Танго со смертью

Двуликий Барминус

Иннокентий Михайлович Бармин всегда казался знакомым и родственникам "человеком в футляре", человеком-функцией, словом, типичным чиновником, выстроившем глухую стену между собой и обычными человеческими слабостями и страстями. Неизменно подтянутый, элегантный и невозмутимый, он как нельзя лучше соответствовал представлениям обывателей о типичном дипломатическом работнике как о воплощенных закрытости, элитарности и лоске. Впрочем, образ денди и джентльмена предназначался лишь для внешнего мира. В МИДе Бармин снимал с себя надоевшую маску, чтобы стать обычным министерским служащим, в меру угодливым с начальством, в меру покровительственно-строгим с подчиненными и в меру ироничным и циничным с коллегами, равными ему по званию. Существование в двух ипостасях его вполне устраивало и даже порой казалось очень даже гармоничным. Жизнь слишком коротка, чтобы ограничиваться скучными служебными обязанностями и в точности следовать всем циркулярам и правилам, принятым в министерстве. Если всегда быть послушным начальству, как прилежный первоклашка, то можно сойти с ума и в конце концов треснуть надоевшего шефа скоросшивателем или проткнуть зловредную секретаршу ее же ножницами.

В первом браке Иннокентий частенько разнообразил свою жизнь необременительными романами, главным образом, во время кратких зарубежных командировок, куда его отправляли без жены. Однако к сорока годам, когда Бармин всерьез влюбился и женился во второй раз, подобные интрижки стали скучны, да и здоровье уже не позволяло пускаться во все тяжкие. Иннокентий все чаще вздыхал и говорил жене о том, что «сердчишко пошаливает». Однако он все еще был крепок и наслаждался семейной идиллией, а также завистливыми взглядами коллег-мужчин, которые так и не решились изменить свою опостылевшую семейную жизнь. Не всякий мог позволить себе с угрозой для карьеры завести новую жену, такую же эффектную, как Катя Бармина, и такую же очаровательную маленькую дочку Верочку, как сделал это решившийся на личный бунт их коллега.

Шли годы, новизна отношений в браке прошла, однако Бармин продолжал трепетно относиться к жене и дочке на зависть соседским сплетницам из мидовского кооператива. Карьера, забуксовавшая было из-за его "моральной неустойчивости", по прошествии нескольких лет резко пошла в гору. И все же ближе к шестидесяти Бармин почувствовал, что уже не бежит вперед, обгоняя соперников, а плетется по кругу, как старая лошадь, привязанная к корде на плацу. Ничто его не радовало и не удивляло. И все же спокойная и обеспеченная жизнь Бармина в его «третьем возрасте» вполне устраивала. Что еще надо человеку, чтобы спокойно встретить старость?

Счастье, увы, не бывает вечным даже у мидовских ответственных работников. Жена Иннокентия стремительно сгорела от рака, дочка выросла, вышла замуж за француза и покинула Россию. Бармину стало тошно жить одному на свете. Впервые в жизни он почувствовал себя одиноким и заброшенным стариком.

Внезапно в их элитном министерстве грянули революционные перемены, сверху был спущен указ об омоложении ответственных сотрудников, и Бармина с почетом проводили на пенсию. Вначале он ощутил пустоту, однако через некоторое время испытал неожиданное облегчение. Он давно уже чувствовал усталость, накопившуюся от необходимости выполнять чужие, порой не слишком умные распоряжения. За десятилетия Иннокентию все в родном министерстве порядком осточертело — и скучные циркуляры, и подловатые люди, и даже казенные стены. Пожалуй, впервые за свою длинную жизнь Бармин почувствовал себя свободным. Еще недавно слово "свобода" было для него абстрактным понятием, никак не применимым к регламентированной чиновничьей жизни. И лишь теперь, выйдя на пенсию, Иннокентий понял, что отныне не зависит ни от мнения мидовского начальства, ни от сплетен соседок, и вообще пенсионер Бармин может теперь говорить все, даже невозможную прежде оппозиционную «крамолу».

Вначале Иннокентий Михайлович наслаждался тем, что отныне может спать по утрам, сколько захочет, гулять в парке хоть три часа и ходить в кино на дневные сеансы, но вскоре заскучал. Все-таки безделье мужчинам, даже пожилым, противопоказано. Болезни, на которые прежде было недосуг обращать внимание, стали давать о себе знать. Да и пенсия, хоть и повышенная (все же Бармин был ответственным работником), не позволяла так же широко шагать по жизни, как прежде.

Все изменилось буквально в один день, когда Иннокентий встретил возле торгового центра приятеля школьных лет, на долгие годы выпавшего из его поля зрения. Внешность однокашника Андрюхи Корецкого разительно отличалась от облика прежних коллег Бармина. Невысокого роста, кряжистый, сутулый, с одутловатым лицом, он выглядел как типичный житель столичного предместья. Разумеется, не Рублевки или новой Риги, а каких-нибудь Люберец или Химок. Корецкий был похож на тех в меру пьющих работяг, что проводят жизнь в своем околотке и выбираются в столицу только по самой неотложной надобности. Одет Андрей был не так, как одевались мидовские коллеги Бармина. На нем был затрепанный коричневый свитер из синтетики и дешевые китайские джинсы. В общем, типичный пассажир подмосковной электрички. Кроссовки у него на ногах были изрядно потрепаны и тоже, вероятно, куплены на рынке где-нибудь за окружной. Короче говоря, Андрей Корецкий выглядел лет на десять старше своего школьного приятеля Кеши Бармина, однако вкуса к жизни в отличие от однокашника не утратил.

Слово за слово, и неожиданно выяснилось, что однокашник Иннокентия живет в прекрасном доме в районе Патриарших прудов, ездит на "Вольво", а выходные проводит на даче в поселке Ильинское. То бишь, на скандально известном Рублевском шоссе, где обосновались московские нувориши. Неожиданно оказалось, что по части материальных благ этот невзрачный Корецкий в потрепанной одежонке и стоптанной обувке уверенно обошел успешного дипломата в отставке. К своему удивлению, Бармин вскоре понял, что Корецкий прекрасно разбирается в антиквариате, хотя университетов по специальности "искусствоведение" не оканчивал. Прибыв как-то к однокласснику по его настойчивому приглашению на рюмку коньяку, Бармин огляделся и со значением присвистнул. На стенах гостиной висели прекрасные пейзажи и натюрморты.

— Подлинники, — похвалился Корецкий, — русская школа реализма, XIX век.

— Откуда это у тебя? — завистливо сглотнув слюну, поинтересовался Иннокентий.

— Собрал за долгую жизнь, Кеша. Ты не поверишь, столько лет себе во всем отказывал, и все ради этой страсти, — признался школьный товарищ и отвел глаза. Он словно стеснялся своих сокровищ, внезапно открывшихся взору школьного приятеля.

Иннокентий растерянно помолчал, а потом решился спросить:

— И все-таки, на какие шиши ты, Андрюха, эти чудесные вещи собрал? Не поверю, что сэкономил на джинсах, как мы когда-то экономили на школьных завтраках. Чем ты вообще на жизнь зарабатывал? И когда сюда, на Патрики, то бишь, на Патриаршие пруды, перебрался? Ты ведь тогда, в школьные наши годы, вроде как в пресненских бараках обитал?

— Понимаешь, Кеша, я всю жизнь рухлядь всякую продавал-покупал. Можешь называть меня реставратором, если тебе так понятнее, — усмехнулся Бармин, — а вообще-то я по жизни старьевщик. Собирал всю жизнь рухлядь на помойках и на чердаках, покупал у бабушек разный лам, потом приводил все это г… в порядок и неплохо продавал. В девяностые, как ты помнишь, появились новые русские, которые кинулись придумывать себе «благородные» биографии. Им очень хотелось обставить свои свеженькие элитные квартирки всем этим старьем «с историей». Ну, я и предоставил им эту возможность. Если хорошо потрудиться, вещи, даже не очень старые, приобретают благородный вид и некоторый лоск, а значит, им можно назначить совсем другую цену. Кстати сказать, сейчас мне нужен надежный помощник. Времена нынче трудные, люди тяжело расстаются с деньгами. А ты, Кеша, вон какой респектабельный господин! Тебе самый недоверчивый жмот поверит. Пойдешь ко мне? О зарплате, надеюсь, договоримся. Ну что, по рукам?

Иннокентий растерянно кивнул. Он был буквально ошарашен рассказом школьного приятеля. Эвон куда Андрюху вывезла кривая! В конце концов, тот ему предложил не картошкой торговать, а искусством, то бишь, вечными ценностями. Немаловажную роль в его размышлениях сыграло то, что Иннокентий никак не мог привыкнуть к размеренной жизни пенсионера. После многолетних ежедневных поездок в министерство свободный график оказался для него сущей мукой. Бармин даже захандрил и стал задумываться, ради чего он все еще коптит небо. А тут — новый поворот, можно сказать, — новая жизнь. В конце концов, что он теряет? В худшем случае, Андрюха, этот хитрый антикварный «жук», его банально кинет. Что ж, это он, Бармин, как-нибудь переживет Он и сейчас не голодает, в конце концов…

Пометавшись так и поспорив наедине сам с собой, Иннокентий уже через неделю поступил на работу к Андрею Корецкому. Первое задание он получил от шефа в тот же день. Корецкий попросил однокашника побродить по антикварным магазинам, пошарить по лавкам старьевщиков, поискать старые монеты, памятные медали — в общем, отправил бывшего дипломата "в разведку".

Антиквар велел новому сотруднику притвориться респектабельным клиентом и расположить к себе ушлых продавцов-консультантов. В его задачу входило побывать несколько раз в одних и тех же антикварных лавках, попутно все подробно расспросить, запомнить и записать основные факты, не особенно полагаясь на память.

— Хочешь перекупить у них эти цацки? Зачем? — простодушно поинтересовался Бармин.

— Знаешь, Иннокентий, в нашем бизнесе надо задавать меньше вопросов, чтобы потом получить больше ответов, — без улыбки сказал Корецкий. — Есть у меня в загашнике одна туманная мыслишка, но пока ее рано озвучивать, чтобы не сглазить.

Маленькие холодные глазки антиквара стали еще уже, и в них, как почудилось Бармину, впервые с момента их случайной встречи сверкнули прозрачные льдинки.

Первое задание показалось легким, хотя и немного странным. Впрочем, Иннокентий поразмышлял так и этак и в конце концов решил, что ничего противозаконного в путешествии по антикварным магазинам и тем более в изучении товара конкурентов нет. В бизнесе это называется маркетингом. К тому же Корецкий в первый же день выдал ему аванс, разговаривал дружелюбно, однако не опускаясь до панибратства. В конце концов, Андрюха ведь его не в охранники и не в продавцы нанимал… В итоге Бармин решил рискнуть и согласился.

— Постараюсь не разочаровать тебя, Андрей, — церемонно пообещал он новому шефу, и Корецкий радостно хлопнул его по плечу, а потом предложил скрепить договор рюмкой хорошего коньяка.

Иннокентий Бармин потихоньку-полегоньку стал своим в антикварном салоне Корецкого и начал узнавать жизнь с другой, прежде неизвестной ему стороны. Бывший дипломат неожиданно для себя попал в закрытый и жестокий мир, существовавший по своим законам, мир, куда было невозможно проникнуть "с улицы", мир, где знания, знакомства, клиенты и бизнес передавались по наследству, и то не всегда и не всем. Одним словом, попав в этот герметичный мир, бывший дипломат был ошарашен. Он, конечно, и прежде догадывался о существовании в столице других миров, которые серьезно отличаются от привычного мидовского сообщества с его корпоративной этикой, однако раньше он видел чужие миры только снаружи, в загранкомандировках. Когда-то в Китае он любил заглядывать со своей любимой Катей в антикварные лавки, чудом уцелевшие после "культурной революции", и покупать для нее там разные приятные мелочи — брошку из красного китайского лака, черепаховые гребни и шпильки, колечко с иероглифом, означавшим любовь… За границей посещение подобных магазинчиков было как бы частью культурной программы, веселой прогулкой, очередным пунктом знакомства со страной — одним словом, чем угодно, только не работой. В то время Бармин не задумывался о том, что эти полутемные лавки с продавцами, словно вырезанными из лака и похожими на слегка припыленные фигурки в витринах, что вообще вся эта восточная экзотика — тоже бизнес. Причем бизнес серьезный, рассчитанный главным образом на иностранцев и приносящий Поднебесной приличный доход в твердой валюте.

В советской Москве чета Барминых навещала антикварные магазины крайне редко. Дома на это не хватало ни времени, ни денег, да и ни к чему был им в малогабаритной квартире весь этот старомодный хлам. На Родине супруги заглядывали в подобные заведения лишь с целью избавиться от экзотических безделушек, постепенно, год за годом заполонивших всю их небольшую квартирку, но цену за них в антикварных лавках обычно назначали смешную, за нее было жаль расставаться с милым сердцу хламом…

Попав в бизнес Корецкого, как кур в ощип, Бармин с изумлением понял, что и в шестьдесят можно коренным образом поменять взгляды и даже образ жизни. Вскоре после встречи с другом детства Иннокентий с головой окунулся в новую работу. Он привык все в жизни делать самым наилучшим образом и не собирался отступать от своих правил и в этот раз…

«Веселые Утята» как школа жизни

Лина всегда замечала, что неотложные дела обычно сваливаются на голову одновременно и ложатся кучно, словно барахло, упавшее с переполненных антресолей. Исчезновение Бармина из клиники явилось для нее, так сказать, «факультативной» проблемой, однако руководство "Утятами" с нее, разумеется, никто не снимал. Лина с тоской понимала, что освободить от ноши гендиректора ее может только смерть, поскольку желающих занять ее незавидное место не было видно в радиусе нескольких километров…

Лину всегда забавляли праздные разговоры подруг о том, что «хватит уже работать на дядю». Подруги всю жизнь работали по найму и представляли себе ответственность и нервотрепку в бизнесе, даже в таком крошечном, как у Лины, весьма абстрактно, по женским сериалам. А Лина за десять лет прошла в «Веселых Утятах» суровую школу жизни. В самый неподходящий момент на ее горизонте нередко объявлялись контрагенты и требовали немедленно вернуть долги. Она каждый раз обещала, что, конечно, все вернет, но не сейчас, потому что в данный момент на счете «Утят» десять рублей. Через какое-то время она возвращала, конечно, долг, но вскоре появлялись новые долги. В общем, получалась пирамида в чистом виде. Обещания и просьбы Лины действовали на контрагентов плохо, и весь ее бизнес, тщательно отстроенный за десять лет, грозился рухнуть в одночасье, как карточный домик. Влезать в кредиты под недвижимость — последнее дело, тогда вообще из долгов не выпутаться. А спонсоров в наши дни — днем с огнем не сыскать. Приходилось просить субсидию у государства, а это та еще морока и ответственность. Лина с тоской заполняла многостраничные заявки, сметы, отчеты и пояснения к ним. Одним словом, она давно бы с удовольствием передала бразды правления любому вменяемому "дяде", но ввиду маленькой зарплаты гендиректора и отсутствия прибыли у компании найти такого сумасшедшего было нереально. Тем временем отчеты, платежи и налоги «Утят» долго ждать ее не могли. В маленькой организации, где руководителя некому заменить, болезнь приравнивалась к самострелу. Неудивительно, что уже на следующий день после возвращения в палату из реанимации, Лине пришлось отдавать по смартфону и по электронной почте срочные финансовые распоряжения Элеоноре Березкиной. Пациенты с опаской вслушивались в нервный разговор Лины по телефону, беспардонно нарушавший строгое приказание врачей «не волноваться».

Неожиданно на заштопанное сердце Лины свалилась новая беда. Оказалось, что с нового года изменились правила получения грантов небюджетными учреждениями культуры, прежде довольно простые и прозрачные. И это вдобавок к другим бухгалтерским и налоговым переменам, приводившим Элеонору то в отчаяние, то в бешенство. На деле это означало, что "Утята" в новом году выживут лишь в том случае, если Лина опять пройдет многоступенчатый квест, придуманный нехилыми умами для отчаянных и рисковых гендиров и главбухов учреждений культуры, работающих с детьми. В любом случае ей предстояло пройти многоуровневую «игру» с подачей бесконечных документов и заявок, поскольку на счете "Утят" оставались жалкие пятнадцать тысяч «деревянных», а долгов у студии скопилось на три порядка больше…

Лина настраивала себя на то, что изменить обстоятельства не в ее силах. Значит, придется расслабиться и, как говорится, получить удовольствие от изнасилования мозгов в извращенно-бюрократической форме. Бухгалтер Элеонора при одной мысли о революционных новшествах, касавшихся получения субсидии «Утятами» от государства, сразу засуетилась, впала в панику… и тут же посеяла очередной смартфон. Все попытки его отыскать потерпели поражение, однако Башмачков при помощи программы геолокации вскоре выяснил, что хорошенький телефончик Элеоноры цвета «золотисто-розовый перламутр» уехал прямиком на Тушинский радиорынок. Отыскать там краденную трубку было не легче, чем иголку в стоге сена, так что Элеоноре пришлось смириться с потерей очередного, далеко не первого, телефона со всеми необходимыми для работы номерами.

Процесс выбивания крошечного гранта от государства продвигался медленно и мучительно. В итоге, дабы не тронуться умом, Лина решила наблюдать за процессом как бы со стороны. Она ясно представила себя героиней компьютерной игры, этакой супер-вумэн, проходящей сложный квест уровень за уровнем. Ангелина Томашевская усилием воли заставила себя вообразить, что это не она, а ее компьютерный двойник готовит бесконечные пакеты документов, сидит в длинных очередях, подает заявки на электронные подписи и компьютерные программы и пароли, задает клеркам странные вопросы, написанные в столбик главбухом Березкиной и компьютерным "гением" "Утят" Вольдемаром. Попутно она пыталась понять, а не проще ли закрыть их "лавочку" и избавить себя от прохождения всех этих кругов бюрократического ада, чем тянуть непосильную лямку дальше. В этой воображаемой игре, в отличие от реальности, можно было мысленно врезать пяткой в нос какому-нибудь особенно въедливому бюрократу и испытать катарсис. Однако даже эта воображаемая игра вскоре перестала помогать. Лина чувствовала, что неотвратимо надвигается депрессия.

И все же, швырнув в очередной раз на стол толстенный пакет документов, она внезапно решила, что не сдастся. Пусть ТАМ не надеются! Она не сможет закрыть студию, предать детей и родителей, оставить без работы своих преподавателей, многим из которых к пятидесяти или даже уже за пятьдесят. И этот чертов полтинник означает, что в наших условиях они не смогут найти достойную работу, то есть, будут прозябать в нищете. Лина в который раз представила своих крошечных "Утят" — таких маленьких, таких комично серьезных и важных, таких хорошеньких в отглаженных концертных костюмчиках… В итоге она поняла, что расстаться с «Утятами» выше ее сил. Вот через несколько лет эти дети вырастут, тогда, может быть … Боже, сколько раз она давал себе подобные обещания и продолжала тянуть эту лямку еще год, а потом еще, и еще…

В общем, Лина в который раз мысленно выругалась всеми нецензурными словами, какие знала, и решила действовать. Она в очередной раз приступила к очередному пункту многоступенчатого квеста, приготовленного хитроумными чиновниками для получателей крошечных бюджетных субсидий. В этих условиях сообщение Элеоноры о случайной встрече с Мухиной прилетело в нужное время. Мухина явно приватизировала дипломата в отставке, а, между тем, Бармин сейчас очень даже пригодился бы «Утятам». Обещанные спонсоры и инвесторы были нужны ей здесь и сейчас. Причем даже больше, чем объятия внезапно вернувшегося к ней Башмачкова.

Блеск и нищета антикваров

Чем глубже Иннокентий Бармин погружался в новую среду, тем яснее понимал, как ему не хватает специальных знаний. Люди занимаются антиквариатом всю жизнь, и все равно нередко попадают впросак. Бармин обложился книжками, научился сравнивать изделия разных эпох и стилей и все равно нередко ошибался, когда пытался определить возраст и происхождение монет и медалей. Впрочем, окончательные решения в их тандеме всегда принимал Корецкий. Бармин докладывал шефу, где откопал самое интересное, сколько стоит та или иная вещица, а уже дома сравнивал то, что увидел, с интернет-каталогами, порой даже сидел в библиотеке, проверял и перепроверял свои догадки по справочникам и бумажным каталогам. Ну, а Корецкий позже, все обдумав, говорил, берет он ту или иную вещь, или нет. Все это Иннокентия более чем устраивало, и он порой мысленно благодарил судьбу за неожиданную встречу с подзабытым на жизненном пути одноклассником.

Корецкий платил школьному товарищу исправно и довольно щедро, что явилось неожиданным бонусом к пенсии. Однако, чем дальше, тем больше Бармин переставал понимать, за что ему платят. Почему его товарищ сам не ездит по антикварным магазинам, а посылает впереди себя его, дилетанта, нахватавшегося знаний по верхам? Зачем шефу вообще платить Бармину, этому лишнему и, по сути, бесполезному звену в бизнесе? Вопросы мучили Иннокентия все больше, но задать прямые вопросы школьному товарищу он почему-то стеснялся. Запомнив недвусмысленный спич Корецкого о лишних вопросах, Иннокентий решил держать сомнения при себе. Лишь по скупым репликам шефа Иннокентий порой догадывался, что ездит по антикварным магазинам не напрасно. На лице Корецкого все чаще появлялась таинственная усмешка, словно у охотника, выследившего осторожного зверя, и в такие минуты Бармин понимал, что, похоже, коллекция Корецкого опять пополнилась ценным экземпляром.

Все выяснилось довольно быстро. Уже через месяц Корецкий пригласил нового сотрудника в гости. Он был сама любезность. За спиной однокашника виднелся накрытый стол.

«Никогда не подозревал, что работодатель может так вести себя с наемным работником, даже если они давние приятели, — подумал осторожный Иннокентий, — как пить дать, сейчас Корецкий будет о чем-то меня просить».

Интуиция, оточенная профессией, не подвела бывшего дипломата и в этот раз. Когда школьные друзья накатила граммов по пятьдесят коньяку, новоявленный шеф небрежно поинтересовался:

— Ты, Кеша, вроде бы, хорошо китайский знаешь?

— Ну, допустим, знал неплохо, но уже слегка подзабыл, а что? — удивился Бармин. — Несколько раз в длительные командировки в Пекин ездил, неплохо изучил их столицу, да и страну, если говорить без ложной скромности.

— Отлично! Скоро тебе представится возможность освежить свои знания. Давай-ка смотаемся в Китай на недельку. Все расходы беру на себя. Есть одно дельце в Пекине, в которое я не хочу посвящать посторонних.

— Хочешь прикупить себе еще немного антиквариата? — удивился Бармин. — Мне казалось, что все хоть чуть-чуть ценное в Китае давно продано и вывезено на Запад…

— Вот-вот, там на месте и разберемся, — ловко ушел от ответа Корецкий. Он выдержал эффектную паузу, разлил по второй и сообщил: — Да, кстати, Кеша, мы летим с тобой в Пекин бизнес-классом.

— С чего это ты так шикуешь? — присвистнул Иннокентий. — Нам в МИДе позволяли брать билеты только в эконом, а если не по чину разгуляешься, могли и с должности турнуть. Если помнишь, в то время заграница для простых советских людей была недоступной мечтой, а для нас — буднями. Трудовыми нервными буднями. В министерстве всем быстро объясняли, что скромность — неотъемлемая черта советского дипломата…

— Да забудь ты эти совковые глупости, в самом деле! В отличие от мидовских клерков, я никому за билеты не отчитываюсь. Мои деньги — куда хочу, туда и трачу. Сколько нам с тобой, Кеша, жить-то еще осталось! — добродушно хохотнул шеф. — Надо наконец почувствовать себя белыми людьми. Будет что вспомнить на том свете!

Иннокентий ушел от работодателя в легком подпитии и в полном, как теперь говорит молодежь, «афиге». Внезапно он почувствовал давно забытое волнение. Бывший дипломат внезапно понял, как соскучился по Китаю, по этой удивительной стране, где бывал не однажды и каждый раз открывал ее по-новому. Однако вскоре по спине Бармина пробежал легкий холодок. Старый дипломат многое повидал на своем веку, и ему давно казалось, что вряд ли что-то может удивить и тем более напугать его, но в этот раз он радовался недолго. Пришлось задать себе некоторое не слишком приятные вопросы. Иннокентий внезапно почувствовал, как сила судьбы стремительно втягивает его в большую воронку, из которой ему будет очень непросто выплыть. Если вообще это окажется возможным.

«Проклятая стариковская подозрительность! — одернул он себя на следующее утро. В окно пробивалось солнце, и Бармин проснулся в прекрасном настроении.

«Похоже, я переоцениваю авантюрные наклонности Андрюхи». — подумал он. — Корецкий и в школе-то особым интеллектом не отличался. А уж теперь…Разве Андрей хоть раз дал повод усомниться в его честности? Да, он обычный антикварный жук, им движет азарт коллекционера, замешанный на банальной жадности торгаша, вот и все. Говорят, что торговля антиквариатом — что-то вроде азартной игры, в которой можно не только крупно выиграть, но и так же и проиграть все до нитки. В общем, с Корецким все ясно, посему с моей стороны довольно глупо отказаться от поездки в Китай, к тому же, за чужой счет и, вероятнее всего, в последний раз в жизни».

Через неделю Корецкий и Бармин встретились в Шереметьево. Корецкий еще раз удивил Иннокентия — заказал ВИП-зал. Перед тем, как сдать вещи в багаж, шеф попросил Бармина положить в его чемодан небольшой, но увесистый сверток.

— Понимаешь, везу кое-какие штучки знакомым китайцам, боюсь, будет перевес, хоть в «бизнесе» и другие нормы для багажа. Мы им кое-что толкнем, чтобы оправдать наши затраты.

— А таможня? — тихонько спросил Иннокентий. — Ты забыл, что у меня давно уже нет дипломатического паспорта?

— Спокойно, Кеша, пассажиров «бизнеса» обычно не трясут, как рядовых граждан, иначе они в следующий раз дорогущие авиа-билетики не купят. А в Китай тикетс стоят офигенно, будь-спок. Между прочим, багажа для проверки у таможенников и без нас хватает. Только успевай шмонать. Видал, какие баулы в Китай торгаши тащат? Впрочем, как говорит мой племяш из Гомеля, «поздняк метаться», наши чемоданы уже давно в багажном отделении. Давай-ка выпьем на дорожку шампанского, чтобы потом крепче спать все семь часов полета. Да не шарь ты, Кеша, по карманам, чудило дипломатическое, здесь шампанское наливают бесплатно. Как никак из ВИП-зала улетаем!

Отступать было поздно, и Иннокентий чуть ли не впервые в жизни почувствовал бесшабашную отвагу.

«Да гори оно все огнем!» — подумал бывший дипломат и лихо опрокинул фужер под профессионально одобрительным взглядом официанта. Знал бы Иннокентий Михайлович в тот миг, что их приключения только начинаются — не стал бы пить дармовое шампанское, а выскочил бы из ВИП-зала как ошпаренный и рванул бы обратно, в свою уютную квартирку на Большой Бронной…

«Сладкая парочка» растворилась

Для Элеоноры всегда было нетрудно делать несколько дел одновременно. Более того, заниматься чем-то одним ей было просто скучно. Пытливый мозг девушки, словно жесткий диск в компьютере, просчитывал сразу несколько вариантов и позволял работать одновременно в нескольких «программах». Вот и теперь она была занята в равной степени двумя одинаково важными делами: надо было срочно провести платежи «Утят» в клиент-банке и одновременно очень хотелось узнать нынешнее место пребывания Иннокентия Барабулькина, похищенного наглой врачихой из кардиологической клиники.

Собственно говоря, вторая проблема не входила в ее служебные обязанности, но Элеонору уже охватил азарт, и остановиться теперь означало для нее сдаться, а такого слова в лексиконе Березкиной не было и быть не могло. В этом отношении они с Линой однажды очень удачно нашли друг друга.

Лине при помощи Башмачкова и его друзей из полиции не составило труда узнать, что Марианна Мухина проживает на Профсоюзной улице, в Новых Черемушках, в одной из стареньких панельных пятиэтажек, снести которые разнообразные градоначальники обещали на памяти Лины уже лет двадцать. Модная программа реновации и в наши дни давала весьма призрачную надежду местным жителям на улучшение жилплощади.

«Странно, у Бармина отличная квартира в престижном доме, — в очередной раз изумилась Лина, — видимо, должны быть очень веские причины, чтобы заставить старика поменять на склоне лет его уютное гнездышко на прогнившую за полвека «хрущевку». Пусть даже на какое-то время. Интересно, от кого он там скрывается? Логичнее было бы привезти молодую подружку в хоромы на Большой Бронной потому как Верочка постоянно проживает за границей и может претендовать на квартиру только после его смерти. Никто не мешает Иннокентию составить завещание и обеспечить обеим молодым дамам сносное существование после его ухода в мир иной».

Вопрос о местонахождении Иннокентия Бармина интриговал Лину с каждым днем все больше и больше. Надо было срочно что-то делать. Ну хотя бы для того, чтобы Верочка каждый вечер не рыдала в телефонную трубку. Билеты в Черногорию, по словам Элеоноры, были заказаны. Время вылета «молодых» на Адриатику приближалось с угрожающей быстротой…

Три месяца назад…

Действие шампанского оказалось весьма благотворным. Бармин смутно помнил, как попал на борт самолета, а в удобном кресле бизнес-класса окончательно забыл свои опасения насчет проверки багажа. Он проспал все семь часов полета и ступил на землю Пекина бодрым и свежим

В огромном пекинском аэропорту Бармин не сразу разглядел высокого, модно одетого китайца с табличкой «Бармин» в поднятой руке.

— А почему не «Корецкий»? — удивился Иннокентий. — Ты же в нашей группе старший…

— Не люблю труб и барабанов, — отмахнулся шеф. — В нашем ремесле старьевщика главное — оставаться в тени.

— Да уж, тень в этой жарище нам не помешала бы, — вздохнул Бармин и покатил следом за Корецким свой неподъемный чемодан к выходу.

Высокий китаец с табличкой представился водителем партнера Корецкого по имени У Хо. Он отвез их в центр Пекина по современной магистрали. Бармин не уставал удивляться тому, как изменился Пекин за последние годы, каким современным мегаполисом стал этот прежде экзотический восточный город.

Шеф и его помощник поселились в небольшой гостинице с современным дизайном, впрочем, весьма уютной. В номере, как и во времена прежних командировок Бармина, стоял большой расписной термос с кнопками наверху и с удобными носиками, лежали пакетики хорошего чая. Наскоро приняв душ и побрившись, школьные товарищи в сопровождении нового знакомого отправились на переговоры.

Бармин ожидал увидеть шикарный антикварный магазин с китайскими диковинками, знакомыми ему по прежним длительным командировкам, однако У Хо неожиданно тормознул возле неприметной двери. За дверью оказались стертые каменные ступени, ведущие в глубокий подвал. Бизнесменов из России там уже ждали. Бизнесмены выглядели не слишком респектабельно, Бармин отметил, что они чем-то смахивали на бойцов японской якудзы. Хороший китайский язык Бармина приятно удивил партнеров. Иннокентий вежливо поблагодарил за комплименты и признался, что прежде бывал не раз в Пекине и неплохо знает город, хотя, конечно, за последнее десятилетие китайская столица изменилась до неузнаваемости и приобрела облик мегаполиса XXI века.

По наступившей неловкой паузе Корецкий понял, что пора переходить к теме визита и кивнул Бармину — мол, хватит трепаться, давай к делу. Шеф неторопливо выложил на стол несколько памятных медалей начала прошлого и конца позапрошлого века, и по спине Бармина пробежал неприятный холодок.

«Поздравляю тебя, Кеша, — мысленно сказал он себе, — ты, кажется, чуть не влип. Вот какие «цацки» запихнул хитрый жук-старьевщик в твой чемодан! А если бы таможня нашла эти проклятые медальки и монетки, нигде не задекларированные и неподкрепленные бумагами Минкульта? Ты бы уже, мил друг, отдыхал, только не дома, на пенсии, а совсем в другом месте. Кстати сказать, свой собственный багаж этот алчный идиот тоже набил до предела. Ну и хитрец мой дружок Корецкий! Такой груз без специальных разрешений действительно можно попробовать провести только в бизнес-классе, причем через ВИП-зал, да и то если сильно повезет. Выходит, он везунчик, этот Андрюха! И хитер, как старый лис. Действует и мыслит четко. Даже слишком четко для нашего с ним почтенного возраста. Пусть оставит свои бла-бла-бла про «покутим напоследок» и «будет что вспомнить на пенсии» для простачков. Ясное дело, этот жук навозный задумал какую-то серьезную комбинацию. И все-таки, даже с учетом его пронырливости, многолетнего опыта антиквара и привычки к комфортной жизни, наше путешествие выглядит весьма странно. Корецкий наверняка знает: если нас помают, за подобные делишки светит статья УК. Что же заставило его так безрассудно рисковать? Даже если антиквар выгодно продаст здесь все эти медали и монеты, он выручит за них не так уж и много в сравнении с его уровнем жизни и запросами. Стоило ли из-за такой скромной маржи тратиться на командировку в Пекин двух персон и вообще тащиться за тридевять земель в столь немолодом возрасте?»

Корецкий не обращал никакого внимания на красноречивые взгляды своего переводчика и молча выкладывал перед китайцами одну медаль за другой, словно раскладывал пасьянс. Петр I, Екатерина II, Александр Ш… Следом появились монеты, среди них мелькнули золотые царские червонцы с Николаем II. Их Корецкий с гордостью достал из красного бархатного мешочка. Китайцы восхищенно зацокали языками.

Иннокентий синхронно переводил на китайский информацию Корецкого о медалях и монетах, попутно добавляя от себя то, что успел узнать во время прогулок по антикварным магазинам. Войдя в раж, он даже не понял вначале, к чему шеф сказал «образцы».

— В смысле «образцы»? Образцы чего? — переспросил он.

— Потом узнаешь, — усмехнулся Корецкий. Он явно не собирался сейчас ничего объяснять «любопытному персоналу».

— Переводчик отвечает за точность формулировок, потому я и спрашиваю, — с достоинством и с легкой обидой в голосе пояснил Бармин и, как ни в чем ни бывало, продолжил толмачить дальше. Сказалась мидовская выучка и многолетняя привычка не спорить с начальством. Однако, чем глубже вникал Иннокентий в цель их поездки, тем острее чувствовал неприятную тяжесть в желудке и уже знакомый холодок, пробегавший прежде по позвоночнику, теперь давал знать о себе мурашками, бегущими по спине.

«Ладно, Кеша, поздно пить «боржоми», когда почки отвалились», — мысленно приказал он себе. Бармин в эту минуту вновь с ужасом осознал, что капитально влип. Сейчас он отдал бы все, чтобы очутиться в своей уютной квартирке на Большой Бронной, варить утром овсянку на молоке и не видеть эти проклятые, сильно потемневшие или, наоборот, отливавшие золотым блеском железяки.

Китайцы нетерпеливо выслушали исторический экскурс Бармина и поспешили перейти к деловой части переговоров. Они пообещали купить монеты и медали сразу же после экспертизы, которая пройдет немедленно в соседней комнате. Корецкий кивнул и пригласил туда Иннокентия. Бармин впервые увидел, как проверяют подобные раритеты на подлинность. Зрелище оказалось любопытным.

Китайцы взвешивали круги и кружки на маленьких весах, капали на металл реактивами, звенели одной медалью о другую и прислушивались к звуку. Звук был звонкий, словно колокольчик звенел «динь-динь-динь» — как в одной из жалостливых русских песен. Покончив с долгой и подробной проверкой антиквариата на подлинность, китайцы одновременно закивали головами и заулыбались. Главный эксперт — высокий, дорого и модно одетый китаец — объявил, что покупает все. Корецкий назвал цену в полтора раза выше той, что заплатил столичным антикварам, однако китайский эксперт не стал торговаться и быстро кивнул.

Бармин уже было решил, что дурные предчувствия его обманули и, может быть, на этот раз все обойдется. Тем более, что его шеф теперь выглядел довольным и совершенно расслабленным. Иннокентий даже решился его поторопить.

— Давай, Андрюха, быстрее решай денежные дела, а то твоими монетами и медалями сыт не будешь. Пойдем лучше в «Пекинскую утку», обмоем успешную сделку крепкой китайской водкой маотай и закусим этой их хваленой уткой как белые люди. Не знаю, как ты, а лично я умираю от голода. Да и в горле пересохло от бесконечной болтовни.

— Погоди, Кеша, не так быстро бизнес делается, — усмехнулся шеф. — Деньги не любят суеты. Мы обязательно пойдем сегодня в «Пекинскую утку». Только не одни, а вот с этими узкоглазыми пацанами. Переговоры только-только начинаются.

Партнеры заказали в ресторане укромный столик в углу, и Бармин опять почувствовал, что задыхается от волнения. В последнее время сердце все чаще давало о себе знать. Он извинился, положил под язык таблетку нитроглицерина и только через несколько минут смог полноценно включиться в диалог партнеров. Сердце по-прежнему не отпускало. Бармин закашлялся и попросился на свежий воздух. Через пять минут, почувствовав себя легче, он вернулся в ресторан, однако расслабиться так и не смог. Что это еще за продолжение переговоров, на которое намекал Корецкий?

Вначале, как это принято у деловых людей, разговор коснулся вещей, далеких от предмета переговоров. Вежливое сравнение Пекина и Москвы, легкий треп о русской и китайской водке и кухне, ну и все в таком же духе. Когда принесли наконец тарелку с небольшими кусочками утки по-пекински и пиалы с супом, высокий китаец не выдержал.

— Предлагаю выпить за большое дело, которое мы сегодня начинаем, дорогие русские друзья!

— Да уж, — усмехнулся Корецкий, — дело точно не маленькое. И прибыль, и риски в этом проекте ожидают нас самые высокие. Надо сейчас же все обдумать и набросать план действий.

Бармин уже слегка охрипшим голосом переводил с китайского на русский и с русского на китайский и все больше убеждался в том, что его дурные предчувствия сбываются быстрее, чем хотелось бы.

Идея Корецкого была до смешного проста. Из антикварных монет и медалей, купленных у Андрея, китайцы на одном из своих полулегальных предприятий изготавливают формы, а потом там же выливают из этих форм высококачественные подделки, которые на первый поверхностный взгляд неотличимы от оригинала. Этих подделок должно быть много, очень много, чтобы оправдать все затраты и риски. Самое трудное — перевезти их в Россию. Ну, а реализовать товар в Москве и переправить за него деньги в Пекин — это уже забота Бармина.

— Ты понял, Кеша, что все только начинается? — спросил Корецкий переводчика.

Бармин почувствовал, что задыхается, схватился за сердце и обреченно кивнул.

План Корецкого оказался простым, как школьный урок труда, но довольно опасным в исполнении и на первых этапах весьма затратным. Шеф Иннокентия сообщил китайцам, что ему понадобятся средства на изготовление и упаковку качественных копий монет и медалей, на улаживание формальностей с таможней, на транспортировку большой партии товара через границу в Россию и, наконец, на поиск путей сбыта этого «фальшака» в Москве. Бармин переводил, не замолкая, и с изумлением замечал, как преображается прямо на глазах его прежде невзрачный товарищ. В глазах Корецкого вспыхнули какие-то новые, поистине дьявольские огоньки, щеки порозовели, спина распрямилась, на лице появилась самодовольная улыбка. Шеф поймал кураж и теперь выглядел солидно, как полководец в штабе, двигающий флажки на карте, мечтающий о победе и не пекущийся о многочисленных жертвах завтрашнего сражения.

Бармин подумал, как он в сущности мало знает о прежней жизни школьного приятеля. Вероятно, тот и раньше проворачивал подобные темные делишки, прикрываясь маской респектабельного бизнесмена… В шестьдесят лет авантюристами не становятся, ими рождаются. Так вот на какие денежки куплены все эти подлинники в холостяцкой берлоге Корецкого! Бармин подобных людей с криминальной жилкой никогда не понимал, больше того он в душе их презирал. Иннокентий всю жизнь проработал на государство, всегда действовал в жестких рамках служебных обязанностей, и даже не думал о том, чтобы хоть в чем-то нарушить — даже не закон, боже упаси, всего лишь обычные должностные инструкции. Не удивительно, что в новой роли переводчика крупного теневого воротилы он чувствовал себя отвратительно.

«Эх, какой же я дурак! — с тоской думал Бармин, чувствуя, как опять защемило сердце. — Почему же я раньше не раскусил этого авантюриста Корецкого! Теперь мне ясно, зачем этот жулик выбрал в компаньоны именно меня! Чтобы выпихнуть на первых план, если что. А я-то, дурак, думал, что он взял меня с собой из-за моей исполнительности, хорошей памяти и способности цепко схватывать новую информацию, невзирая на возраст. Мой китайский язык и знание Поднебесной тут вообще ни при чем. Корецкий выбрал «друга Кешу» совершенно по другой причине. Во-первых, я внешне здорово отличаюсь от него и вызываю доверие у людей своей законопослушной физиономией. Во-вторых, моя внешность хорошо запоминается, и на меня легко в случае неудачи все свалить. Даже табличку с моей фамилией предусмотрел, гад! Теперь понятно, что напарник Корецкому нужен, как воздух. Не удивительно, что для меня он выбрал роль «верблюда» — нелегального перевозчика «контрабаса». То бишь контрабанды. За моей спиной этот прохиндей может легко спрятаться, что, собственно, и произошло в ВИП-зале, а потом в таможне. Я отвлек внимание на себя, и наш багаж не вызвал у таможенников никакого подозрения. Впрочем, теперь мне понятно, что это были еще цветочки. Дальше может случиться всякое… Ясное дело, если что-то пойдет не так, Корецкий без колебания принесет меня в жертву. Подставит, прикроется мной, продаст и снова купит за полцены. Что ж, если это так, то жук-старьевщик, бывший троечник и школьный хулиган Андрюха Корецкий меня недооценивает. Я и не в такие передряги за кордоном попадал, и — ничего. Судьбе рано пока снимать меня с довольствия, черт побери! Впрочем, это даже хорошо, что Корецкий заблуждается о моей простоте. Пусть так думает и теперь, и чем дольше, тем лучше».

Бармин улыбнулся и принялся с невозмутимым видом переводить переговоры о бизнес-плане шефа и обсуждать с китайцами договор, имевший очень отдаленное отношение к закону.

Корецкий подготовился к переговорам весьма основательно. Даже нарисовал кое-какие таблицы и схемы. Он предложил китайцам вложиться в изготовление товара и транспортировку, а также во взятки таможне пятьдесят на пятьдесят. Прибыль, соответственно, стороны будут делить тоже пополам.

Производство фальшака в Китае взяли на себя хозяева, а реализацию в Москве вызвался организовать Корецкий. Себестоимость изделий, которые наштампуют на станках в одной из ближайших к Пекину деревень, выходила просто смехотворной. Корецкий убеждал хозяев, что, если удастся реализовать подделки по хорошей цене, прибыль окажется просто фантастической. Главный китаец позвонил кому-то по мобильному. Вскоре явился его помощник в дорогом костюме и в модных очках, как оказалось, юрист. Он положил перед Корецким проект договора на китайском. Условились, что Бармин к завтрашнему утру перетолмачит договор на русский, потом китайцы его распечатают, посмотрят, и в итоге обе стороны получат два экземпляра — на китайском и на русском. Разумеется, в договоре не должны были фигурировать никакие «копии», «монеты» или «медали». Сошлись на том, что товар необходимо назвать максимально нейтрально, например, «оптовая партия пуговиц, пряжек и значков для фирмы «Хобби-Тедди». Это была какая-то левая фирма-однодневка, открытая Корецким специально для их поездки.

— Вникаешь, Кеша, как тебе повезло? — хохотнул Корецкий, когда однокашники вернулись в гостиницу. — Ночью немного посидишь над бумагами, зато потом мы с тобой целую неделю будем гулять-отдыхать, потому как аккурат за этот срок наши китайцы обещают сварганить и доставить на склад всю партию товара. Предлагаю съездить на Великую китайскую стену, потом махнуть в Храм Неба, а послезавтра на озеро — сфоткаться на фоне мраморного дворца императрицы Цы Си. Да мало ли тут древних, известных на весь мир памятников! Один Запретный город чего стоит! Ты-то здесь работал и все видел, а я хочу основательно поболтаться по городу, все увидеть, все сфоткать и все запомнить, чтобы вспоминать потом в холодной Москве. Не в гостинице же неделю сидеть!

— Ого, я вижу, ты всерьез подковался насчет исторических памятников! — удивился Бармин.