Казахские народные сказки

Ханский дворец весь был завален повешенными и заставлен виселицами, когда перед ханом предстал один мальчик-сирота, задавленный нищетою, захудалый, вшивый, ни разу в жизни досыта не наедавшийся, весь в лохмотьях, с посиневшими губами, с израненными ступнями и растрескавшимися ладонями.

— Душа моя, — сказали мальчику люди, сидевшие у порога ханского дворца, — ты совсем юн, как бесперый гусенок; здесь побывали люди гораздо старше тебя, и то погибли напрасно. Неужели с юных лет ты не находишь места в жизни? Ко всему надо спешить, кроме смерти, — говорит пословица. Послушайся нас, вернись!

Мальчик, не слушая их, вошел в ханский дворец и приветствовал хана, согнув колени. Хан спросил:

— Ну, что хочешь сказать?

— Таксыр[12], я пришел рассказать вам сорок небылиц, — ответил мальчик.

Хан, насмехаясь над мальчиком, молвил:

— Как сможешь ты справиться с задачей, с которой и взрослые не справились?

— Не тот знает, кто много жил, а тот знает, кто много видел, говорит пословица, — ответил мальчик.

— На заре жизни ты напрасно погибнешь, — сказал хан.

— Таксыр! Моя жизнь не краше, чем у тех, кого ты повесил. Но уж если падать, говорит пословица, так падать с хорошего верблюда.

— Если так, рассказывай, — разрешил хан.

— Таксыр! — начал сирота. — То, о чем я хочу тебе рассказать, было еще тогда, когда небо было не больше потника, а земля не крупнее седла, и меня еще не было вовсе на свете. В то время я был еще в семени отца, в утробе матери и кормился тем, что пас лошадей своего внука. За пятнадцать лет я заработал себе на калым[13], поскорей родился, сосватал себе невесту и женился. Самый младший из пятерых моих детей как раз вчера достиг двадцати пяти лет, сейчас он на десять лет старше меня самого.

Однажды в знойный летним день я погнал лошадей моего внука на водопой к разлившемуся по всей степи колодцу. О таксыр! Вы сами поймете, какой жаркий был день; вода в колодце замерзла, лед был толщиной в рост человека. Не слезая с коня, я стал рубить его топором, чтоб добраться до воды, да не вышло, только топор выщербился. Тогда я засунул топор за воротник, вынул из кармана лом, чтобы пробить лед, — да не вышло, только лом согнулся. Не зная, что делать, я стал теряться, по тут меня осенила счастливая мысль: я схватил себя за глотку, оторвал голову от туловища и один раз слегка ударил по льду своим виском. Ой, таксыр мой, тут ни одного словечка лжи: лед тотчас разломался, и столько воды вытекло, что я спокойно напоил своих лошадей, поставив их в один ряд. К счастью, колодезная вода оказалась соленой, и лошади напились так, что животы их раздулись, и потом охотно стали пастись на льду, где росли густой ковыль и высокая полынь.

Я прикрыл глаза, чтобы заснуть, и тогда увидел, что среди лошадей не оказалось семисаженного рыжего жеребенка, рожденного от пестрой двухвершковой кобылы. Что же, думаю, конокрад украл или волк съел? Стал озираться по сторонам — нигде не видать. Тогда я воткнул свой курык[14] в лед, забрался на него и стал глядеть вокруг. Нет, не видать! Думая, что курык оказался слишком низким, я воткнул в его петлю нож, залез на нож — опять ничего не видно. Тогда я надел на нож ножны, забрался по ним еще выше, — нигде не видать моего жеребенка! Воткнул я в конец ножен веревочную камчу[15], снова забрался на самую макушку. Чтоб ему пусто было, не видать нигде жеребенка! Что же, думаю, теперь делать? Тут меня еще раз осенила счастливая мысль: у меня была с собой иголка, которую я всегда носил под языком, о ней-то я и вспомнил. Радуясь, я воткнул ее в рукоять камчи, снова забрался на самую ее верхушку, по опять ничего нс увидел. Тогда в отчаянии я вынул глаза, поднял их и руках над головой, осмотрел ими всю степь — ничего нет! Не зная, что предпринять, я обратился за советом к своему курыку. Курык, чтоб ему пусто было, начал поносить меня. Что же, как бы ты думал, сказал он мне, ругаясь во-всю? «Если ты но дохлая собака, то, вместо того чтобы глазеть на землю, закрыл бы ты глаза покрепче и взглянул бы на небо», — вот что сказал мне мой курык. Я возразил ему: «Ой, ой, разве ты не видишь, что все небо покрыто тучами?» Он еще пуще озлился и закричал: «Эх ты, дурень, разве у тебя нет рук? Отодвинь часть туч в одну сторону, часть в другую!» Подумал я над его словами и понял, что курык мой правду говорит. Я бросил вниз ненужные мне теперь глаза, протянул руку и раздвинул тучи, потом зажмурился и взглянул на небо. О чудо, что же нужно больше? Я увидел своего рыжего жеребенка: взобравшись на веточку высокого дерева и там же ожеребившись, он стоял себе преспокойно у самой Полярной звезды, кормя молоком сына, который находился у Венеры, у склона горы Кап. Я так обрадовался, будто жена родила мне сына, и, не мешкая, тут же бросился в море, отделявшее меня от моего жеребца, сделав лодку из своего курыка, а из ножа — весло. Не тут-то было, почему-то я стал тонуть. Тогда я сделал из ножа лодку, а из курыка весло и таким образом в одно мгновенье пронесся через море.

Добравшись до жеребца и рожденного им жеребенка и боясь, что они опять убегут, я привязал жеребца к хвосту жеребенка, а жеребенка к хвосту жеребца, переплыл море и пустил их пастись на лед. Тут я увидел на льду, что под невыросшим еще старым раскидистым тростником лежал неродившийся жирный заяц. Я тотчас схватил свой лук и пустил в зайца стрелу, но она отскочила от его меха. Тогда я сбегал за стрелой, принес ее обратно, перевернул тупым концом и вновь ее пустил. Стрела прошла теперь зайца насквозь.

Проголодавшись, я привязал свою лошадь к торчавшему изо льда столбику и начал собирать кизяк в полы халата, чтобы поджарить зайца. Вдруг гляжу: лошадь моя, закрыв от испуга глаза хвостом, бьется на привязи, как бешеная. Свалив в кучу собранный кизяк, я побежал было к лошади, но кизяк вдруг сделал — фрр… и разлетелся в разные стороны: оказывается, я насобирал на льду перепелок, приняв их за кизяк! Осмотрев лошадь, я понял, что по ошибке привязал лошадь к шее белого лебедя, и она, испугавшись взмаха крыльев, бесилась и брыкалась. Я вытащил свою иголку и, не имен под рукой молотка, вбил иголку в лед своей головой, привязал коня к иголке и получил, наконец, возможность отдохнуть. Собрался было прирезать пойманного зайца, но в ножнах не оказалось ножа. Эх, думаю, где же он запропал? Думал, думал, три дня и три ночи думал, наконец вспомнил: ведь я же сам воткнул его в конец курыка, он там и остался! Лень мне было съездить за ним, я вытащил один из передних зубов и стал им резать зайца. Я всегда славился как хороший резчик, и, применив все свое искусство, я закончил резку зайца за каких-нибудь пять дней. Высушил мясо, засолил его песком, а одну ляжку зайца положил в котел, чтобы натопить себе сала. Но сало все время вытекало из котла. Тогда я выкинул цельный котел, взял дырявый — и что же получилось, таксыр? Когда-нибудь вы видали такую штуку? Ни одной капли сала не протекло, и набралось его столько, что я наполнил им кишки верблюда, кишки вола и кишки самого зайца, и еще осталось пудов шесть.

Видя, что сала мне нехватит и на завтрак, я подумал: «Лучше я смажу им свои сапоги, все-таки польза». Но сала едва хватило на пятки одного сапога, голенище его осталось несмазанным. И другой сапог тоже остался без смазки.

«Храбрец своим трудом должен хоть раз насытиться», — говорит пословица. Я взял в руки кусок мяса и, дождавшись, когда он поджарился на солнце, потянул его ко рту. Вот так штука! Моего рта не оказалось почему-то на месте! От испуга сердце у меня похолодело: ой-бой, где же мой рот? Я стал водить рукой по лицу, отыскивая его. Что же оказалось? Недоставало не только рта: всей головы не оказалось на моей шее. Ой, таксыр! До сих пор я трясусь, вспоминая свой тогдашний испуг.

«Эх, эх, как же я буду жить без головы?» — задумался я, схватившись за затылок. В это время кто-то дотронулся до моего плеча: «Маке! Не знаете ли вы, чья это голова?» Всмотревшись, я увидел, что голова моя и что тот, кто принес мне ее, был мой собственный сын, тот самый, который родился ровно двадцать шесть лет спустя. «Светик мой, где ты ее нашел?» — спросил я. Мой сын ответил: «Она лежала, где ты разбивал лед, я сразу узнал, что она твоя, потому и принес сюда». Ой, таксыр! До сих пор я смеюсь, вспоминая свою тогдашнюю радость.

Голова моя оказалась сильно утомленной от долгой бессонницы, и, пристроив ее на место, я улегся, постлав себе постель из льда и покрывшись снегом. Согревшись, я заснул как убитый. Около середины ночи я проснулся от сильного шума и возни. Испугавшись, я стал озираться, — и что же оказалось? Оба мои сапога дрались, все в крови. «Эй, батыры[16], что с вами?» — спросил я. Оставшийся без смазки сапог слезливо ответил: «Этот жадюга выпил все сало, а я и не попробовал его!». А второй возражает: «Разве ты достоин сала, ничтожный?» Я рассердился, щелкнул пальцами по лбу того и другого и, расставив их в разные стороны, опять улегся спать.

Проснувшись утром, я увидел, что оставшийся без смазки сапог, разобиженный, удрал ночью, чтоб ему ослепнуть. «Эх ты, стервец!» — крикнул я и, всунув обе ноги в оставшийся сапог, пустился в погоню по следу убежавшего сапога. Месяц иду, другой иду… От усталости конь околел подо мною. Год иду, другой иду… От тоски по убежавшему сапогу умерла оставшаяся дома жена.

В один из дней я добрел до садовника, который, вырастив дыню на затылке вола, сидел и варил эту дыню. Когда она сварилась, он протянул мне ее и сказал: «Светик мой, у тебя есть нож, разрежь ее и кушай на здоровье!» Я вытащил свой нож и вонзил его в дыню. Но лезвие выпало из рукоятки и провалилось внутрь дыни. «Эх, думаю, правду говорят, что кому не повезет, того собака и на верблюде укусит! Вот все время мне не везло; нож этот с малых лет всегда и везде был со мною, как же я мог оставить, его внутри дыни?» Раздевшись, я нырнул внутрь дыни и начал разыскивать свой нож; искал в горах, искал в песках, искал в долине, выбился совсем из сил. Наконец я повстречал такого же неудачника, как и я, который бродил, отыскивая свою потерю. Я стал было расспрашивать его, не видел ли он моего ножа, описав ему подробно его масть, вид, тавро, походку и кличку. Чтоб ему пусто было! Он ни с того ни с сего взял да плюнул мне в лицо. «Что с тобой, взбесился ты, что ли?» — напустился я на него. Но он тоже оказался горячим и грозно мне крикнул: «Я в течение нескольких месяцев, загнав нескольких коней, ищу в этой дыне целый табун моих пропавших лошадей. Ты же ищешь какой-то четырехвершковый, ничего не стоящий нож, да еще расспрашиваешь!» Я был сильно разгневан его словами и вступил с ним в жестокую драку. Оба мы оказались в крови, ни одного волоска не осталось в бороде у обоих.

Наконец и я и он сильно утомились, выбились из сил и, прекратив драку, взяли один у другого по понюшке табаку, понюхали и разошлись во-свояси.

В поисках ножа я набрел на большее сборище по случаю чьих-то поминок. «Вот, думаю, хорошо угодил: тут-то я поспрошаю народ и о своем пропавшем сапоге и о пропавшем ноже». И что же? Среди молодых жигитов, разносивших гостям мясо, я еще издали увидел свой собственный сапог — он так и кинулся мне в глаза. Я обрадовался так, как будто жена моя родила мне сына. Сапог мой также заметил меня и весь покраснел от смущения. Он нес объемистую посудину, наполненную лошадиным мясом, казы[17], джалом и прочими лучшими частями. «Вот это не то ли самое сало, которого ты когда-то пожалел дать мне полизать?» — сказал он, поставив передо мною полный казан. Ой, таксыр мой! До сих пор я краснею, вспоминая мой тогдашний стыд.

Забрав с собой оба сапога, я вернулся к лошадям. От съеденного мяса и от сильного зноя меня одолела жажда. Я наклонился над прорубью и стал пить; наконец напился, хотел подняться — и никак не могу. Что же оказалось? Пока я пил воду, к моим усам примерзло шестьдесят диких уток и семьдесят селезней. «Куда, думаю, мне столько дичи?» Променял я их на одного журавля, который был ростом с верблюда и пил воду из глубокого колодца, даже не нагибаясь…

Тут хан, видя, что рассказ близится к концу, а сирота не сказал еще ни одного слова правды, закричал в гневе:

— А может быть, не так уж глубок был твой колодец?

— Может быть, и не так глубок: камень, брошенный в него утром, лишь к вечеру падал на дно, — ответил мальчик.

— Ну, может быть, в те времена дни были короткие, — возразил хан.

— Дни, и верно, были очень короткими: в те времена стадо баранов проходило всю степь от края до края за один день, — сказал мальчик. — Все, что я тебе рассказал, таксыр, произошло в один день. А если б я стал рассказывать, что произошло в следующие, я бы состарился, прежде чем кончил рассказ!

Хан приказал выдать сироте обещанное золото, отдал за него свою дочь, а сам, не снеся досады, слег и умер через три дня.

Перевел Л. Соболев

Ушко

Жили в степи бездетные старик и старуха. Раз старуха попросила мужа:

— Принеси мне бараньи ушки.

Старик пошел по аулам и там, где резали барана, просил:

— Отдайте мне бараньи ушки.

Скоро он собрал сорок ушей и принес их домой.

В юрте ожили ушки, стали бегать и играть. Вначале весело было, но скоро надоели ушки старику и старухе.

Едят ушки — мимо рта проносят. Ложатся в постель — ссорятся. Садятся — друг друга давят.

— Да это прямо беда! — заговорили старик со старухой и прогнали сорок ушей из юрты.

Скоро у черной одногорбой верблюдицы родился верблюжонок. Доит старуха верблюдицу и ругает старика:

— Чтоб тебе, старик, иссохнуть — прогнал все ушки! Если бы у нас было Ушко, посадили бы мы его у котла, и лизал бы он молочную пенку.

— А я здесь! — крикнул Ушко из-под кошмы, куда он спрятался раньше.

Обрадовались старик со старухой, стали поить и кормить его.

Ушко бегает, играет, даже на коне выучился ездить.

Раз собрался старик ехать в город за солью, но перед самым отъездом заболел.

— Дай я съезжу, — предложил Ушко.

— Поезжай!

Поехал Ушко на черной одногорбой верблюдице.

В городе, у лавки, на всех верблюдов навьючили вьюки с солью. Только черная верблюдица осталась без вьюка.

— Где хозяин этой верблюдицы? — кричал торговец. — Что ему надо?

— На мою верблюдицу положите три мешка соли! — крикнул в ответ Ушко.

Оглянулся торговец, никого не увидел. Все же велел он приказчикам навьючить соль.

— Моя черная верблюдица, иди к нашему аулу! — погонял Ушко.

Отправилась верблюдица знакомой дорогой. Ехали-ехали — пошел дождик. Ушко слез с верблюдицы и спрятался под листочком.

Наелась верблюдица и пошла домой. Пришла она к хозяйской юрте. Выбежали старик со старухой, сняли с верблюдицы соль.

— А где же Ушко?

— А я здесь!

— Где?

— Если вы меня любите больше верблюдицы, зарежьте ее и найдете меня.

Старик зарезал верблюдицу, но Ушко не нашел. Желудок верблюдицы, где был Ушко, старуха бросила подальше в овраг.

Ночью волк съел желудок.

Целый день проспал волк, а вечером, когда проголодался, побежал к овечьему стаду. Крадется волк к ягненку, а Ушко как крикнет:

— Пастух! Волк прибежал!

Испугался серый и спрятался в лесную трущобу. С тех пор плохо стало волку жить. Как только подкрадется он к добыче, Ушко кричит:

— Берегись! Волк прибежал!

Ходит волк голодный, шерсть на нем повисла клочьями, силы совсем не стало. Пошел он за советом к лисе и жалуется:

— Дорогая моя, избавь от беды. Злой дух вселился в меня, смерти моей хочет!

— Не печалься, дорогой, злого духа выгнать очень просто.

— Весь век буду твоим должником, только научи, как? — просит волк лису.

— Бегай по степи без передышки, вспотей, а потом ляг на лед и усни.

Собрал волк последние силы, стал по степи кружить. Все суслики выскочили из нор, на волка смотрят, удивляются:

— Видно, серый ума лишился!

Когда на волке не осталось ни одной сухой шерстинки, побежал он к замерзшему озеру, лег на лед и уснул.

Проснулся волк от стука копыт, хотел вскочить, но бок у него ко льду примерз. Рванулся волк, клочья шерсти на льду оставил, а убежать не мог.

Двое всадников налетели тут на него и убили.

Сняли они с волка шкуру, привязали к седлу. А Ушко незаметно спрятался у одного из всадников в кармане.

В дороге путников застала ночь. Подъехали они к юрте, просятся ночевать.

— Сколько вас?

— Двое.

— Нет, трое! — закричал Ушко.

Гости остались ночевать в этой юрте. Хозяин зарезал барашка. Хозяйка поставила на огонь казан с мясом.

Когда сели ужинать, Ушко не пригласили. Он поближе к казану подвинулся, а его отпихнули. Обиделся Ушко и ночью решил отомстить хозяевам.

Зарезал Ушко козла. Козлиную тушу положил между гостями, а голову козла между мужем и женой. Все вещи в юрте передвинул и давай в колотушку стучать и кричать:

— Волки! Волки! Спасайте овец!

Все сразу проснулись. В темноте начался шум и поднялась возня.

Путники, ощупывая, козлиную тушу, кричали:

— Ты козлом стал!

— Сам ты козел!

Больше всех вопил хозяин, жалея овец. Хозяйка взяла в руки козлиную голову и громко заплакала:

— Ой-бой, одна головушка осталась мне от мужа!

А Ушко, посмеиваясь, оседлал коня и, напевая песенку, поехал в свой родной аул.

Перевел Н. Северин

Пока не вырастет хвост у коня

Бедняк, у которого не было своей лошади, попросил у бая коня для работы. Бай дал ему старую лошаденку, а хомута не дал.

Взял бедняк коня и привязал к его хвосту телегу. Сел и поехал. По ровному месту телега шла хорошо, но, когда стали подниматься в гору, хвост у коня оторвался.

Бай подал на бедняка в суд.

На суде бай сказал:

— Пусть этот бедняк работает на меня до тех пор, пока не вырастет у коня хвост до земли.