови.

«Максим» строчил, практически не умолкая, Иван — уже первый номер пулемётного расчёта — не оборачиваясь, лишь махал рукой да кричал — ленту, ленту…

Второй номер — молодой чернявый парень откуда-то из-под Мелитополя — добросовестно подавал ленту, и Дубов снова давил на гашетку, выцеливая на фоне светлеющей реки чёрные фигурки японцев. Бормотал:

— Вот вам, сволочи, вот, — добавляя иногда ещё и ругательства.

И слева, и справа тоже раздавались пулемётные очереди. Вот одна умолкла… И тут японский снаряд разорвался прямо у бруствера!

Иван на миг ослеп, заложило уши… Придя в себя, он бросился к напарнику, лежащему у пулемёта ничком. Тряхнул за плечо:

— Паша! Паша!

Ага — шевельнулся.

Ранен.

— Сейчас…

Иван оглянулся — подозвать санитара. Повезло — во-он он, санитар, как раз пробирался по траншее.

И снова к пулемёту. Уже и не нужно было выцеливать — японцы лезли из реки под самым носом. Приноравливаясь, Иван повёл стволом и выпустил длинную очередь. Пули вспороли воду, часть фигур попадала.

— Получайте! Ещё… ещё… Ещё!

Дубов, кажется, уже физически ощущал, как летят из раскалённого ствола пули, и выкосил уже немало врагов… а они все лезли, лезли… Господи, да сколько же их там?!

Снова загудело небо — клином пошли тяжёлые бомбардировщики «Мицубиси» с кроваво-красными кругами на крыльях. От бомбовых разрывов задрожала земля, и Ивану неожиданно стало вдруг страшно, страшно от того, что не видишь смерти, а знаешь, что подбирается она вот так, незаметно, падая из разверзшегося брюха японского бомбера.

Бойцы залегли, пропуская над собой разрывы, часть бомб упала в реку, поражая своих же — отчётливо было видно, как какой-то офицер, взмахнув самурайским мечом, вдруг переломился, упал, выронив оружие в воду.

Между тем светало, и на помощь вылетели наши «ястребки» — И-15-бис и И-153 «Чайки». Бомберы, заворчав, поспешно повернули куда-то к озеру Буир-Нур.

— Ага! — поглядев в небо, радостно воскликнул Дубов. — Улепётываете!

А за рекой уже шумели танки.

Иван вновь приник к пулемёту и стрелял, стрелял, стрелял… А японцы все пёрли, пёрли, лезли, неудержимо, как тараканы. И не уменьшались в количестве — вот что самое главное!

Ну, получайте, сволочи, добрый зарядец свинца!

В какой-то момент Иван осознал вдруг, что жмёт на гашетку зря — кончились патроны, а из кожуха повалил белый пар. Дубов пошарил рукой, пытаясь нащупать новую ленту… А нету!

Японцы вроде бы угомонились, залегли у самой реки, готовясь к решающему броску.

— В атаку! — взлетел вдруг на бруствер окопов какой-то человек в окровавленной гимнастёрке, в котором Иван, повернув голову, узнал батальонного комиссара Чешникова. В правой руке Чешников держал пистолет, а левой махал, обернувшись к траншеям:

— Вперёд! За Родину! В атаку! Ур-ра-а-а!