Эпицентр

Горожане постепенно начинали видеть в них не просто бессловесные и непробиваемые бронежилеты, а Сашей, Ваней, Хачиков, Сережей, Автандилов… Все больше прохожих здоровались. Не слезали с бэтээров пацаны. И никому было невдомек, что в это время в политотделе гарнизона дни и ночи работают мощные группы из самых квалифицированных офицеров-политработников по сбору и анализу информации, изучению и формированию общественного мнения, прогнозированию развития обстановки. Сюда непрерывным потоком стекались политдонесения с мест, листовки и воззвания лидеров «Карабаха». Здесь без умолку трезвонили телефонные аппараты. Здесь готовились сводки военного командования, которые ежедневно появлялись в местных газетах. Здесь взвешивалось каждое слово памятного обращения к населению и трудящимся первого коменданта Особого района генерал-лейтенанта В. Самсонова: «… эта вынужденная мера продиктована суровой необходимостью, направленной на защиту ваших интересов, прав и достоинства…»

Нет, не имидж Вооруженным Силам создавали эти группы. Задача была куда серьезней и сложнее: перехватить инициативу у идеологов «Карабаха» и всевозможных политических авантюристов, вырвать из-под их влияния основную массу населения.

Работой групп руководил полковник Сурков. К тому времени он станет одной из самых популярных фигур в республике. Его будут знать на предприятиях и в вузах. Он выскажет перед телекамерами свое мнение по острейшим социальным и национальным проблемам, что многим придется не по вкусу. Но большинство поймет и признает его, станет называть не иначе как «наш полковник» и приветливо махать при встрече: здравствуй, Сурков! Библиотека его пополнится книгами известных армянских писателей, в том числе тех, с которыми спорил, казалось, насмерть. И на книгах тех будут автографы: «С глубоким уважением…» Приписка для дочери: «Гордись отцом».

Но это нескоро. А сейчас кто-то невидимый кричал:

— Не слушайте! Чистейшей воды пропаганда!

— Именно так, — соглашался Сурков, — чистейшей воды, а не игра в прятки за чужими спинами! Я искренне хочу понять вас.

— Чтобы понять, посмотрите в глаза голодающим!

О голодовке Михаил Семенович знал. Несколько человек продолжали ее не первый день. Акция эта явно была рассчитана на «широкую публику». Но растолковывать это сейчас — только масла в огонь подливать. И он сказал:

— Давайте пойдем и спокойно разберемся. И не только с голодающими…

И пошел. Перед ним расступались, и скоро он шагал по живому коридору. Его провожали сотни недоверчивых, недоуменных, озадаченных взглядов. Притихла площадь. Теперь был слышен лишь голос Суркова:

— Идемте, товарищи! Что же вы?

Люди стояли. Но вот, оглянувшись растерянно, тронулся с места один, другой. Кто-то заторопился вдруг, чтобы не отстать…

Нет, недаром он самолично вводил в обстановку каждого офицера, прибывающего служить в республику, разъяснял сложность положения, местные особенности, нюансы.

— Руководители предприятий в отчаянии, — говорил очередным новичкам. — Директор табачной фабрики, например, стала поощрять рабочих, не участвующих в забастовках, сигаретами. Мужчине — сорок пачек, женщине — двадцать…

Кто-то из офицеров засмеялся. А один, посуровев лицом, заверил:

— Будьте, товарищ полковник, спокойны. Если что, мы эти толпы — железной рукой!.. — И показал кулачище с футбольный мяч.

Нахмурился Михаил Семенович от такого оборота. «Толпа», говорил он, слово обезличенное, ничем не примечательное. Но обращаться с ним надо осторожно. Особенно сейчас. Толпа — это, скажем, на массовом гулянье. В метро. На вокзале. В очереди. Но когда речь идет о людях, выходящих на улицы и площади с транспарантами, то это уже не толпа. Другое дело, что лозунги их могут быть ошибочны, а требования — неприемлемы. Но среди сотен и тысяч идущих кто-то искренне верит в них, а кто-то обманут, есть просто любопытствующие и есть такие, кто сам хочет разобраться в происходящем. Поэтому, пока есть малейшая возможность, надо стараться людей понять и либо согласиться с их позициями, либо доказать свои…

— И еще. Присматривайтесь ко всему окружающему. Вдумывайтесь. Старайтесь принять этот народ таким, какой он есть, — со всеми сильными и слабыми сторонами. Это, считайте, половина успеха вашей службы здесь.

А сам думал о том, что его бы, Суркова, воля — первым делом ввел бы во всех военных училищах и академиях серьезный специальный курс — называйте как хотите, той же этнической подготовкой. Да еще бы с обязательным изучением какого-то национального языка… Скольких проблем и недоразумений удалось бы избежать — что внутри воинских коллективов, что с местным населением! По крайней мере не пришлось бы сейчас, когда, как говорится, петух клюнул, впопыхах наверстывать то, что упускалось годами. И не растолковывал бы каждый день взрослым людям прописные «интернациональные» истины…

Скоро за Сурковым шла уже процессия, и с каждой минутой к ней примыкали новые и новые сотни людей. В ту же сторону двигались другие группы, и впереди них Михаил Семенович увидел знакомые лица — товарищей из ЦК и Совмина республики. Значит, не один он здесь «из руководства»!

К Михаилу Семеновичу протиснулся какой-то молодой парень:

— Так вы за нас, что ли?

— Ну сам подумай, — ответил Михаил Семенович. — За кого мне еще быть?

Через месяц вздрогнет этот город и эта площадь, а в каких-то десятках километрах отсюда предательски разверзнется земля. И наверное, кого-то из идущих сейчас вслед за Сурковым не станет. А он бросится в самое пекло. Обезумевшие от боли и горя люди все равно будут узнавать его, и потянутся со всех сторон молящие руки: помоги, Сурков, мы же поверили тебе!..

Это будут самые черные часы его жизни. Но он останется здесь до конца. Пока не спасут последнего и последнего не захоронят. Пока не сделает все мыслимое и немыслимое, чтобы накормить и обогреть, утешить и поднять людей на страшный и скорбный труд. И рядом с ним дни и ночи будут сотни командиров, политработников, техников, строителей, врачей — тысячи таких же, как он, коммунистов.

Здесь, в самом измученном, растерзанном, разрушенном стихией округе страны — Ленинакано-Ширакском, его выдвинут в кандидаты и изберут, почти единогласно, народным депутатом СССР.

Придет день, когда в республике его станут называть уже не «наш полковник», а «наш генерал».

Все это будет.

А сейчас он, охрипший, осунувшийся, враз постаревший, идет, ничего не загадывая наперед, не думая, что станется с ним. Идет, не опуская головы и не отводя глаз.

Олег Владыкин

У ВОЛЧЬИХ ВОРОТ

Пассажирский поезд Тбилиси — Баку шел на восток, отстукивая рельсовые стыки уже по азербайджанской земле. С минуты на минуту он должен был сделать очередную остановку — в Кировабаде. В этом городе, как и в столице республики, где мне предстояло оказаться через несколько часов, вторые сутки действовало особое положение.

И я, повинуясь невольному желанию собственными глазами увидеть хоть какие-нибудь признаки чрезвычайной обстановки, прочувствовать ее атмосферу, раскрыл окно в коридоре вагона.

— Ты что делаешь?! — тотчас раздался резкий окрик проводника-грузина. — С луны, что ли, свалился? Здесь стреляют, камни в окна бросают. Уходи в купе и сиди там тихонечко.

Что ж, для меня особое положение, введенное в ряде районов Закавказья 24 ноября 1988 года, было пока действительно чем-то абстрактным, не наполненным предметным содержанием личного опыта. Но для того же проводника, для многих и многих других людей, постоянно живущих в этом регионе, события, разворачивающиеся в Армении и Азербайджане, стали ежедневной тревогой, бедой, негаданно ворвавшейся едва ли не в каждую отдельную жизнь. Судьбы кавказцев самых разных национальностей история и география накрепко увязали в один тугой узел, который теперь, быть может, обозначился особенно явственно.

Я столкнулся с этим еще в Москве, в разноязыкой толпе возле аэрофлотовских касс. 24 ноября спрос на авиабилеты в сторону Закавказских республик внезапно увеличился в несколько раз. Вылететь в Баку или Ереван мне не удалось. Чудом попал в самолет на Тбилиси, в котором главной темой разговоров всех пассажиров был, как мне показалось, межнациональный конфликт, повлекший введение особого положения в нескольких районах. Люди волновались, пытались предугадать дальнейший ход событий, понять причины происходящего на древней земле Кавказа.

Гадали о том же и мои соседи по купе в поезде — пожилой колхозник из Орджоникидзевского района Грузии и студент пединститута из Махачкалы. Георгий Леонтьевич Хачидзе, встревоженный за судьбу родственников, живущих в Баку, ехал проведать и, если понадобится, вывезти их оттуда. Аварец Джамал Гаджиев возвращался от тбилисских друзей домой. Несколькими днями раньше, по пути в гости, он уже проезжал через Баку. Оказался в автобусе, который остановила толпа демонстрантов. Джамала вместе с другими пассажирами высадили, водителю пригрозили, что отказ от забастовки на транспорте может для него плохо кончиться. Теперь Гаджиев переживал: сумеет ли в создавшейся обстановке благополучно добраться до Махачкалы, выехать из парализованного забастовками и манифестациями Баку?

— Зачем им все это? — недоумевал студент. — Неужели нельзя решать свои проблемы какими-то другими способами? Даже представить не могу, что было бы у нас в Дагестане, начни люди так же разбираться в межнациональных отношениях. Ведь тридцать шесть коренных народностей проживает в нашей республике…

Признаюсь, вопрос, заданный Джамалом, в последующие дни не раз вставал и передо мной. Порой казалось просто непостижимым: почему люди, возмущаясь какими-то порядками, сетуя на неудовлетворяющие их условия жизни, делали все для того, чтобы жизнь свою усложнить еще больше, создать искусственно новые трудности и себе лично, и согражданам? Но впервые этим вопросом я задался там, в Кировабаде, во время короткой остановки поезда. Уж слишком противоестественным выглядел совершенно пустой вокзал в немаленьком в общем-то городе. Ни встречающих, ни провожающих на перроне. Вышли несколько пассажиров из вагонов и поспешно растворились в ночи. Действовал комендантский час. И, словно отсчитывая минуты его течения, желтым глазом равномерно мигал светофор над хорошо видимым с поезда ближайшим перекрестком — тоже совершенно пустынным.

А утром была встреча с Баку. Там время действия комендантского часа уже закончилось. На привокзальной площади было людно, открывали свои палатки кооператоры и… устраивались на броне танков отдохнуть воины, стоявшие на посту всю ночь.

Присутствие на улицах военной техники и солдат в бронежилетах возле нее поначалу показалось едва ли не единственным проявлением особенности обстановки в столице Азербайджана, ее отличия от любого другого большого города. Но вскоре я стал замечать и другие характерные детали. Была суббота, а многие магазины не работали. Ездили личные автомобили, но общественный транспорт, похоже, совсем не действовал. Впрочем, иной раз я видел несущийся на бешеной скорости рейсовый автобус — весь в развевающихся флагах, с распахнутыми дверями и окнами, из которых раздавалось неистовое скандирование десятка полтора молодых глоток: «Карабах! Карабах!»

Но главной приметой города в тот день было все-таки движение пешеходов. Толпы людей, будто подчиняясь единой воле, шли с разных районов Баку в одном направлении — к площади имени В. И. Ленина, где уже несколько суток подряд продолжался непрерывный митинг. Прошел туда и я, увидев многотысячное человеческое море.

И первое слово, которое понял на площади в усиленной мощными динамиками азербайджанской речи, было снова: «Карабах…»

Попросил стоящих рядом бакинцев объяснить, кто на трибуне и о чем говорит оратор. Мне охотно стали переводить.

— Это Неймат Панахов. Его у нас все любят. Он молодой рабочий с машиностроительного завода имени лейтенанта Шмидта. Честный, прямой — настоящий человек перестройки. Говорит, что надо бороться с ворами и взяточниками, которые так долго грабили народ, и жить по законам справедливости. Вот такие, как он, должны быть у нас руководителями в республике…

С интересом наблюдал я за тем, как слушала толпа Панахова. Стоило поднять ему руку, и над площадью мгновенно воцарялась тишина. Уверенный, хорошо поставленный голос Неймата обрушивался из множества динамиков на собравшихся, будто откровения пророка. Ему внимали затаив дыхание. Однако любое акцентирование в речи, лозунг, призыв сразу же подхватывались толпой. Подобно стону великана, эхо прокатывалось по площади — и снова тишина. Это впечатляло.

— Какие требования он выдвигает сейчас? — спросил я у своих переводчиков.

— Справедливые… Чтобы не отменялось постановление Президиума Верховного Совета СССР от восемнадцатого июля восемьдесят восьмого года, подтвердившее принадлежность Нагорно-Карабахской автономной области к Азербайджанской ССР. Создать такое же автономное формирование для азербайджанцев на территории Армении. И чтобы был возмещен ущерб, нанесенный самовольным строительством в дорогой для каждого азербайджанца природной зоне Топхана, а виновных в этом привлечь к суду.

Когда мои собеседники перечисляли провозглашенные с трибуны митинга требования, буквально на глазах они приходили в чрезвычайно возбужденное состояние. Начинали перебивать друг друга и все чаще выкрикивать одну и ту же фразу: «Их надо заставить!» Я поинтересовался: «Кого — их?» Удивление: «Как кого? Армян, конечно!» И тут страсти, что называется, стали выплескиваться через край. Вокруг образовалось плотное кольцо людей. Глаза горели неистовым огнем. «Или мы, или они!.. Не сдадимся!..» — раздавались со всех сторон выкрики и взмывали вверх крепко сжатые кулаки.

Эта картина снова и снова вспоминалась мне на следующий день — в воскресенье, когда читал опубликованное в республиканских газетах обращение ветеранов войны и труда к гражданам, молодежи города Баку. В нем были такие слова:

«В ответ на противоправные действия, спровоцированные безответственными, националистическими элементами, в Баку, Нахичевани и Кировабаде введен комендантский час. Отношение к этой мере, по нашему мнению, должно быть у нас у всех одно — это сделано с целью предотвращения возможных тяжелых последствий, обеспечения порядка и спокойствия.

…Призываем вас проявить спокойствие, благоразумие, не разрушать основы добрососедства, дружбы всех народов и национальностей, проживающих в нашем многонациональном Азербайджане».

За строками обращения увиделась суть происходящего в азербайджанской столице. Подписавшие текст активисты бакинской секции ветеранов войны и Вооруженных Сил СССР, члены комитетов содействия при райвоенкоматах выражали не просто озабоченность, а большую встревоженность тем, что в республике есть силы, которые целенаправленно разжигают националистический психоз, подстрекают население к беспорядкам, чреватым непредсказуемыми последствиями. Об этом в тот же день мы говорили и с заместителем коменданта Особого района города Баку по политической части генерал-майором Б. Александровым.

— К двадцать четвертому ноября в столице и ряде городов Азербайджана сложилась взрывоопасная ситуация, — рассказывал генерал. — Стали поступать сообщения о резко участившихся случаях угроз в адрес армянского населения и даже насильственных действиях. Это заставило Президиум Верховного Совета республики принять решение о вводе подразделений Советской Армии и внутренних войск МВД СССР в города, где межнациональные отношения были наиболее напряженными и грозили перейти в массовые столкновения. Принятые меры оказались весьма своевременными. С введением особого положения напряжение удалось несколько снизить, хотя до нормализации еще далеко…

Вместе с одним из офицеров комендатуры я проехал по военным постам на площадях, улицах и возле важнейших государственных и административных объектов. И поинтересовался у тех, кто нес службу в столь неординарных условиях, характером отношений с местным населением, его реакцией на присутствие войск в городе. Практически все солдаты и офицеры говорили о доброжелательности подавляющего большинства бакинцев, понимании ими ситуации.

— Местные жители видят в нас своих защитников, — рассказывал лейтенант Игорь Шикин, начальник поста на дороге, ведущей в аэропорт. — Они прямо говорят, что надеются на армию, которая не допустит сумгаитского кровопролития. Стараются как-то облегчить нашу непростую здесь службу, приносят нам продукты, сигареты и даже… цветы.

Неподалеку от поста я заметил солдата, стоявшего в окружении нескольких гражданских лиц. Подошел к ним и стал свидетелем трогательной встречи рядового Э. Юсифова со своими родителями и другими родственниками. Оказывается, Эльчин — бакинец, но служит в Прибалтийском военном округе. И вот в силу тревожных обстоятельств неожиданно попал в родной город.

— Как вы чувствуете себя дома в столь необычной роли? — спросил я у Эльчина.

— Без меня и моих товарищей здесь могла случиться беда. Мы здесь нужны. А вообще, за полтора года службы я хорошо научился выполнять приказы.

— Да, они молодцы, что пришли в Баку, — включилась в разговор мама солдата Рая Черкез-кызы. — Люди устали от беспорядков. Теперь стало как-то спокойнее жить.

— Только пусть наши дети поскорее вернутся в свои воинские части. Мне, конечно, будет грустно снова прощаться с сыном, но лучше все-таки, если он и его товарищи станут здесь уже не нужны, — высказал свою точку зрения глава семьи Тельман Али-оглы.

Надежда на скорейшую нормализацию обстановки… Ею жили в те дни в Баку многие, очень многие. Это я особенно остро почувствовал, присутствуя на приеме местных жителей комендантом одного из районов Баку полковником Александром Ивановичем Лебедем. Такие двухчасовые приемы он проводил в здании райисполкома ежедневно. В основном за помощью к военной администрации обращались лица армянской национальности.

— Мне подбрасывают угрожающие записки, — плакала пожилая женщина, — требуют, чтоб я уехала. Дайте мне уехать пока куда-нибудь, дайте солдат, чтобы сходить за вещами и запереть дом.

— Хорошо, вас будут сопровождать до квартиры и вещи помогут вынести, — пообещал комендант. — А вот с отъездом большие трудности: в аэропорту скопилось больше шести тысяч человек без билетов, немногим лучше на вокзале…

Следующей зашла в кабинет красивая молодая армянка:

— Мы с мужем уезжаем в Вильнюс к друзьям, чтобы переждать все это. Есть билеты на самолет сегодня ночью, а доехать до аэропорта нечем — сами знаете, транспорт в городе не работает.

— Выделим вам машину за два часа до вылета.

Внезапно раздается телефонный звонок.

— Да, мы охраняем этот микрорайон, — отвечает полковник абоненту. — Я думаю, это всего лишь слухи… Хорошо, хорошо, посты будут усилены…

А в кабинет тем временем вошли сразу несколько мужчин. Тревожные взгляды, тяжелые вздохи.

— Нашу делегацию послали много людей. У нас есть личные машины. Можем сами вывезти пятьдесят — сто семей за границу республики, если будете нас охранять.

— Охранение обеспечим. Составьте списки машин по номерам и фамилиям владельцев к завтрашнему вечеру, сформируем колонны.

— Но у нас еще просьба: нет бензина и нигде не заправляют… Комендант озадачен. Повернулся к работающему вместе с ним дежурному представителю исполкома районного Совета народных депутатов Я. Киримову:

— Тут уж ваша компетенция, помогайте гражданам.

— Но нам негде взять, нет своих запасов, — развел руками представитель исполкома. — И нам нигде никто не подчинится…

— Так вы же власть, проявите себя наконец! Завтра должна быть цистерна бензина.

Став свидетелем этого диалога, я сразу вспомнил, как накануне приема Александр Иванович сокрушался по поводу самоустранения местных органов власти от выполнения своих прямых функций. Надо полагать, совсем не случайно люди стали обращаться к военному коменданту и с такими просьбами, которые он, при всем желании, был не в состоянии, да и не полномочен решать: улучшить жилищные условия, посодействовать с направлением в специализированное лечебное заведение, выдать какую-нибудь справку — всего не перечислить.

Мне думается, по той же самой причине и воины-интернационалисты, проживающие в Баку, еще до введения особого положения решили взять на себя обязанность поддерживать порядок в районе площади имени В. И. Ленина. Ведь в иные дни там собирались сотни тысяч людей при полном отсутствии милиции.

— Мы не считаем правильными такие способы решения накопившихся проблем, как забастовки, бойкоты и бесконечное митингование, — высказывал свою точку зрения на происходящее председатель республиканского совета воинов-интернационалистов, кавалер ордена Красной Звезды старший лейтенант запаса Васиф Наджафов. — Не разделяем мы и убеждения тех, кто видит проявление национального достоинства в негативном отношении к другой нации, а естественное желание справедливо решить вопрос о Нагорном Карабахе — чуть ли не единственным подтверждением патриотизма. Но мы пришли на площадь, чтобы подстрекатели не вызвали беспорядков. Так вышло поначалу, что, кроме нас, этим заняться было практически некому.

Воины запаса провели 22 ноября экстренное совещание в своем совете, и в тот же день Васиф поднялся на трибуну митинга. Обратился к демонстрантам с предложением организовать службу общественного порядка, дабы не допустить провокаций в большом скоплении людей. И поскольку попытки спровоцировать незаконные акции на площади были, предложение большинству собравшихся показалось приемлемым. Вскоре на непрерывно продолжающемся митинге появились пикеты и оцепление «афганцев».

Инициатива была с пониманием встречена в ЦК ЛКСМ Азербайджана, который быстро обеспечил созданную службу общественного порядка стройотрядовской униформой. Включился в работу с воинами-интернационалистами, находящимися в постоянном дежурстве на площади, и республиканский военкомат. Провел с ними встречу, выделил две автомашины, урегулировал отрыв молодых людей в связи с чрезвычайными обстоятельствами от учебы и производства с администрацией вузов и предприятий. Представитель военкомата майор Н. Локошко так прямо и сказал мне, что никто из ребят не будет считаться прогульщиком.

На площади имени В. И. Ленина «афганцы» были хорошо заметны. Они создали своеобразный буфер между оцеплением войск и демонстрантами. Подавляющее большинство среди них — азербайджанцы, на родном языке разъясняли согражданам смысл присутствия войск в городе, способствовали взаимопониманию.

Помогали предотвращать провокации, вели досмотр сумок и портфелей у проходящих на площадь, стараясь не допустить проноса оружия, задерживали лиц, разжигающих националистические страсти в толпе, и передавали их милиции, появившейся здесь теперь в достаточном количестве.

Видел я парней в стройотрядовской униформе, с наградами на груди и в других районах города рядом с военными постами. Воины говорили, что получили от них немалую помощь.

* * *

С запада от Баку, на горном перевале, есть место, которое в народе исстари называют Волчьими Воротами. Когда-то здесь проходила караванная тропа, где брали грех на душу разбойники. Больно уж подходящие условия были для засад. Круто взбираясь вверх, тропа опоясывала петлей небольшую скалу. С одной стороны дороги — каменная стена, с другой — обрыв. Втягивался караван в петлю, а бандиты спрыгивали со скалы спереди да сзади от него и…

Теперь, конечно, тропы нет, но точно по ее былому начертанию пролегла современная автострада. И поговаривают — в наши дни «удобство» петли, случалось, тоже привлекало охотников до неправедного промысла. Местность вокруг по-прежнему пустынная, машины, поднимаясь на перевал, до предела сбрасывают скорость перед крутым поворотом. Словом, живет мрачное название «Волчьи Ворота».

Обо всем этом мне рассказывали воины усиленного комендантского поста, размещенного у той самой петли с введением особого положения в городе Баку. Они контролировали въезд в столицу республики с запада и, так сказать, нейтрализовали один из вероятных пунктов происшествий.

— Что, и впрямь такое уж мрачное местечко? — поинтересовался я у заместителя начальника поста гвардии капитана Михаила Малашенкова.

— Сколько правды в легенде — судить не берусь, — ответил офицер-десантник, — но нам хлопот здесь хватает. Мои подчиненные действуют совместно с моряками-каспийцами. Изъяли уже несколько единиц огнестрельного и десятки единиц холодного оружия. Владельцев этих опасных «игрушек» передали местным властям для разбирательства.

— Изъятие оружия происходит без серьезных осложнений?

— По-всякому бывает, конечно. Только самой сложной была ситуация, возникшая совсем по другой причине. Нам тогда пришлось объявить тревогу всему личному составу поста.

И гвардии капитан стал рассказывать, как все было. К посту подъехала колонна автобусов. Постовые остановили ее. Когда к ним вышли несколько человек, попросили тех предъявить документы. Выяснилось — в автобусах едут жители одного из районов Азербайджана. Но ведь в связи с особым положением в столицу разрешено впускать только лиц, имеющих бакинскую прописку. Об этом постовые сообщили гражданам. И тут произошло совершенно неожиданное. Взрыв эмоций! Из автобусов начали выскакивать люди с транспарантами. Образовалась толпа человек в триста. Все были сильно возбуждены, кричали: «Мы едем на митинг!» Двинулись на пост явно не с добрыми намерениями.

— Нам ничего не оставалось делать, как встать плечом к плечу цепью, — заканчивал свой рассказ Малашенков, — и дать понять людям, что отданный нам приказ выполним. Тогда они остановились, страсти постепенно улеглись. Появилась возможность разъяснить приезжим, какая сложная обстановка сложилась в Баку… Люди, окончательно успокоившись, повернули автобусы в обратный путь, домой.

Мы беседовали с офицером, сидя в большой палатке, установленной на самом гребне перевала. Штормовой каспийский ветер надрывался в попытках разодрать в клочья палаточный брезент, неистово завывал. Но это ничуть не мешало свободным от службы воинам мирно спать на нескольких установленных здесь кроватях.

— Да, не лучшее место для жилья, — сказал я Малашенкову.

— Зато отсюда одинаково близко до любой точки нашего участка. Начальник поста у нас предусмотрительный: все варианты действий рассчитал. А вот, кстати, и он…

Капитан 3 ранга Эрванд Аветисян устало опустился на табурет:

— Минутку свободную найти трудно. Днем большой поток транспорта. Проверка документов, досмотр машин… Хорошо, что сотрудников ГАИ нам выделили в помощь.