Стражник беспрепятственно впустил их в ворота, но, как заметил Пайк, не спускал с него глаз. Не зная его инструкций, наносить дальнейший урон саду, наверное, не следовало, да и не в привычках Пайка было глумиться над растениями.

"Проклятый Нуман!" — в сердцах подумал он, идя за Индулекхой по прямой, посыпанной песком дорожке по направлению к фонтану.

"А мне он нравился, — раздался в его голове скрипучий голос, — хоть ничего и не понимал в устройстве мира".

Пораженный, Пайк повертел головой, пытаясь определить источник звука, но тот исходил одновременно отовсюду, поскольку проникал в мозг, минуя уши. "Все-таки я сошел с ума, — решил путешественник, — причем не теперь, а давно, еще в катакомбах. Это просто не лезет ни в какие ворота".

"Воистину безумен ты, если не веришь в меня", — ответил на это невидимый некто.

— Индулекха, ты ничего не слышишь? — спросил Пайк.

Она присела на мраморный барьер бассейна и стала кидать рыбкам невесть откуда возникшие крошки хлеба.

— Голос Дерева, господин? Нуман мне про него рассказывал, — рассеянно ответила танцовщица. — Это Кальпаврикша с тобой разговаривает.

Девушка показала Пайку на необыкновенное дерево в нескольких шагах от водоема. Непосредственно под ним стояла деревянная скамейка, раскрашенная в ярко-зеленый цвет. Растение, на взгляд Пайка, было довольно несуразным: из толстого, корявого ствола в разные стороны торчали узловатые ветви, удивительно густо покрытые колючими шишками. Достаточную тень сидящему на скамье обеспечивала развесистая пальма, торчавшая поблизости, поскольку Дерево Желаний было прозрачно словно сито.

"Ты он или она?" — мысленно спросил странник.

"Разумеется, оно, — ответил голос. — Я ведь все-таки растение".

— А ты его слышишь? — поинтересовался Пайк у Индулекхи.

— Я бы хотела, — вздохнула она. — Но Дерево разговаривает только с теми, с кем захочет, и очень редко. В антахпуре прошел слух, что с нашим повелителем Чакьямунхой оно перестало общаться сразу после того, как господин Нуман… в общем, сам знаешь.

"Послушай, Кальпаврикша, или как там тебя зовут, — подумал Пайк. — Есть у меня одно желание, ты, наверное, его знаешь".

"Многими желаниями раздираем человек, — отвечало ему растение, — и лишь тысячеязыкий владыка змей Шеша мог бы все их перечислить. Как бы то ни было, исполнить твое желание я не в силах, как бы ни старался".

"Как так?"

"Видишь ли, будучи гостем магараджи Чакьямунхи, Нуман ежедневно приходил ко мне и требовал отправить его домой, но я не знаю, как это сделать, поскольку мне неизвестна дорога, ведущая к его дому, ибо он рожден в другой стране. Кроме того, я обещало повелителю не исполнять ничьих желаний, кроме его собственных. Когда наконец Нуман, о тупоумный, понял, что я не лгу, то он в отместку произвел то самое действие, в результате которого ты и стал пленником. Меня же поразила болезнь. При этом он имел наглость повторить свои нелепые требования!.. По правде говоря, я не думаю, что тебе удастся меня вылечить, поэтому давай не будем обсуждать эту тему, а поговорим лучше о Картавирье, а точнее, о легенде, согласно которой человеческий детеныш, рожденный из бедра женщины…"

"Подожди! — мысленно возопил странник. — Я за тобой не успеваю".

— До чего разговорчивое дерево, — пожаловался Пайк Индулекхе. — Оказывается, после "осквернения" оно чем-то заболело и теперь не может потакать прихотям сатрапа.

— Кого-кого? — удивилась девушка.

— Я имел в виду магараджу, — поспешно поправился Пайк.

— Что значит не может? А разве раньше могло?

— Откуда я знаю? Ты здесь давно живешь, а я только второй день, да и то вчера все больше по подвалам отсиживался.

Танцовщица подняла глаза к небу, как будто пытаясь освежить память, но довольно быстро сдалась:

— Я ведь тоже во дворце недавно, всего четыре сезона. Когда весной магараджа совершал жертвоприношение в храме Бхайравы и мы давали представление, меня заметил Тхинтхакарала, первый министр магараджи, и предложил моему отцу много денег.

В этот момент Пайк обратил внимание, что как-то быстро темнеет, и взглянул на неподвижное светило, словно приклеенное к одной точке небосклона. Откуда-то ползли мрачные тучи, краски сада поблекли, листва деревьев и цветы приветственно зашелестели, предвкушая потоки влаги, готовой обрушиться на них сверху. Индулекха, не медля ни минуты, повела странника прочь от болтливого Кальпаврикши, обиженно хмыкнувшего им вслед. Пайк, сделав несколько шагов, остановился и спросил у дерева:

"Что может излечить тебя и вернуть тебе способности, лучшее из растений?".

"Ничто", — с готовностью откликнулось то.

"Скажи подробнее, пожалуйста", — взмолился путешественник.

"Если бы вдруг исполнилось одно из желаний повелителя, я бы могло подумать, что с моим здоровьем все в порядке, и тогда мои способности, возможно, вернулись бы ко мне, любопытнейший из смертных. Но поскольку я не могу исполнить ни одного желания, то это невозможно".

Страж у ворот, позабыв про пленника, хмурился и раздвигал над головой прочный зонт, вряд ли способный полностью уберечь его от мощных струй дождя.

— Что такое антахпур? — спросил Пайк. — И вообще, Индулекха, после знакомства с тобой и Кальпаврикшей вопросов у меня стало намного больше, чем было до этого. И я не знаю никого, кто мог бы ответить мне на них лучше тебя.

Девушка улыбнулась и кивнула на забранные решетками окна второго, очень высокого этажа.

— Я там живу вместе с другими танцовщицами, совсем рядом с женами магараджи. Он озабочен тем, что у него все еще нет наследника, и не прекращает жертвовать коней, — зачем-то прибавила Индулекха. — Конечно, он уже не может посещать жен так часто, как раньше, а достойного родственника, которому можно было бы доверить это дело, у него нет.

— Спасибо за информацию, — молвил Пайк задумчиво. — Что ж, будет время, заходи… Глядишь, и поможешь мне избежать казни. Правда, есть у меня предчувствие, что мне не следует откладывать спасение до последнего момента.

— Мой господин Пайк, — обратилась к пленнику девушка, останавливаясь у двери, ведущей во внутренние помещения дворца, — мне приказано явиться в антахпур сразу после начала дождя, и я не успею тебя проводить. — Она лукаво улыбнулась и прибавила, что любой слуга покажет господину Нуману его комнату.

4

В стране Магадхе, у подножия гор Шрипарвата, стоял прекраснейший, единственный в мире город Викрамапур, и правил в нем добродетельный раджа Чакьямунха, потомок славных царей древности, сведущий в шрути и щедрый к брахманам. Дворец его, будто выстроенный самим Вишвакарманом, украшенный лучшими мастерами в давние времена, словно обитель Шамбху возвышался на берегу бескрайнего океана, и мудрый или паломник всегда находил в нем приют и щедрую трапезу, ибо:

Приветливый к страждущим, искренний в мантре, К брахманам внимательный, к кшатриям щедрый, К вайшьям своим справедливый и шудрам, Дхарму служения верно несущий — Вот семь добродетелей, присущих царю.

Милостью богов в стране всегда были обильные урожаи, никакие болезни и природные бедствия не донимали ее счастливых жителей, и все от мала до велика славили своего мудрого государя, вознося горячие молитвы Брахме и прочим богам. И одно только омрачало славное царствование достойного Чакьямунхи — несмотря на почитание Камы и многочисленные жертвы, не давали ему боги наследника, как ни просил он об этом свое Дерево Желаний Кальпаврикшу, божественными иглами устремившееся в поднебесье.

Совсем немного детей рождалось в Магадхе, и многие мудрые давно сошлись во мнениях о причине этого. Малой, хоть и плодородной земле не прокормить слишком многих, а потому Брахма, творец всего сущего, заботливо оградил своих подданных от многодетности, и даже Кальпаврикше было не под силу совладать с его запретом. Но никто не сомневался, что когда-нибудь достойный Чакьямунха обретет сына, озаренного мудростью отца, и легко познает он грамматику Панини, дабы с честью принять на себя многотрудные обязанности правителя Магадхи. Еще никогда за многие века правления династии не случалось такого, чтобы одна из жен магараджи не родила бы сына, но с течением лет все чаще совершал царь ашвамедху, дабы умилостивить Нараяну, плывущего в лотосе по волнам безбрежного океана, ибо:

Многомудро-божественный Дакша, Праджпати рожденный, Взрастил пятьдесят дочерей, подобных сосудам с амритой. Не обладающим мудростью Дакши, но веды познавшим, Неужто единого сына не дарует славный Праджпати?

Неисчислимы были богатства Чакьямунхи, словно наместника владыки якшей Куберы на земле: множество слонов и буйволов томились в загонах, изумруды и алмазы украшали его одежды или хранились в сокровищнице, пять страстных жен, луноликих и газелеоких, подобных Лакшми, равных которым по красоте не было в трех мирах, ублажали его в минуты отдыха. И росли в его дивном саду среди прочих два дерева: одно называлось Кальпаврикшей и служило государю для блага его и народа, исполняя разумные и достойные желания своего господина, другое же называлось Мандарой, и достигал сидящий под ним блаженного покоя, избавляясь от всех своих тревог и земных страстей, однако:

Равно недостижимы для человека, царя или шудры, Как бы ни тщился с своею Судьбой он бороться, Ни исполнение самых безумных желаний, Ни избавленье от них, даже самых невинных.

Но вот однажды неведомым путем пришел в Викрамапур млеччх Нуман, всем представляясь паломником, и поселился во дворце магараджи Чакьямунхи. Хотя и несведущий в шастрах, обладал он многими полезными познаниями и развлекал царя познавательными беседами, за что и получил в награду танцовщицу Индулекху и многие другие блага. Пользуясь доверием государя, проник он в управление Магадхой и часто давал Чакьямунхе советы, достойные первого министра, чем, конечно, вызвал недовольство Тхинтхакаралы. И в удобный момент сказал тот своему повелителю: "Не годится во всем полагаться на мнение пришельца, ибо:

Пусть даже аскета советник мудрее — Не знающий то, что грамматикой в мире зовется, Подобен тому, что светильник во мраке утратил: В лесу не найдет он дорогу, хоть трижды разумен".

На что отвечал ему царь:

"Будучи в здравом уме и рассудком тверд, Любое мнение прежде обдумай, а после, Решение взвесь на весах добродетели — Тогда лишь удачливым будешь, правитель.

А потому никогда не следую я ничьим советам, не выслушав многих знающих людей, в том числе и тебя самого".

Ничего не достигнув, задумал Тхинтхакарала коварство и сговорился со своим помощником Камалакарой. Пришел тот к Нуману, и обратился к нему с такими словами: "Благородный, ведомо мне, что стремишься ты попасть в родные края и даже с Деревом Желаний говорил об этом, испросив на то разрешение государя. Ведомо мне также, что, не зная того малого, что знаю я, никогда не получишь ты результата, как бы ни старался. Ибо так говорится:

Слепому котенку нюх заменяет зрение, Глухой по движению губ слово любое услышит, Но не будет удачи тому, кто не знает, Как добиться успеха в любом, даже малом, деле".

Ответил ему Нуман: "Расскажи, как мне Кальпаврикшу ублаготворить и что ты за это просишь". "Узнав, что ты проведал о его способе задабривать Дерево, государь разгневается, и впадешь ты в большую немилость, а то и головы лишишься. Так что придется тебе в эту же ночь покинуть Викрамапур и удалиться в горы Шрипарвата, где не смогут найти тебя воины Чакьямунхи, и полагаться только на благорасположение Кальпаврикши, ибо далеко не всегда исполняет он желания в тот же момент, как услышит о них, но вполне может сделать это впоследствии. А наградой мне и сотня золотых монет послужить может".

Камалакара рассказал пришельцу о кувшине вина, который следует испить перед посещением Дерева, а также всем прочем, и удалился незамеченным.

Когда солнце погасло, приготовил Нуман все, что нужно для жизни в лесах, выпил вино и отправился в сад, где, не ведая о своей ошибке, совершил все, что ему коварный Камалакара посоветовал, а затем поспешно покинул дворец и город, не дождавшись ответа от Кальпаврикши, и стал карпатикой.

Велик был гнев Чакьямунхи, когда узнал он от стража, стоявшего на воротах сада, о недостойном поступке млеччха, и приказал он изловить своего бывшего советника, дабы предать его заслуженной каре, ибо:

Если оставить зло безнаказанным, или Воздать его совершившему не по заслугам, Расползется оно, подобно проказе По телу больного, и к смерти страны приведет.

Кальпаврикша же в результате обмана, учиненного Тхинтхакаралой и его помощником Камалакарой, а также доверчивости Нумана, будучи Деревом с очень ранимым нравом, утратило свои способности и не могло исполнить даже самого простого желания своего повелителя, что, конечно, вызвало праведное негодование Чакьямунхи и всех его приближенных.

Прошло сколько-то дней, и беглец, как казалось всем, был пойман, но увы — в сети попала совсем другая дичь, такой же потерявшийся странник Пайк. Но никто не захотел увидеть в нем его самого, а не сбежавшего от гнева царя Нумана, ведь как говорится:

Глаза человека — лишь слуги рассудка его, Закрой их, и дальние страны увидишь, Подобно тому, как в любимой Валиваданаке, Они и красавицу Лакшми заметят.

И только танцовщица Индулекха, привязавшаяся к млеччху Нуману, сразу увидела, что во дворец привели совсем не ее возлюбленного, а кого-то другого, и решила помочь ему избежать незаслуженной кары, несмотря на опасность и зыбкость плана, который предложил ей Пайк, ибо:

Тот, кто к победе все помыслы устремляя, Решительных действий не предпринимает, Тот недостоин взгляда могучего Нилакантхи, Испившего всю халахалу ради спасения жизни.

А весь план был построен на том, чтобы исполнилось одно из желаний повелителя Чакьямунхи — только так можно было надеяться излечить Кальпаврикшу, чей разум был болен после надругательства, учиненного над его корнями обманутым Нуманом. И только одно желание было ведомо Пайку — страстно хотелось царю получить наследника трона, но многочисленные жертвы не приносили успеха, а возраст, несмотря на старания, не давал ему возможности уделять должное внимание своим пятерым женам. И вот в одну из темных ночей, сговорившись с томившейся в одиночестве прекрасной, подобной полной луне Мриганкавати, лотосоокая Индулекха привела к ней Пайка, переодетого в женскую одежду, а спустя одну стражу отвела обратно в его покои. Царица, конечно, не вытерпела — такова уж природа женщин — и проговорилась подругам, и не прошло и недели, как каждая из них, сраженная стрелами Камы, вступила в брак по обряду гандхарвов с осененным опахалом опасности млеччхом, озабоченным собственным спасением, но не забывшим об осторожности, поскольку продолжал он свои попытки умилостивить капризное Дерево — и вознесением молитв богам в храме Бхайравы, и долгими учеными беседами с ним, и поливанием корней Кальпаврикши целебными снадобьями.

Не раз бывал Пайк близок к разоблачению, но всякий раз, пользуясь различными ухищрениями, избегал его, ибо:

Что не под силу изнеженному разуму, То свершит он в минуту опасности. Так, в минуту смертельного страха, Обращает в бегство собаку кошка.

Уже совсем близок к концу был срок, который дал Чакьямунха невиновному страннику для исправления ошибки Нумана, и отчаяние поселилось в душе млеччха, когда, наконец, царица Мриганкавати понесла под сердцем. "Ты здорОво!" — воскликнул пришелец в беседе с Кальпаврикшей, рассказав о событии, и силы тотчас вернулись к чувствительному Дереву. Так велика была радость и уверенность в своей мощи правителя, что ни малейших сомнений в том, кто отец ребенка, у него не возникло. А через несколько дней он узнал, что и другие царицы, Таравали, Мандаравати, Мохини и Притикари, беременны, и по этому достойному поводу учинил великий пир, на который пригласил множество гостей, в том числе и Пайка, с которого снял обвинение, позволив Кальпаврикше исполнить одно желание бывшего пленника.

Веселье было в самом разгаре, когда млеччх, едва держась на ногах, пришел к Дереву Желаний, но не приблизился к нему, как обычно, а остановился поодаль, и гордо молвил: "Хочу забыть о своем доме и никуда не стремиться, быть счастливым и богатым!"

Но тут силы оставили его, и он сел на траву, прислонившись спиной к коралловому дереву с алыми цветами, и не ведал он, помутившийся рассудком, что дерево это было Мандарой. И возникло ужасное противостояние — Кальпаврикша стремился исполнить желание Пайка, а Мандара препятствовало этому, верное своему предназначению:

Двум равным силам, сведенным в битве, Не совладать друг с другом вовек, Добьются они лишь того, что, ослабнув, Послужат пищей шакалам и воронам.

Задрожала земля под Магадхой, раздираемая могучими внутренними силами, закипели океанские воды, вздрогнули горы Шрипарвата, взошли на небе двенадцать солнц — наступила пралая, час гибели сущего. Но лишь в последние мгновения этого мира заметили пирующие во дворце благородные граждане Викрамапура, что настал конец света.

Сингулярность и дырка в бутылке Клейна

1

Теплая податливая плоскость под спиной Пайка мягко колыхалась, вызывая приятные воспоминания о проведенном на побережье Тихого океана отпуске. Но, в отличие от того памятного события, там, где в очередной раз обнаружил свое многострадальное, но почему-то не отягощенное обильной пищей и алкоголем тело Пайк, совсем отсутствовало солнце и, по всей вероятности, все прочие атрибуты морского пейзажа. Вообще, налицо была какая-то отвлеченная абстрактность окружающей странника обстановки.

Осторожно приподнявшись на локте и вынув таким образом голову из тонкого слоя тумана, покрывавшего волнующуюся, желеобразную плоскость, на которой он возлежал, Пайк с трудом различил сквозь тусклую муть непонятные, но в чем-то даже красивые и точные конструкции, хаотически разбросанные вокруг него. Здесь имелись кубы, шары, пирамиды, торы и другие, незнакомые путешественнику фигуры самых разных размеров, но все одного и того же унылого серого цвета, сгруппированные в немыслимые комбинации или валявшиеся в одиночестве.

На себе Пайк обнаружил все тот же опостылевший зеленый наряд, упорно сопровождающий его в попытках найти выход из безумной вереницы миров. Майка, как быстро убедился путешественник, приобрела еще большую прозрачность, но верные трусы, по наитию напяленные им незадолго до пиршества, по-прежнему выглядели как новенькие.

Всякую минуту ожидая предательского сдвига "почвы" под ногами, он встал сначала на колени, а затем в полный рост, но такая, модифицированная позиция совершенно ничего не изменила в его мировосприятии. Странник сделал шаг, с удивлением чувствуя приятную легкость в голове, хотя еще совсем недавно она кружилась с ужасной силой. Словно кошмарный сон, вспомнились Пайку ходящие ходуном земляные валы, хоровод многочисленных светил на небе, вздыбленные корни садовых деревьев и бесконечное падение через пространство, закончившееся каким-то непредставимым продавливанием снизу вверх сквозь вязкую субстанцию. Ощущение скользкой массы на лице всплыло в памяти с такой остротой, что путешественник схватил себя за щеки и с облегчением обнаружил на них всего лишь двухдневную щетину.

"Что за черт! — мысленно вскричал Пайк. — Я же побрился за полчаса до пиршества. Неужели забытье продлилось так долго, что весь хмель выветрился естественным образом? И где в таком случае остальные жители Магадхи?" — вопросил себя он.

Впрочем, заблудившийся путник не слишком удивился такому обороту, припомнив свое заточение в лабиринте комнат, а также иные чудеса, поэтому вполне обоснованно надеялся на благополучное спасение людей. Еще раз осмотревшись и не заметив чего-либо экстраординарного, Пайк в буквальном смысле слова упругой походкой двинулся по направлению к огромному кубу. Под ногами перекатывались какие-то мелкие, как будто резиновые, предметы, сокрытые непроницаемой белой пеленой. Трогать их руками почему-то не хотелось.

Вдруг из-за ближайшей к нему пирамидки выкатилось нечто продолговатое и несообразное. Больше всего этот предмет напоминал очень тонкое колесо диаметром около метра, за которое когда-то ухватились два безумца и вытянули его вдоль оси метра на три. Путник не успел опомниться, как медленно двигавшееся нечто остановилось в нескольких шагах от него и развернулось к нему одним из тонких торцов-раструбов, издав слабый звук, отдаленно напоминавший хрюканье и прозвучавший в тишине как гром. Пайк схватился за сердце и укоризненно покачал головой, сердито заявив:

— Мне не нравятся такие шутки!

"Колесо" виновато промолчало, не делая попыток двинуться с места. Пайк настороженно приблизился к предмету и обошел его со всех сторон, но понял лишь, что это еще одна математическая причуда очередного замкнутого мира, получившая по воле своих неведомых создателей способность двигаться. Просунув босую ногу под отросток фигуры, он увидел отчетливые очертания собственной ступни, из чего сделал вывод о прозрачности "колеса".

Между тем местность постепенно прояснялась, унылая серость уступала место белому свету, равномерно озарявшему геометрические нагромождения, приобретшие благодаря этому даже некую абстрактную красоту. Но что особенно поразило путешественника, ярче светиться стало не "небо", а туман под ногами. Фигуры, ничем не скрепленные с поверхностью, остались такого же цвета, как и раньше. Пайк отвернулся от "колеса" и направился-таки к самому высокому кубу, намеченному им для визита. Оглянувшись на полпути, он убедился в том, что приветливая фигура бесшумно катится за ним вслед.

— Сидеть! — сказал путник строго, но не добился реакции — "колесо" подъехало на расстояние двух метров и начало свой разворот, уже напугавший Пайка, и тот поспешно продолжил свой путь к цели.

Туман тем временем куда-то пропал, и под ногами обнаружилась гладкая пружинистая плоскость, чем-то напоминавшая прозрачное бутылочное стекло — вроде бы что-то сквозь него видно, но в то же время не слишком четко. Во всяком случае, в этом чувствовалась некая скрытая мощь, и возникало стойкое ощущение, будто стоишь на окаменевшей воде посреди моря, в глубине которого установили мощный прожектор. Тут и там в беспорядке валялись правильные чаши, полусферы, миски, конусы, плошки и прочая геометрическая мелочь различных форм и размеров, от смехотворно мелких до монументальных, абсолютно симметричная относительно своих центральных осей. Попадались также плоские ленты, кольца, трубки, листы Мебиуса и обыкновенные, сферы с ручками, а также все остальные мыслимые и немыслимые поделки из того же материала, что и поверхность, на которой лежали все эти несуразные штуки. Разбрасывая их ногами, Пайк добрался до куба и на глаз определил его высоту как равную трем метрам. К счастью, поблизости обнаружился параллелепипед вдвое меньшего роста, и с него-то путник и взобрался на могучую фигуру.

Покрутив головой в разные стороны, он увидел неподалеку живописную группу людей, пребывавших в очевидной растерянности — они бесцельно бродили между сумасшедших конструкций, вертели их в руках и пожимали плечами. Некоторые слабонервные женщины рыдали, одна из них прижимала к груди ребенка. Любопытно, что на них полностью отсутствовали всякие признаки одежды, но, вероятно, их испуг и недоумение были так велики, что на такую мелочь эмоций просто не осталось.

Один из молодых людей заметил Пайка и что-то прокричал соплеменникам, они все уставились на него и стали горячо совещаться, показывая на путешественника пальцами. Наконец от толпы отделился какой-то благообразный старец и робкой походкой направился к нему, поминутно кланяясь и теребя в смущении бороду. Пайк думал было ретироваться, но потом решил, что делать ему все равно нечего, и остался стоять на вершине куба.

— О великий Яма! — прошамкал старик, приблизившись на достаточное расстояние и задирая убеленную сединами голову.

— Какая я тебе яма? — раздраженно отвечал путник.

Старец оторопел и уставился на Пайка, как будто разом утратив дар речи.

— Разве ты не бог подземного мира, в котором мы сейчас находимся? — пробормотал он растерянно. — В таком случае, как нам попасть к Яме?

Подыскивая вразумительный ответ, странник наконец понял, что все эти люди разительно напоминают ему жителей Магадхи, и спросил старика о том, как они тут очутились.

— Мы спали, как всегда ночью, — принялся рассказывать успокоившийся старец, — и тут началась пралая, точно так, как говорится в сказаниях. Викрамапур пропал, и вся моя семья оказалась здесь. Так ты точно не бог мертвых Яма? Может, ты его писец?

— Само собой, я не бог и не писец, — уверил его Пайк, решив не распространяться о своем последнем желании, по всей видимости, и вызвавшем катастрофу. Сейчас-то он точно помнил, что уселся прямо под Мандару да еще прислонился к нему спиной, а ведь знал же о его готовности лишить всякого тревог и забот, потому и не подходил к небу близко, опасаясь за свой рассудок.

— Не тот ли ты млеччх, которого поймал раджа? — вдруг спросил его собеседник с выражением подозрительности на лице.

— Конечно, нет, я вообще в первый раз об этом слышу, — поспешно буркнул Пайк и повернулся к голым людям спиной. — Мне пора обедать, — крикнул он и стал спускаться с противоположной стороны куба.

— Чем здесь можно обедать? — раздался голос старца из-за граней фигуры.

— Ищите, да обрящете! — туманно пообещал Пайк и быстро зашагал в противоположном от толпы направлении.

"Колесо" вынырнуло из завала и неслышно покатилось за ним. "В самом деле, — подумал странник, — я уже чувствую голод и готов подкрепиться". Он обернулся к спутнику и обратился к нему с просьбой о содействии в поисках пищи, но тот, конечно, промолчал, жестом поддержки протягивая Пайку одну из "конечностей".