История жены

Жены в Древней Греции

О жизни замужней женщины в Древней Греции нам известно очень много и одновременно очень мало. Не считая стихов Сапфо, вся великая греческая литература написана мужчинами и выражает мужской взгляд на женщину. Устами жен – персонажей античных произведений говорят мужчины. Представьте, что о жизни американок XX века нам известно только то, что написали Эрнест Хемингуэй, Джон Апдайк и Филип Рот. Из греческих текстов мы можем узнать о социальном и юридическом положении замужней женщины, но совершенно ничего – об их желаниях, страхах и горестях.

Как жены Древней Греции относились к богине Гере, покровительнице брака, защитнице женщин и сестре-жене Зевса? Была ли она объектом преклонения, как позднее Дева Мария для христианок?

Величественные изображения Геры украшают греческие святилища и храмы, но в фольклоре богиня предстает ревнивой женой, которая постоянно плетет козни против фавориток Зевса и его незаконных наследников. Два образа – мстительной жены и священной матроны – не уживаются друг с другом. Вероятно, жены Древней Греции могли испытывать по отношению к Гере как священный трепет, так и человеческую симпатию, когда обращались к ней в поисках управы на мужей, чья неверность была постоянным источником их недовольства.

В гомеровскую эпоху (VIII век до н. э.) идеалом жены считалась Пенелопа из «Одиссеи», зрелая, умная и преданная женщина. На протяжении девятнадцати лет, что герой Троянской войны Одиссей странствовал по свету, Пенелопа управляла их хозяйством в Итаке, растила сына Телемаха и отваживала толпы ухажеров, претендующих на место ее мужа. Она пообещала, что объявит о своем выборе не раньше, чем завершит плести покров свекру, а ночью расплетала дневную работу и тянула время. Когда ее план раскрылся, Одиссей уже был вблизи дома и подоспел как раз вовремя, чтобы защитить жену.

Сцена их воссоединения – одна из самых любимых во всей мировой литературе. Пенелопа, уже отчаявшаяся увидеть Одиссея живым, не смогла узнать своего мужа в бродяге, которым тот переоделся. Она устроила ему холодный прием и проверку, доказав, что достойна мужа, прославившегося своей хитроумностью. Пенелопа поступила следующим образом: она распорядилась, чтобы старая няня перенесла брачное ложе из спальни. Услышав это, Одиссей рассвирепел. Он напомнил Пенелопе, что это невозможно, если только цело то ложе, подножье которого он сам вырубил в стволе оливы, растущей посреди комнаты.

Наконец убедившись, что перед ней настоящий Одиссей, «заплакав / Взрыд, поднялась Пенелопа и кинулась быстро на шею / Мужу ‹…› Скорбью великой наполнилась грудь Одиссея. / Плача, приникнул он к сердцу испытанной, верной супруги»[15]. Верная и искренняя, благоразумная и праведная – такими качествами обладает Пенелопа, идеальная жена. Пока Одиссей странствовал по свету, воевал на войне, побывал в чужих землях и постелях, она ждала, ткала и хранила верность супругу.

В момент воссоединения они не забывают о Елене – той женщине, что стала причиной всех их бед. Елена Аргивская, больше известная как Елена Троянская, была полной противоположностью добродетельной Пенелопе. Будучи женой Менелая, она позволила Парису увезти себя в Трою, и с этого началась Троянская война. Елена прекрасная, Елена бесстыдная, чья красота отправила в плавание тысячу кораблей, как красноречиво выразился Кристофер Марло, была самой знаменитой роковой красавицей Античности, она была из тех опасных женщин, чьей сладостной красоты боятся мужчины. В греко-римской культуре Елена и Пенелопа олицетворяют плохую и хорошую жену; для христиан эту оппозицию будут олицетворять Ева и Дева Мария.

Хотя пара Пенелопа и Одиссей отражала традиционные гендерные роли: она – хранительница очага, он – странствующий герой, – запомнились и полюбились поколениям читателей они не своей типичностью. У современных читателей находит отклик та близость, которая существует между ними, та ласковая насмешливость, то чувство родства, которое не ослабло даже после долгой разлуки, и то, что, вдоволь испив любовных наслаждений, они «нежно-веселый вели разговор».

Такие разговоры по душам ведут между собой супруги во все времена. «Все рассказала она о жестоких, испытанных ею / Дома обидах ‹…› Выслушав, все о себе в свой черед рассказал он. / Сколько напастей другим приключил и какие печали / Сам испытал». Какая пара не наслаждалась такого рода беседами после того или перед тем, как заняться любовью? В античной литературе редко можно встретить описания семейной идиллии. Исследователи классической греческой литературы склонны видеть в этой сцене подтверждение той гипотезы, что во времена Гомера супруги имели больше равных прав, чем в афинском обществе тремя веками позднее, и что общество гомеровского периода уважало и признавало за женщинами больше свобод, чем общество классического периода[16].

При переходе от гомеровского к классическому периоду и Афинам V века число источников, из которых мы можем черпать информацию о жизни замужних женщин, значительно увеличивается. Однако и здесь мы имеем дело исключительно с произведениями авторов-мужчин. В трагедиях великих драматургов – Эсхила, Софокла и Еврипида – показаны тяжелые сцены домашнего насилия, в котором замешаны своенравные мужья и жены. Эдип и Иокаста, Агамемнон и Клитемнестра, Ясон и Медея заняты уничтожением друг друга. Клитемнестра, обратившись к помощи любовника, убивает своего мужа Агамемнона, когда тот возвращается с Троянской войны, – она мстит за то, что, отплывая в Трою, Агамемнон отправил на жертвенный алтарь их дочь Ифигению. В расплату за то, что Ясон ушел к другой, Медея убивает двух сыновей, которых родила от него. Эдип, сам того не зная, убивает своего отца Лая и женится на своей матери Иокасте. Узнав об этом спустя годы, он ослепляет себя. Иокаста же кончает жизнь самоубийством. Эти сюжеты свидетельствуют о том, что в обществе существовал глубоко укоренившийся страх мстительной жены наподобие Клитемнестры или Медеи, а также о том, что вдова, совершившая инцест, пусть сама она об этом и не знала, была обречена на позор. В первую очередь праведная греческая вдова не стала бы повторно выходить замуж. Мрачные трагедии в преувеличенной форме показывают то невыносимое напряжение между супругами, которое характеризует и некоторые современные браки. Ревность порой действительно заставляет жен желать мужьям смерти или вымещать на детях свое отчаяние, хотя все же немногие заходят настолько далеко.

Возможно, в греческой комедии реалии супружеской жизни переданы более точно, хотя ей тоже не чужды преувеличения. «Лисистрату», премьера которой состоялась в 411 году до н. э., Аристофан посвятил проблеме, актуальной во все времена: жене, отказывающей мужу в сексе, – и снабдил курьезным политическим подтекстом. Греческое общество впадает в стагнацию, когда Лисистрата и ее товарки решают воспротивиться воинственности мужей, отлучив их от постели. Здесь любовь оказывается сильнее меча. Пьеса наполнена грубым юмором и язвительными комментариями – и сегодня кажется не менее актуальной, чем лозунг 1960‐х «Занимайтесь любовью, а не войной».

В Афинах классического периода повседневная жизнь была соткана из множества предписаний, которые распространялись как на женщин, так и на мужчин. Судя по всему, замужество было сродни имущественной сделке, финансовому соглашению, в которых чувства жениха и невесты в расчет не принимались. Семья юноши на выданье искала невестку с приданым, которого хватило бы молодой паре. В первую очередь это касалось представителей высших и средних слоев, но даже низшие слои, лавочники и рыбаки большое значение придавали финансовому благополучию своей будущей партии.

Еще одним важным аспектом был статус гражданина. В Афинах V века этот статус наследовался, но только если гражданами являлись оба родителя. Согласно своду законов, который учредил Перикл в 451–450 годах до н. э., желанный статус получали только те дети, которые родились в браке мужчины-горожанина и женщины, чьи родители также имели статус горожан[17].

Сколь много мы знаем о том, как смотрело на брак афинское общество, столь же мало мы знаем о том, как чувствовали себя в браке конкретные люди. Что думала девушка, достигшая брачного возраста (14-15 лет в Греции классического периода), узнав о предстоящем замужестве? Кандидат в мужья обговаривал с отцом условия, на которых будет заключен брак, но мнением невесты, скорее всего, никто не интересовался. Вряд ли она вообще видела своего будущего супруга до свадьбы. Можно предположить, что замужество было «травматичным опытом для невесты»[18]. В столь юном возрасте она должна была покинуть свой oikos (дом) и перейти в oikos мужа, где целиком зависела от расположенности его самого и его матери. Чувства невесты, оставляющей свой дом, переданы в одной из древних элегий:

Все меня гонят, все мне велят уходить‹…›Я прощаюсь, плача и с тяжелым сердцем[19].

Помолвка (eggue, или «зарок») обычно совершалась задолго до свадебной церемонии. Это было устное соглашение, которое заключали между собой двое мужчин: тот, кто отдавал девушку (как правило, ее отец), и жених. Отец говорил, что вручает дочь другому, чтобы та произвела законных наследников. Жених выражал свое согласие. Невеста при этом не присутствовала. Помолвка была, по сути, распиской в обязательстве, нарушение которого влекло за собой финансовые и юридические последствия в том случае, если свадьба расстроилась. Современные союзы, когда два человека съезжаются, не спрашивая своих родителей, а их расставание не влечет за собой наказаний, устроены совсем иначе.

Замужество было переломным моментом в жизни древних греков и гречанок. Для них брак был ритуалом перехода из мира детства во взрослую жизнь. Свадьба обычно справлялась зимой, церемония длилась два или три дня. В первый день отец невесты делал подношения богам – покровителям брака, Зевсу и Гере. Невеста жертвовала свои игрушки Артемиде, богине целомудрия и деторождения, природы и охоты. На второй день в доме невесты устраивался свадебный пир. Затем шафер и жених на повозке или носилках доставляли невесту в дом мужа, где ей предстояло жить. Процессия, сопровождавшая их, пела песни (они назывались hymen) и освещала путь свечами или факелами.

Свадебная процессия – древний обычай, он упоминается уже в «Илиаде», где на щите Ахилла среди прочих изображена такая сцена:

Там невест из чертогов, светильников ярких при блеске,Брачных песней при кликах, по стогнам градским провожают.Юноши хорами в плясках кружатся; меж них раздаютсяЛир и свирелей веселые звуки; почтенные женыСмотрят на них и дивуются, стоя на крыльцах воротных[20].

Присоединившись к почтенным женам, которые взглядом провожают процессию, мы можем понаблюдать за тем, как развивается свадебное торжество.

Проводив девушку в новый дом, процессия остается снаружи и исполняет эпиталаму, или песнь для свадебного дома. Молодожены удаляются в комнату новобрачных, где происходит консумация брака – акт, означающий, что муж связывает себя с женой. Отныне мужчина становится kyrios, защитником и господином женщины, и заменяет в этом качестве ее отца. Аристотель (384–322 до н. э.) сравнивал отношения мужа и жены с отношениями правителя и граждан, а отношения отца и детей с отношениями царя и подданных. Однако по сути он придерживается старого порядка, согласно которому «первый [муж] по своей природе выше, вторая [жена] – ниже, и вот первый властвует, вторая находится в подчинении»[21].

Законы и соглашения, которыми регулировался брак, имели обратную силу. В Афинах жена окончательно становилась частью семьи своего мужа тогда, когда рожала ребенка. До тех пор отец девушки мог расторгнуть союз, если того пожелает: обычно такое решение было продиктовано имущественными соображениями. В этом случае он вновь начинал исполнять роль kyrios своей дочери. Кроме того, сам муж мог отказаться от жены – и он не обязан был называть причины разрыва, но должен был возвратить приданое.

Хотя единственной легальной формой брака считался брак между мужчиной и женщиной, мужьям не воспрещалось искать удовольствия на стороне. Они могли заниматься сексом с наложницами, рабынями, проститутками, любовниками и любовницами. Строгий запрет касался только отношений с женой другого горожанина. Аполлодор приводил три типа женщин, которые должны быть у афинского мужчины: жена, чтобы производить наследников и следить за хозяйством, наложница, чтобы удовлетворять ежедневные потребности (сексуального толка), и гетера (проститутка) – для удовольствия[22].

Жена, напротив, должна была сохранять верность мужу и несла суровое наказание, если ее заставали с любовником. По меньшей мере ей грозил развод и возвращение в отчий дом. Известен такой прецедент: афинский муж по имени Евфилет убил любовника своей жены Эратосфена, а затем сумел в суде доказать, что совершил убийство при оправдывающих вину обстоятельствах. Застав любовников спящими, Евфилет бросил обнаженного любовника жены на пол, скрутил ему руки, отказался от денег, которыми тот пытался откупиться, и убил его тут же на месте. Представ перед судом по обвинению в убийстве, муж смог отстоять свою правоту при помощи речи, сочиненной для него знаменитым оратором Лисием, который затем описал этот случай для потомков. Вероятно, суд не сомневался, что Евфилет защищал не только собственные интересы, но и интересы афинского государства, поскольку измена, если ее оставить ненаказанной, могла подорвать весь социальный порядок. Таково было оправдание кровавой супружеской мести в IV веке до н. э.[23]

Обманутой жене закон не мог принести утешения. Даже самый чудовищный брак нельзя было расторгнуть по жалобе жены, особенно если в браке был рожден ребенок. Самое большее, что она могла сделать, – покинуть супружеский дом, на что требовалось разрешение архонта (одного из девяти высших должностных лиц в полисе), и возвратиться под опеку отца или другого назначенного ей kyrios. Если муж оказывался охотником за приданым и сразу после рождения ребенка забывал о своей жене, она могла по закону обязать его исполнять свой супружеский долг по меньшей мере три раза в месяц (попробуйте представить, как жена могла бы настаивать на исполнении этого обязательства!).

В Древней Греции жены были, как правило, младше своих мужей на десять или двадцать лет. Поскольку большинство событий, происходивших за стенами дома, не предполагало их участия, они едва ли могли скрасить общество своих мужчин, чья жизнь проходила на агоре (форуме), рынке, в гимнасии и в борделе. Институт брака ставили высоко, поскольку он позволял продолжить род и помогал вести хозяйство, но никто не видел в замужестве способ воссоединиться со своими возлюбленными.

Идеалу гармоничных отношений, по крайней мере в среде образованной элиты, больше соответствовал союз двух мужчин. В отличие от иудеев и христиан, греки не видели в любви между мужчиной и юношей ничего противоестественного или растлевающего. Платон (427–348 до н. э.) считал, что юноше не зазорно наслаждаться физическим контактом с мужчиной – возмужав, такие юноши «любят мальчиков, и у них нет природной склонности к деторождению и браку; к тому и другому их принуждает обычай, а сами они вполне довольствовались бы сожительством друг с другом без жен»[24]. Гомосексуальные союзы, как и гетеросексуальные, строились на «чувстве привязанности, близости и любви».

С Платоном были согласны такие греческие классики, как Ксенофонт, Аристотель, Аристофан и Плутарх. На протяжении пяти веков гомосексуальные отношения не считались чем-то необычным. Анализ большого корпуса античной литературы позволяет сделать вывод, что в Древней Греции, по меньшей мере в высших слоях общества, гомосексуальность «была обыденной, считалась чем-то в порядке вещей и, кроме того, продуктом высокой культуры»[25]. Но было бы ошибкой считать, что древние греки единодушно одобряли гомосексуальные связи. Некоторые исследователи классической Греции не перестают напоминать нам[26], что даже самые яркие апологеты гомосексуальности имели в виду отношения между опытным мужчиной, как правило возрастом до сорока лет, и юношей, которому было между двенадцатью и восемнадцатью годами. Мужеложство было одобряемым социальным институтом, благодаря которому молодой мужчина входил в зрелое общество; поведение обоих участников союза регламентировалось определенными нормами. Такой союз не считали заменой браку.

Круг общения афинянки ограничивался другими женщинами и домочадцами, а брак не предполагал горячих чувств, так что некоторые замужние дамы вполне могли находить радость и утешение в объятиях других женщин, хотя о лесбийской любви в греческом обществе классического периода нам ничего не известно. Тем немногим, что мы знаем, мы обязаны поэзии Сапфо. Поэтесса родилась на острове Лесбос около 612 года до н. э. и, как предполагают, возглавляла «фиас» (thiasos), или содружество молодых женщин. В таких содружествах женщины учились музыке, пению, поэзии и танцу. Представление о том, что Сапфо влюблялась в женщин, основано на дошедших до нас фрагментах ее текстов и свидетельствах других античных авторов.

Одно из немногих сохранившихся целиком стихотворениий называется «Гимн Афродите». В ней Сапфо, обращаясь к богине любви, просит, чтобы ее безответная любовь к молодой женщине стала взаимной. Афродита утешает ее:

Пренебрег тобоюКто, моя Сапфо?Прочь бежит – начнет за тобой гоняться.Не берет даров – поспешит с дарами,Нет любви к тебе – и любовью вспыхнет,Хочет, не хочет[27].

Лишь немногие гречанки были знакомы с сочинениями Сапфо: читать умели не все, а на пиры, где могли декламировать ее поэзию, допускали только куртизанок. Замужние женщины могли искать любви других женщин, как Сапфо и как многие наши современницы, но раньше это грозило большой опасностью. Греческая жена не управляла своей собственной жизнью. Отец передавал ее во власть мужа с тем, чтобы она «произвела на свет законного наследника»; всю свою жизнь она вынашивала, растила и воспитывала детей, занималась готовкой и ткала одежду. До нас не дошло свидетельство о любовном наслаждении, которое она бы могла испытывать.

Жены Древнего Рима

Следующие несколько веков были отмечены переходом статуса столицы Средиземноморья от Афин к Риму и соответствующими изменениями в идее брака. В эпоху ранней Римской республики (V–II века до н. э.) брак строился по греческой модели: контроль над женщиной переходил «естественным образом» от отца к мужу. Замужние женщины должны были соответствовать идеалу пудицитии (pudicitia) – строгой нравственности, комплексного понятия, в которое входило и целомудрие. Предания этого периода рассказывают о добродетельных женах, которые сохраняли верность своему единственному даже тогда, когда становились вдовами. Легендарная Лукреция даже покончила жизнь самоубийством после того, как была изнасилована Секстом Тарквинием; Тит Ливий в «Истории Рима» (около 25 года до н. э.) пишет, что женщина позвала отца, мужа и верных друзей и вонзила нож себе в сердце[28]. Супруги брали на себя обязательство обеспечить передачу мужней фамилии по наследству и произвести сынов для молодой республики, существование которой напрямую зависело от численности войска. Мужчины, командовавшие на поле боя и заседавшие в Сенате, считались правителями и в своем доме. Но со временем, уже во времена поздней Римской республики, укореняется модель брака, построенная на идеале партнерства мужа и жены и предоставляющая больше равных прав супругам.

Две эти модели получили в римском праве название cum manu и sine manu (буквально «с рукой» и «без руки»). Постепенный переход от брака «с рукой» к браку «без руки» означал, что женщина даже после замужества вместо того, чтобы переходить под покровительство мужа, номинально оставалась под опекой отца.

У римлян основную ответственность за поиск достойного супруга для дочери нес отец, а мать, тетки, старшие замужние сестры и подруги могли в этом помогать. Инициатива самой молодой девушки не поощрялась – предполагалось, что она послушно примет решение родителей. Как правило, sponsalia (помолвка) оговаривалась, когда девочка была еще очень мала – в возрасте шести-семи лет. Такая договоренность походила на деловое соглашение, которое впоследствии могло привести к заключению брака.

В суровые годы ранней Республики основными критериями при выборе жениха были крепкое сложение и известность рода, но впоследствии на первый план выходили такие качества, как богатство и политические связи. Отвечая другу, который желал найти мужа племяннице, Плиний Младший в одном из своих писем, написанном около 100 года н. э., так описывает подходящего кандидата: «Он с честью прошел квестуру, трибунат и претуру ‹…›. У него благородное румяное лицо, и он часто краснеет; врожденная красота во всей фигуре и осанка сенатора. По-моему, никак не следует считать это мелочью: это как бы награда девушкам за их целомудрие»[29]. Плиний пишет и об общественном положении кандидата, и о его внешности, но деньги все равно оказываются решающим фактором.

Положительные личные качества, привлекательная внешность и мягкий характер, были приятным дополнением, которое делало состоятельного кандидата еще более привлекательным. Девушке полагалось блюсти целомудрие, а мужчине – быть благовоспитанным, надежным и деятельным, особенно если он был из аристократических кругов, как и сам Плиний. Никто не требовал, чтобы и он был девственником.

Иногда о помолвке договаривались профессиональные посредники – сваты; эта профессия в Риме была довольно прибыльной. О замужестве детей могли договариваться отцы, также свататься мог и жених. Если мужчинам удавалось договориться, жених вручал невесте кольцо (sponsa), которое та должна была носить на третьем пальце левой руки – подобный обычай носить специальное, помолвочное кольцо существует и сейчас. Организация праздника в честь помолвки ложилась на плечи отца невесты. В календаре знатных римских семей такие праздники чередовались со свадьбами и празднованиями совершеннолетия.

Нам почти ничего не известно о том, в каких отношениях были помолвленные[30]. Проводили ли они время вместе, сопровождала ли их дуэнья? Позволялось ли невесте из хорошей семьи разговаривать с женихом до свадьбы? Овидий (43 до н. э. – 18 н. э.) пишет в своих эротических «Любовных элегиях», что они предназначены для того, чтобы их читала, «женихом восхищаясь, невеста»[31]. Это позволяет сделать вывод, что в период ранней Империи sponsi (обрученные) по меньшей мере знали, как выглядит их будущий супруг. Но сомнительно, чтобы родители позволяли своим дочерям читать такие фривольности.

Согласно римскому праву, для заключения брака требовалось согласие отца (но не матери), а также жениха и невесты. Возрастом полового созревания для девочки было двенадцать, а для мальчика – четырнадцать лет, и поскольку брак заключался между достигшими этого возраста людьми, от обоих требовалось то, что в римском праве называлось maritalis affectio (желание и намерение заключить брачный союз); вслед за этим невесту вводили в дом жениха. Такой брак имел юридическую силу, даже если не сопровождался церемонией. Благодаря римскому праву взаимное согласие как необходимое условие законного союза стало обязательным на всей территории Империи и впоследствии во всем западном мире. Именно это требование провоцировало изменения женской доли на протяжении многих веков. Жену больше не могли передавать от отца к сыну как собственность.

Свадьбы традиционно играли во второй половине июня. Считалось, что брак, заключенный в мае или до завершения ритуальной уборки в храме Весты 15 июня, будет несчастливым. Накануне свадьбы невеста подносила все свои игрушки богам домашнего очага и детства и убирала одежду, которую носила ребенком. Для свадебной церемонии ее волосы разделяли на шесть пучков и перевязывали лентой, чтобы получилось что-то наподобие конуса, а затем покрывали красно-оранжевой вуалью, flammeum. Она надевала длинную тунику, сшитую из одного отреза ткани и перевязанную поясом со сложным узлом, который должен был развязать только муж.

Свадебная церемония проходила в доме невесты в присутствии друзей и родственников. На самом деле принять приглашение на свадьбу было долгом и светской обязанностью (officium), поскольку церемония должна была проходить в присутствии гостей. Руководил ею auspex – жрец или друг семьи. Пронуба, почтенная матрона, соединяла руки новобрачных, и они целовались. Затем подписывался и заверялся свадебный договор, если таковой был. Родственники, друзья и даже рабы дарили новобрачным подарки. После свадебного пира, который родители невесты старались сделать предельно роскошным, разыгрывалось небольшое представление. Друзья жениха тащили невесту прочь от матери, а та сопротивлялась и тянулась к ней. Все действие сопровождалось песнями и сальными шутками. Этот ритуал, напоминающий изнасилование, сегодня по-прежнему практикуется в некоторых культурах, например у цыган. Затем невеста переходила в дом мужа, а процессия из гостей и слуг, сопровождавшая ее, несла прялку и пряжу – атрибуты замужней женщины, призванные напоминать о ее долге. При входе в новый дом жених предлагал невесте огонь и воду – ключевые элементы, помогавшие в ведении домашнего хозяйства. Как и в Греции, участники процессии пели эпиталаму снаружи супружеской спальни, пока внутри, как предполагалось, происходила консумация брака.

В знаменитой эпиталаме, сочиненной латинским поэтом Катуллом (84? – 54 до н. э.), описана свадебная процессия, которая, кажется, незначительно изменилась со времен Гомера. Катулл сперва описывает невесту, а затем мальчиков, которые освещают путь к ее новому дому:

…Но ты медлишь. Уходит день, –Выходи, молодая!Выходи, молодая, разТы согласна, послушайся!Видишь, брачные факелыТреплют кудри златистые?‹…›Взвейте, мальчики, факелы!Брачный, вижу я, плащ грядет!Выступайте и пойте в лад:«О Гимен, Гименей! ИоГименею, Гимену!»[32]

Эту радостную песнь Катулл завершает призывом к жениху, чтобы тот относился к своей невесте с особенной любовью (или влюбленностью) и упованием на скорое появление потомства.

Приданое всегда оставалось одним из главных поводов для женитьбы. Подобно евреям и грекам, римляне считали, что главная задача брака – обеспечить мужчину законными наследниками. Для римлянина продолжение рода было еще и обязанностью, частью его гражданского долга. Во времена поздней Республики и ранней Империи, когда старые патрицианские семьи начали угасать из‐за непрекращающихся военных конфликтов, был разработан ряд новых законов, направленных на поощрение брака и деторождения. Император Август (находившийся у власти с 27 года до н. э. по 14 год н. э.) издал указ, согласно которому мужчины в возрасте от двадцати пяти до шестидесяти лет и женщины в возрасте от двадцати до пятидесяти лет обязаны были сочетаться браком или вступить в брак повторно. Вводился налог на безбрачие, а те, у кого было трое и более детей – что соответствовало представлениям императора о семейном счастье, – получали вознаграждение. Однако выходцы из знатных семей часто пренебрегали такого рода поощрениями и шли на уловки, чтобы иметь скромное семейство. Дети отнимали время и деньги, а римляне их очень ценили.

В те времена в ходу были примитивные средства контрацепции: например, римляне верили, что избежать зачатия помогут вагинальные суппозитории из дерева с пропиткой из меда, кедровой смолы, квасцов, а также свинца и сульфатов в соединении с маслом. Аборт был распространенной практикой, которая впервые была запрещена законом только во II веке н. э. Не существовало и закона, который защищал бы детей, брошенных или оставленных матерью в опасности. Следствием такого законодательства стало то, что мальчики выживали чаще девочек; последние же, в свою очередь, получали преимущество на брачном рынке. Найти жену и произвести детей, которым можно передать родовое имя, было гражданским долгом каждого холостяка. Продолжение рода не было единственной мотивацией для заключения брака, как это было у евреев и греков, но отсутствие потомства могло стать поводом к разводу. По преданию, причиной первого римского развода, который инициировал Спурий Карвилий Руга в 230 или 231 году до н. э., стало то, что его жена не могла зачать.

Развод был очень распространен в кругах римской элиты периода поздней Республики. Пришлось бы потрудиться, чтобы отыскать среди них того, кто был женат только один раз. Мужчины вступали в брак не только затем, чтобы обзавестись матерью своих будущих детей, но и для того, чтобы повысить свой социальный и политический статус. Крупные политические деятели, такие как полководцы Помпей или Марк Антоний, были женаты по меньшей мере пять раз. Несмотря на то что развод казался проходным событием, родственники и особенно дети, как и сегодня, тяжело его переживали. Знаменитый оратор и политик Цицерон (106–43 до н. э.) наблюдал расстройство племянника Квинта, который услышал, как родители обсуждают развод. Они не развелись, но Квинт ввязался в конфликт между родителями и на следующие пять лет принял сторону матери[33].

Сам Цицерон развелся после тридцати лет брака. Несмотря на щедрость его жены Теренции (она финансировала его избирательную кампанию из своих личных средств) и ее преданность, даже когда муж отправился в ссылку, Цицерон не преминул развестись с ней, потому что якобы она недостаточно заботится и о нем, и об их дочери Туллии. По мнению Теренции, муж оставил ее ради женщины более молодой и более богатой. Как пишет Плутарх, Цицерон женился на своей подопечной «по причине ее богатства, желая расплатиться с долгами ‹…› имея несколько сот тысяч долгу, был он убежден своими приятелями, несмотря на свою старость, жениться на сей девице, дабы освободиться от заимодавцев, пользуясь ее имением»[34]. Второй брак оказался предсказуемо скоротечным. Когда дочь Цицерона Туллия (она была замужем трижды) умерла при родах, он развелся со второй женой, потому что та недостаточно скорбела по погибшей. Ловкость, с которой Цицерон менял жен, свидетельствует, что инициировать развод и добиться его, не вызвав притом общественного гнева, мужчине было нетрудно. В этот же период женщины получили право требовать развода, если на то были согласны их отцы.

В период поздней Республики и ранней Империи измены, как и разводы, стали привычным делом для представителей правящих классов. Одни женщины становились знамениты благодаря своей верности, другие – благодаря своим любовным похождениям. Своей славой Клодия Метелла была обязана тому, что у нее было множество любовников, и среди них Катулл, который в своих стихах называл ее Лесбией. О дочери императора Августа Юлии шла такая дурная молва, что отец почел за лучшее сослать ее на остров. Четверо из ее любовников отправились в ссылку, а пятый был казнен.

Император Август в 18 году до н. э. издал ряд законов, желая исправить испорченные нравы. Согласно одному из таких законов, муж обязан был в течение шестидесяти дней после того, как узнал об измене, возбудить преследование неверной жены. Однако обиженным женам этот закон не помогал – в нем специально было прописано, что «жена не имела права выдвигать мужу обвинение в измене даже в рамках жалобы на нарушение брачного обета, поскольку закон дает такое право мужу, но не уточняет, что следует делать женщине»[35]. Уличенная в измене жена получала развод от мужа, с нее взыскивали половину приданого и треть ее имущества и ссылали на остров. Плиний Младший, которому пришлось вести бракоразводный процесс в соответствии с этим законом, сохранил живое свидетельство о происходящем:

На следующий день слушалось дело Галитты, виновной в прелюбодеянии. Она была замужем за военным трибуном, намеревавшимся искать магистратур, и запятнала свое и мужнино достоинство любовью к центуриону. Муж написал наместнику провинции, а тот цезарю. Цезарь, взвесив все доказательства, центуриона разжаловал и даже выслал. Оставалось наказать другую сторону ‹…› Муж, хотя его и порицали за долготерпение, медлил по любви к жене и даже после явного прелюбодеяния держал ее дома, словно довольствуясь тем, что соперник убран. ‹…› Осудить ее было неизбежно, если даже обвинитель и не хотел этого, она осуждена и наказана по Юлиеву закону (VI, 31).

Здесь примечательным образом раскрываются проблемы класса и гендера. Во-первых, муж и жена принадлежат к кругу сенаторов, в который центурион не вхож, вследствие чего интрижка выглядит «оскорблением» для мужа, имеющего более высокий социальный статус. Без труда убрав с пути соперника, муж рад был бы продолжить жить со своей женой, но закон велел поступить иначе. Жену следовало отослать, как и ее возлюбленного. Примечательно, что муж решил снять свои обвинения «по любви к жене». Измена не заставила его любить меньше вопреки тому, что предписывал закон.

Взаимные чувства в римском браке приветствовались. В римской стоической традиции существовал идеал супружеской близости, подразумевавшей самую близкую телесную связь, вплоть до совместного следования в ссылку или двойного самоубийства. В то же время римляне не одобряли публичные проявления чувства. Известен случай, когда сенатор был отстранен от службы в Сенате за то, что целовал жену на глазах их дочери. Плутарх, описавший этот случай, хотя и называет наказание, возможно, слишком суровым, тут же добавляет, что «неприлично ‹…› при посторонних любезничать, целоваться и обниматься».

Яркие проявления эмоций были подозрительными. Мужчин, которые потакали своим молодым женам, осмеивали. У всех на устах была преувеличенная нежность, с которой Помпей (106–48 до н. э.) обращался с двумя своими последними женами. Он женился на своей четвертой жене, Юлии, дочери Юлия Цезаря, из карьерных соображений, но это его не уберегло: он, 46-летний мужчина, влюбился в девушку вдвое младше себя. Плутарх обвинял его в том, что он «смягчился любовью к молодой жене своей, занимался по большей части ею ‹…› и не радел о том, что происходило в Собрании». Юлия, по-видимому, тоже любила мужа, но эта история взаимного обожания оборвалась, когда молодая супруга умерла в родах. Как ни был безутешен Помпей, вскоре он заключил новый политический брак, на этот раз – со вдовой Корнелией. Вскоре он проникся любовью и к этой высококультурной даме, среди достоинств которой были не только молодость и красота, но и знание геометрии, философии, а также умение играть на лютне.

Корнелия и Помпей сочетались браком в 52 году до н. э., и об их правах и досуге женщинам Древней Греции приходилось только мечтать. Они могли располагать той собственностью, которую получили от своих семей, и значительно преумножить свое собственное богатство. В случае развода приданое, которым распоряжались их мужья, возвращалось им. Они могли получать частное образование, могли посещать публичные мероприятия: пиры, салоны и представления. Поэтические чтения, танцы обнаженных девушек или сексуальные оргии – статус замужней дамы не воспрещал римлянкам посещать такие мероприятия и быть их равноправными участницами[36].

Замужние женщины из высшего общества были вольны путешествовать по городу, поскольку домашние обязанности, в том числе кормление грудью, можно было переложить на нянек, слуг и рабов. Кормление грудью было непопулярно у римлянок периода Империи. Так, Тацит (56–120) бранил женщин имперского Рима за то, что они не дают грудь детям, и усматривал здесь причину того, что новому поколению недостает гражданской сознательности[37].

Римские женщины были полноправными хозяйками в своем доме и «хранительницами ключей» – за одним важным исключением. Мужья хранили ключи от винного погреба, поскольку женщинам не позволялось пить вино. Такой запрет основывался на древних страхах, согласно которым пьяная жена не будет способна сохранить свою «чистоту».

Если мужа отправляли на фронт или в ссылку, римлянка должна была быть готова вести его дела. В таком случае она, как правило, оставалась в Риме и следила за семейным имуществом[38]. Предполагалось, что она разделит как публичные почести своего мужа, так и его личные неудачи. За время брака с Помпеем, который продлился всего четыре года, Корнелия успела разделить с ним и то и другое. Наконец, во времена гражданской войны она вслед за Помпеем бежала из Рима и стала свидетельницей его убийства, когда после тяжелого военного поражения он высадился в Египте.

Самые знаменитые любовники Рима периода Империи – Антоний и Клеопатра. Их история, превратившаяся в легенду уже при их жизни, возбуждала воображение западного человека на протяжении двух тысячелетий. К их истории обращались в числе прочих Шекспир, Бернард Шоу и Сесил Блаунт Демилль[39]. Но и факты, данные без литературной обработки, позволяют судить о грандиозном масштабе этого романа. Кроме того, эта история позволяет многое узнать о статусе жен в имперском Риме.

Клеопатра, царица Египта, недолгое время состояла в связи с Юлием Цезарем и родила ему сына, которого назвали Цезарионом. Позднее, в 44 году до н. э., после смерти Цезаря, когда Антоний (вместе с Октавием и Лепидом) состоял во втором римском триумвирате, он вызвал Клеопатру на юг нынешней Турции, где начался их роковой роман. До встречи с египетской царицей Антоний был женат трижды, однако это не спасло его от глубокой, страстной и безоглядной любви.

Пока его жена Фульвия следила за домом в Риме и выступала в качестве представителя мужа в спорах с Октавием (который позднее станет императором Августом), Антоний проводил зиму 40–41 годов до н. э. с Клеопатрой в Александрии. Все римские авторы изображают Клеопатру соблазнительной иностранкой, которая сумела своими «восточными» чарами одурманить стойкого воина Антония. Но что нам в действительности известно об отношениях между ними? Лишь то, что от их союза произошли близнецы, мальчик и девочка Александр и Клеопатра.

Тем временем Фульвия вынуждена была покинуть Рим по политическим причинам и по дороге к мужу заболела и умерла. Вынужденный вернуться в Рим, чтобы привести в порядок свои дела, Антоний сумел помириться с Октавием. Чтобы закрепить союз, по которому страна делилась на три региона, Антоний должен был жениться на сестре Октавия, Октавии. Поскольку и Антоний, и Октавия недавно потеряли своих супругов, их считали идеальной парой. Предполагалось, что Октавия будет заботиться о двух маленьких сыновьях Антония. Как хорошая римская супруга она была готова исполнить свои обязательства, но знала ли она, что у Антония есть еще двое детей, которых родила ему Клеопатра? В любом случае обе стороны согласились сыграть свадьбу в Риме, и было получено соответствующее разрешение от Сената, позволявшее им нарушить закон, согласно которому вдова могла повторно выйти замуж только через десять месяцев после смерти мужа (тогда, как и теперь, разрешение на брак и его аннулирование были в компетенции властных органов). В честь своей женитьбы Антоний велел отчеканить монету. Октавия стала первой римлянкой, удостоившейся чести быть изображенной на монете.

На протяжении нескольких лет Антонию удавалось сохранять оба брака – официальный в Риме и неофициальный в Египте. Октавия родила ему двух дочерей. Но Клеопатра начала брать верх, о чем свидетельствует монета, которую Антоний выпустил в 37 году до н. э., с портретом императора на одной стороне и портретом Клеопатры на реверсе[40]. Спустя год Октавия с изумлением узнала, что ее муж и царица Египта сочетались браком. Юристы уверили ее, что, поскольку Клеопатра была чужестранкой и поскольку римляне по закону обязаны были искать супругов из числа своих сограждан, этот союз не считался действительным. Готовая простить все, Октавия в 35 году до н. э. отправляется на восток с войсками и золотом, в которых так отчаянно нуждался ее муж. В Афинах она получила письмо, в котором Антоний приказывал ей отправить провизию дальше, а самой возвращаться в Рим. Через три года Антоний послал ей формальное уведомление о разводе. Спустя столетие Плутарх так описывал это событие: «Он послал в Рим своих людей для изгнания из дома Октавии. Она вышла, как говорят, взяв с собою всех детей Антония, кроме старшего сына Фульвии, который находился при отце. Она оплакивала свою участь…» Там она жила под опекой своего брата Октавиана, который вскоре стал единовластным правителем Римской империи.

Октавиан имел все основания злиться на Антония, так бесцеремонно бросившего его сестру ради царицы Египта. Особенно его разозлило завещание зятя: согласно ему, даже если он умер бы в Риме, его тело должны были, с помпой пронеся по городу, отослать Клеопатре в Александрию. Октавиан предъявил Антонию множество претензий, в том числе и то, что он подарил Клеопатре Пергамскую библиотеку, насчитывающую 200 000 томов. Столь же красноречиво было и обвинение в том, что «он на пиру, на глазах у многих гостей, поднялся с места и растирал ей ноги», а также в том, что «он, едва завидел ее, вскочил, не дослушав дела, и отправился провожать царицу, буквально прилипнув к носилкам». Разве такое поведение было достойно римлянина, для которого любые публичные проявления чувства считались неприемлемыми?

Война, которую объявил Октавиан, закончилась полным поражением Антония и Клеопатры при Акции в 31 году до н. э. Бежав в Александрию, любовники ждали неминуемого прихода Октавиана и готовились к смерти. Ему было пятьдесят два года, ей – тридцать девять лет, и сколь бы это ни было мучительно, они предпочли расстаться с жизнью самостоятельно, чем позволить Октавиану забрать ее. Антоний должен был, как пристало римлянину, покончить жизнь самоубийством, а Клеопатра собиралась совершить столь же благородный, в глазах римлянина, поступок. История последних минут их жизни в том виде, в каком она дошла до нас, изображает их не только как любовников, преданных друг другу до последнего вздоха, но и как идеальных римских супругов, которых соединил последний смертельный поступок.

Согласно преданию, Антоний совершил самоубийство, когда услышал, что Клеопатра умерла, но это было ошибкой. Как рассказывает Плутарх, он вонзил меч себе в живот и лег на кровать, но когда ему сказали, что царица еще жива, он попросил, чтобы его вынесли к ней: «уложив его на постель и склонившись над ним, Клеопатра растерзала на себе одежду, била себя в грудь и раздирала ее ногтями, лицом отирала кровь с его раны и звала его своим господином, супругом и императором».

Гибель Клеопатры была столь же зрелищной. Хотя она встретила Октавиана и убедила его, что намерена продолжать жить ради своих детей, она тоже погубила себя. По легенде ей принесли аспида в корзине со смоквами. Затем она позволила аспиду укусить себя. Но даже Плутарх пишет: «Впрочем, истины не знает никто». Октавиан, вероятно, поверил версии с аспидом и, «хотя и был раздосадован смертью Клеопатры, не мог не подивиться ее благородству и велел с надлежащей пышностью похоронить тело рядом с Антонием».

После их смерти, по иронии судьбы, именно Октавия взяла на себя воспитание детей Антония – не только двух дочерей, рожденных в их браке, но также сыновей Антония от брака с Фульвией и детей от союза с Клеопатрой! Октавия растила их вместе с теми тремя детьми, которых родила в предыдущих браках. Сегодня, наблюдая за тем, с какими сложностями сталкиваются воссоединенные семьи, мы можем воображать семью Октавии и дивиться тому благородству, с которым она приняла на себя обязательства по воспитанию многочисленных сирот.

Жизнь соперника Антония, Октавиана Августа, демонстрирует другое отношение к браку в высшем сословии. Первой его женой была Скрибония, которая до того уже дважды была замужем. Этот политический союз длился всего два года. После того как Скрибония родила девочку, Октавиан развелся с ней, поскольку она не ужилась с одной из его фавориток. Тогда же он воспылал такой любовью к Ливии, что разделил с ней ложе уже тогда, когда она носила ребенка от первого брака. Затем он заставил мужа Ливии дать ей развод и сам женился на ней в 38 году до н. э., спустя три дня после рождения ребенка. На протяжении всего своего правления – а оно длилось без малого пятьдесят один год – Октавиан был женат на Ливии, даже несмотря на то, что этот брак не дал детей. А в 14 году до н. э. на смертном одре Октавиан обратился со своими последними словами к жене, прося ее хранить память об их счастливом супружестве[41].

По всей видимости, Ливия более терпимо, нежели ее предшественница, относилась к интрижкам мужа. Она не только позволяла ему иметь любовниц, но, как говорят, даже сама приводила их ему. О Ливии говорили и другое. В глазах язвительного историка Тацита она представала своенравной интриганкой, устранявшей всех конкурентов ради продвижения своего сына Тиберия по службе. Валерий Максим и Сенека были к ней более благосклонны. А по мнению большинства современных историков, в успехах Августа Ливия сыграла большую роль, а их преданность друг другу была достойной подражания. Первая императрица Рима, счастливая жена и благородная женщина, она стала примером для всех своих последовательниц[42].

О браках римской аристократии можно узнать из писем, которые Плиний Младший направлял своей любимой третьей жене Кальпурнии:

Плиний Кальпурнии привет. Никогда я так не жаловался на свои занятия, которые не позволили мне ни сопровождать тебя в Кампанию, куда ты уехала поправить свое здоровье, ни сразу же за тобой последовать. А сейчас мне особенно хочется быть с тобой, воочию убедиться, прибыло ли у тебя сил, пополнела ли ты… (VI, 4)

Плиний Кальпурнии привет. Ты пишешь, что очень тоскуешь без меня и единственное для тебя утешение обнимать вместо меня мои книги ‹…› тем сильнее разгорается тоска по тебе: если так сладостны твои письма, то сколько же радости в твоей беседе! Посылай письма как можно чаще: я счастлив ими до боли. Будь здорова (VI, 7).

Письма Плиния, даже если они писались специально для печати, свидетельствуют о большой любви. Безусловно, лишь немногие жены могли похвастать тем, что муж настолько их обожает.

Но многие испытывали нежные чувства к своим супругам, если верить бесчисленным могильным камням, которые воздвигались в их честь скорбящими мужьями. Могильные надписи прославляли в женах любезность, прелесть, совершенство, преданность, послушность, скромность, верность, хозяйственность, очарование, благородство, красоту и любовь. Знаменитая мемориальная табличка I в. до н. э., которую муж посвятил своей жене Турии, представляет нам женщину по-настоящему любимую. Поминальная надпись начиналась так: «Браки столь долгие и не прерываемые разводом редки». Далее рассказывалась история о том, как жена приложила невероятные усилия к реабилитации своего мужа, после того как его политическая карьера рухнула. Ей удалось тайно возвратить его в Рим, а затем он прятался на тесном чердаке, пока она надоедала городским магистратам бесчисленными мольбами, рискуя своей собственной безопасностью, – и в конце концов была вознаграждена за это: супругам позволили снова жить вместе. Единственное, что омрачало их брак, – отсутствие детей. Когда Турия предложила мужу развестись, чтобы он мог жениться на другой, тот отказался. Заканчивается надпись описанием скорби мужа по несравненной жене: «верная и преданная жена, благородная и милостивая к другим, дружелюбная и милосердная»[43].

Еще один пример – хранящийся в Лувре погребальный жертвенник, воздвигнутый около 180 года н. э. Юлием Секундом в память о его жене Корнелии Тихе и их дочери Юлии Секундине, погибших в кораблекрушении. Поминальная надпись гласит: «Душой и телом преданная своему мужу, беззаветно любившая своих детей, она прожила 38 лет, 4 месяца и 7 дней, из которых двенадцать провела со мной». Одиннадцатилетняя дочь изображалась «удивительной своим прилежанием, неиспорченной и образованной свыше того, что принято у особ ее пола».

Жены тоже возводили монументы погибшим мужьям и часто употребляли те же слова, что использовались для описания женщин. Вероятно, одни и те же слова имели немного различные значения в зависимости от того, к представителю какого пола они относились. «Послушная» для женщины означало, что она во всем подчиняется своему мужу, в то время как муж не мог подчиняться воле своей жены[44]. «Скромность» для мужчины равнялась рассудительности, в то время как для женщины это одно из качеств в рамках кодекса пудицитии.

Преданность погибшему супругу считалась для вдовы проявлением благородства, несмотря на то что закон наказывал женщин младше пятидесяти, которые отказывались вступать в брак повторно. Для женщин, которые были замужем только однажды, существовал даже специальный термин univera, носивший положительные коннотации. Никто не ожидал подобного поведения от вдовца. Тот мог жениться сразу же после смерти жены, но вдове полагалось из уважения к покойному мужу выждать некоторое время – от десяти месяцев до двух лет.

Прежде чем завершить разговор о Древнем мире, я хотела бы вкратце коснуться проблемы отношения к гомосексуальности у римлян, которые, особенно в период поздней Империи, были столь же терпимы к ней, сколь и греки. Как пишет историк Джон Босуэлл, «в римском мире однополые браки были распространены, партнеры жили друг с другом постоянно, и такой союз ничем не отличался от гетеросексуального»[45]. Нерон, экстравагантный римский император, правивший с 54 по 68 год н. э., дошел даже до того, что устроил одну за другой две брачные церемонии с двумя разными мужчинами. Светоний писал о первой гомосексуальной свадьбе Нерона: «Мальчика Спора он сделал евнухом и даже пытался сделать женщиной: он справил с ним свадьбу со всеми обрядами, с приданым и с факелом, с великой пышностью ввел его в свой дом и жил с ним как с женой. ‹…› Этого Спора он одел, как императрицу, и в носилках возил его с собою и в Греции по собраниям и торжищам, и потом в Риме по Сигиллариям, то и дело его целуя»[46]. Затем он заключил брак со своим вольноотпущенником Дорифором. Нерон заставил придворных оказывать своим супругам-мужчинам такие же почести, что и своим трем женам (первой была Октавия, с которой он развелся после выдуманного дела об измене и затем казнил; второй – Поппея, которая умерла спустя три года; последней – Статилия Мессалина).

Число гомосексуальных браков, по всей видимости, возросло в первые столетия нашей эры, но такие браки были объявлены вне закона в 342 году. Взгляды древних людей на свадьбы и сожительство между представителями одного пола, а также на перспективы легализации браков близки взглядам современных консерваторов. Например, Ювенал в своей язвительной «Второй сатире» пишет: «Вот за мужчину выходит богатый и знатный мужчина»[47]. В том же язвительном тоне, который сделал его известным, он описывает необходимость появиться на свадьбе друга, и хотя по-прежнему не придает этому большого значения, все же опасается того, что такие свадьбы будут становиться все более популярными:

Будет все это твориться при всех, занесется и в книги;Женам-невестам меж тем угрожает ужасная пытка –Больше не смогут рожать и, рожая, удерживать мужа.

Но такая жестокая насмешка над отношениями между двумя мужчинами не сравнится с картиной гетеросексуального брака, которую Ювенал рисует в «Шестой сатире», посвященной римским женам. Между описаниями опасностей брака и радостей мужской любви Ювенал вопрошает: «Разве не лучше тебе ночевать хотя бы с мальчишкой? / Ночью не ссорится он, от тебя не потребует, лежа, / Разных подарочков…»[48] У Ювенала римские жены были ответственны за всевозможные предательства и разврат, а брак был не более чем «недоуздкой», в которую мужчина протягивает «глупый свой рот».

Что же касается однополых союзов между женщинами, у нас нет оснований не верить, что римские писатели были знакомы с таким явлениям и безусловно отвергали его как «безобразное, незаконное, безнравственное, противоестественное и постыдное»[49]. Хотя римская культура была относительно толерантна к эросу между мужчинами, она была безусловно враждебна по отношению к трибадам – так римляне называли лесбиянок. И все же женская гомосексуальнось была столь же значимой частью жизни римского общества, как и мужская, – свидетельством тому обильная критика, которой сопровождают ее такие писатели I и II веков, как Сенека, Марциал и Ювенал.

Римские врачи склонны были считать женский гомоэротизм недугом, который проявлялся в мужеподобности. Соран Эфесский, выдающийся греческий врач, который трудился в Риме во II веке н. э., полагал, что причина такого физического состояния – увеличенный клитор. Поскольку увеличенный клитор можно было сравнить с пенисом, полагали, что такая женщина занимала «активную» позицию по отношению к мужчине, а не «пассивную», которая считалась естественной для женщин. Чтобы проверить это, Соран и другие доктора проводили хирургическую процедуру, называемую клиторидэктомией. Ее и сегодня осуществляют в мусульманских странах, таких как Египет и Судан, несмотря на протесты медиков и борцов за женские права.

Нас не должно удивлять то, что к мужским гомосексуальным практикам в Риме относились терпимо, в то время как женские замалчивались. У мужчин в древности просто было больше свобод, чем у женщин – во всех отношениях, включая поведение, которое христиане, моралисты и психиатры называли соответственно «грехом», «ненормальностью» и «отклонением от нормы». На протяжении по меньшей мере пяти сотен лет мужчины-литераторы от Платона до Плутарха относились к лесбийским отношениям строго отрицательно, продолжая обсуждать прелести мужской гомосексуальности и гетеросексуальной любви. Трактат «Об Эроте» Плутарха кратко и лаконично отражает все этапы этой дискуссии.

Защитник гомосексуальности здесь заявляет, что «у истинного Эрота нет ничего общего с гинекеем… ‹…› Эрот подлинный только один, обращенный к мальчикам». Он сравнивает любовь юноши с мужскими добродетелями – философией и борьбой – и принижает значение «Эрота… близкого к женским уборам и ложам, ищущего изнеженности, развращенности и недостойных мужа наслаждений»[50]. Такой подход в Римской империи является отголоском классической Греции, где мизогиния и пренебрежительное отношение к женщинам были в порядке вещей.

Но доходя в диалоге Плутарха до апологии любви в браке, мы понимаем, что со времен расцвета греческой цивилизации что-то изменилось. На гетеросексуальную интимность начали смотреть в более положительном ключе. Вместо того чтобы исключать супружеские удовольствия как низшую форму любви, ее защитник безапелляционно заявляет, что для супругов сексуальные отношения – «источник дружбы, как приобщение к великим таинствам». Он говорит о «доверии и приязни» и «светлой и завидной дружбе», которая развивается между супругами. И, отвергая пять веков высококультурной традиции любви к юношам, защитник брака настаивает на том, что нет более восхитительного союза, чем тот, который осенил «Эрот, присутствующий в брачном общении». Примечательно, что «Об Эроте» заканчивается гетеросексуальной свадьбой, на которую приглашаются все персонажи.

От обладания к товариществу на вере

За тысячи лет греко-римской цивилизации, со времен Гомера до времен Нерона, представление о жене претерпело значительные изменения. Одна из самых заметных перемен касается идеи жены как «собственности». В Древней Греции девушка находилась под властью отца, пока не выходила замуж. Тогда отец «передавал» ее мужу. Отголоски этой идеи можно увидеть в западном свадебном ритуале, когда распорядитель спрашивает у отца: «Кто выдает эту женщину замуж?» – и отец невесты отвечает: «Я». Женщина на выданье была живым товаром, она переходила из отчего дома в мужний, брала фамилию мужа и попадала под его власть. Мужья не видели причин для недовольства, а жены принимали такое положение дел, хотя некоторые, конечно, высказывали возмущение.

Но со временем в Древнем Риме понятие согласия невесты приобрело больший вес в глазах общества и закона. Теоретически невеста могла с согласия отца сама распоряжаться своей рукой. А на практике это, вероятно, означало, что отцы советовались с дочерьми по поводу выбора мужа и что сложно было выдать их замуж против их воли.

Сходным образом перед римлянками периода Империи открылись новые возможности относительно развода, которые не были знакомы их предшественницам гречанкам. Богатая римская матрона этого периода была довольно эмансипированной. Действительно, даже если мы прочитаем сатиры Ювенала на римское общество с большой настороженностью, мы поймем, что жены Рима как должное воспринимали свободу передвижения и сексуальную свободу. Ювенал вложил в уста римской матроны, обращающейся к своему мужу, следующие очень современные слова: «Решено ведь, – / Ты поступаешь как хочешь, и я уступаю желаньям / Так же, как ты»[51].

Во многих смыслах отношение римлян к браку походило на взаимовыгодное сотрудничество, и некоторые его аспекты предупредили наше современное представление о браке. И все же было бы наивным думать, что римляне придерживались тех же супружеских ценностей, что и мы. Не стоит забывать, что брак в Древнем мире был по большому счету семейным предприятием, организованным исходя из экономических, социальных и политических соображений. Никто не ждал, что невеста и жених будут «влюблены» друг в друга – весьма вероятно, что они едва ли видели друг друга в лицо. Это напоминает мне современные индийские свадьбы, где родители и по сей день выбирают «возлюбленных» своим детям. Как разительно это отличается от нашей идеи о том, что выбирать себе пару нужно по любви! Как для традиционных индийских семей, так и для классических римлян было в порядке вещей, что любовь приходит после свадьбы. А если любви не случалось, можно было все же построить гармоничные отношения с супругом.

В Древней Греции и Древнем Риме задачей мужей и жен было поддерживать стабильный социальный порядок. Это представление строилось на двух основных идеях: греческом представлении о том, что следует избегать преувеличений, и римском представлении о том, что следует быть верным, то есть преданным своей семье, друзьям и родине. По мере того как идея верности в браке начала превалировать над всеми остальными, роль жен выросла. Уважение римлян к моногамным союзам получило широкое распространение во времена Империи и впоследствии, как мы увидим, стало частью иудео-христианской морали, которую мы разделяем по сей день.

Глава вторая.

Жены в средневековой Европе. 1100–1500 годы

…Ведь книжный червь не можетНас, женщин, оценить, хоть все нас гложет[52].Джеффри Чосер. Кентерберийские рассказы

Что общего между благородной дамой из феодального замка, живущей в городе женой бюргера, нищей женщиной, перебивающейся наемной работой, и крестьянкой? Как мы можем объединить женщин из таких разных социальных страт, из разных стран и столетий? Во-первых, можно изучить юридические и религиозные статуты, которые касаются средневековых жен. Во-вторых, можно изучить представления о браке, преобладающие в светской литературе того периода. Повседневная деятельность жен отражена в миниатюрах из манускриптов, ксилографиях, гравюрах и даже в живописных портретах, которые изображают женщин за различными занятиями. Но мне кажется, что самое ценное свидетельство – это те немногие документы, которые передают взгляд самой женщины на свое положение. По этим различным источникам можно воссоздать канву жизни замужней женщины, которая, хотя разительно отличается от нашей, по-прежнему в чем-то с ней схожа.

Светское и религиозное законодательство

На протяжении Средних веков католическая церковь постепенно переводила брак под свою юрисдикцию. Прежде в большей части Европы следовали римской модели брачной церемонии, которая требовала согласия невесты, жениха и их отцов. Но в середине XII века в церковном законе, известном как каноническое право, было сделано два нововведения, которые будут иметь долгосрочные последствия. Во-первых, церковь настояла на том, чтобы на церемонии, помимо свидетелей, присутствовал священник и чтобы она совершалась в лоне церкви. Во-вторых, отныне меньше веса придавалось согласию родителей и больше – взаимному желанию будущих супругов, которое принималось в качестве главной причины для узаконивания отношений. Эта революционная доктрина будет сохраняться и процветать на протяжении следующих веков[53].