Помоги проекту - поделись книгой:
К каталке подходят санитары, чтобы забрать Рэя на обследование.
– Слушай, – говорю я ему. – Я сожалею. – Они направляются к лифту, а сидящий ко мне спиной Рэй поднимает в воздух руку и машет мне, не поворачиваясь, дружелюбно, но в то же время несколько пренебрежительно. Ему не нужна моя жалость.
Впервые я встретилась с Рэем, когда он проходил дополнительный курс химиотерапии – так называемую «закрепительную» химиотерапию – после своего первоначального лечения. Он принес с собой в больницу гитару, и музыка заметно оживила здешнюю обстановку. Его коронной фразой было «все в норме», и однажды вечером я вызвалась подвесить очередной пакет с его препаратом, потому что его медсестра, Нора, была занята из-за неотложной ситуации с другим пациентом.
Рэя нисколько не потревожило то, что вместо Норы пришла я. Он сидел на кровати, лысый и спокойный, словно юный Будда. Он был заядлым фаталистом – верил в то, что все предначертано судьбой. Когда безрассудство пожарного переплетается с анархизмом панка, то неудивительно, что в результате получается человек, прекрасно осведомленный о непредсказуемости жизни.
Не помню, о чем именно мы с Рэем тогда говорили, однако я отчетливо запомнила то чувство – будто можешь спокойно вздохнуть, полной грудью, как будто уже докатила его валун до самой вершины холма, и теперь мне ничего не остается, кроме как встать и оглядеться вокруг.
Следующим летом, когда закрепительный курс химиотерапии был закончен, Рэй снова вышел работать пожарным. Я знаю это, потому что как-то он пришел к нам на этаж в гости. Мы знали его до этого лишь как пациента – лысого, заточенного в больнице, слабого, борющегося с болезнью. В тот же день казалось, будто сам гомеровский Одиссей, самый известный из заблудившихся странников, по своей собственной воле пришел в преисподнюю. Поджарый и мускулистый, с густыми каштановыми волосами на голове и тянущимся за ним запахом пота, он объяснил, что провел весь день на тренировочной площадке для пожарных, ползая по туннелям.
По его словам, он знал, что некоторые из коллег не верили, что он сможет вернуться на работу, так что ему пришлось доказать, на что он способен. У него получилось: он поднимал тяжести, ориентировался в темных туннелях с помощью одного лишь фонарика и головы на плечах, таща на себе при этом тяжелейшее оборудование, необходимое для спасения чужих жизней.
Главное чудо онкологии в том, что пациенты, оказавшись лицом к лицу с возможной смертью, избегают ее и живут дальше.
Одиссей пришел в царство Аида, чтобы узнать свое будущее от пророка Тиресия. Рэй же пришел к нам, чтобы поделиться с нами редчайшим и самым драгоценным знанием, которое только может быть в отделении онкологии: людям удается победить рак.
Чтобы Рэй и Кандас могли жить дальше, им обоим пересадят стволовые клетки. Кандас получит свои собственные, в то время как Рэй – клетки своего брата, республиканца. Разные болезни требуют разных подходов в лечении. Рэю пришлось пойти по более тяжелому пути, так как трансплантация чужих стволовых клеток может обернуться куда более серьезными проблемами, чем получение назад своих собственных. Они оба будут с нетерпением ждать дня, на который назначена процедура.
Клетки Кандас, которые были взяты у нее прежде, а потом заморожены, разморозят на водяной бане специалисты по трансплантации. Они тщательно проверят и перепроверят номера на каждом пакете, чтобы убедиться, что она получит свои, а не чужие клетки. Каждый пакет после разморозки будет подключен медсестрой к центральному катетеру Кандас, чтобы его содержимое постепенно стекало ей в кровь, как это делается при переливании крови или лимфы. Используемый для сохранения клеток консервант – диметилсульфоксид – может, однако, представлять некоторую опасность. В редких случаях у пациентов бывает на него сильнейшая и даже потенциально фатальная аллергическая реакция, и мы никак не можем узнать заранее, у кого именно она может произойти. Из-за связанного с диметилсульфоксидом риска каждого пациента, проходящего процедуру аутологичной трансплантации, мы подключаем к кардиомонитору, держим под рукой кислородную трубку и отсос, каждые пять минут проверяем показатели жизненно важных функций и никогда не оставляем одних. Даже свой телефон в таких случаях я отдаю старшей медсестре.
В этом и заключается работа медсестры, и заниматься этим – настоящая привилегия. Не каждый день выпадает возможность вернуть человеку его жизнь, подключив капельницу, проверяя показатели его жизненно важных функций и следя за тем, чтобы он как можно глубже дышал, потому что диметилсульфоксид выводится с дыханием.
Кроме того, диметилсульфоксид приводит к появлению специфического запаха. Одним кажется, что пахнет чесноком, другим – томатным супом. Как по мне, так вылитый запах кукурузной каши. Этот запах сложно назвать приятным, но это запах радости. У дрожжей запах тоже не особо аппетитный, однако если смешать их в правильной пропорции с водой, мукой и сахаром, а затем при нужной температуре испечь, то получается вкуснейший хлеб. Точно так же запах диметилсульфоксида, даже несколько дней спустя после трансплантации, заставит меня отпрянуть, а затем, осознав, улыбнуться, потому что свидетельствует о том, что еще один пациент находится на пути к выздоровлению.
Когда же трансплантацию будут проводить Рэю, то ему по поводу диметилсульфоксида переживать не придется, потому что клетки от его брата будут свежими. За его состоянием будут не менее тщательно наблюдать, однако сама трансплантация является относительно безопасной процедурой. Проблемы обычно начинаются уже потом, когда организм начинает атаковать «трансплантат» – то есть пересаженные ему клетки его брата. Будет особенно здорово, если его брат сможет присутствовать при самой трансплантации. Мне как-то довелось такое наблюдать. Брат пациента сдал клетки для трансплантации утром, а сама процедура проводилась после обеда, так что он смог воочию увидеть, как его клетки переливают, – увидеть, как по венам его брата течет шанс на новую жизнь, предоставленный им. Сейчас считается модным в ряде ресторанов подавать гостям говяжий костный мозг, и люди говорят, что это просто объеденье. Что ж, мне остается только верить им на слово. Мне сложно представить, как можно есть то, с помощью чего мы спасаем жизни своим пациентам, однако я могу оценить первозданную красоту костного мозга: его насыщенный яркий свет, переливающийся вкраплениями белого и розового.
Всем нашим пациентам, кому была сделана трансплантация, мы говорим: «С днем рождения!».
Полученные ими стволовые клетки – их собственные или донорские – были трансплантированы, потому что, используя крайне токсичные препараты в больших дозах, мы лишили их собственный костный мозг способности производить стволовые клетки. По сути, трансплантация нужна, чтобы спасти им жизнь после того, как с помощью химиотерапии удалось победить болезнь. Но мне больше нравится аналогия с перерождением. Если у пациента и донора были разные группы крови, то после успешной трансплантации у пациента на самом деле меняется группа крови. Раньше я была уверена, что группа крови дается нам с рождения и на всю жизнь, как цвет глаз или ямочки на щеках, однако, как выяснилось, это не так. Она может меняться и меняется в качестве побочного эффекта лечения, спасающего людям жизни.
Бет возвращает мне предписание на ритуксан. «Это меня, – говорит она, услышав настойчивый звуковой сигнал вызова и посмотрев номер палаты, из которой он сработал, на мониторе на сестринском посту. Наверное, мистеру Пэрришу нужно помочь сходить в туалет».
Я проверила, чтобы мы обе подписали форму в нужных местах, и поставила сегодняшние дату и время: 13.45. Мне нравится, что в больнице мы используем двадцатичетырехчасовой формат измерения времени
Прежде чем начать заполнять электронную форму, я захожу к ней в палату, чтобы ее проведать. Медленно открываю дверь и всматриваюсь в темноту. «Больно? – Она еле заметно кивает. – Я дам тебе еще дилаудида».
Зайдя в закрытое помещение, где мы храним наши наркотические препараты, я ввожу свой код доступа на клавиатуре автоматизированного шкафа распределения медикаментов, точно так же, как делала это утром, выбираю в списке пациентов Шейлу и получаю нужную мне порцию дилаудида. Вернувшись к своему рабочему месту, я, как обычно, набираю его в шприц и развожу физраствором.
Делаю запись по поводу препарата, наугад отмечая степень ее боли по шкале от одного до десяти – все равно это все субъективно, и я знаю, что ей нужно обезболивающее. Было несколько раз, когда меня саму просили оценить свою собственную боль по шкале от одного до десяти, и я поняла, насколько неточной и бесполезной является эта оценка. «Немного болит», «сильно больно» и, наконец, «черт побери, дайте мне скорее обезболивающее» – вот такая шкала была бы куда более адекватной.
Вернувшись в палату, я молча беру шприц, обрабатываю венный порт и ввожу препарат, попутно объясняя, как лучше всего бороться с болью.
– По возможности старайся звать меня до того, как боль станет слишком сильной, – мы называем это быть на шаг впереди боли. Боль не проходит без следа для организма с точки зрения физиологии. Она перегружает иммунную систему, нарушает сон и может даже замедлить процесс выздоровления. – Кроме того, имей в виду, что, если понадобится, я всегда могу увеличить дозу.
Шейла корчится, после чего кивает и закрывает глаза, сделав резкий вдох. Я откручиваю использованный шприц и прикрепляю новый.
– Это физраствор, – говорю я. – Я резко введу его, чтобы препарат как можно быстрее подействовал.
Пожалуй, в этом нет особого смысла, так как она и без того получает через капельницу немало физраствора, но почему бы и нет? Так я буду хотя бы чувствовать, что делаю для нее все возможное. Я смотрю всего на четверть заполненный пакет с физраствором, висящий на стойке капельницы, – скоро его нужно будет поменять. Хоть чем-то я могу быть ей полезной.
– Я написала священнику. Ее долго нет, так что напишу еще раз. Иногда бывает не лишним о себе напомнить.
Ее сестра улыбается, в то время как у Шейлы застревает в горле слово. Ее зять сидит теперь поближе к ним обеим, однако его голова опущена вниз и он не сводит глаз со своих коленей. Невозможно понять, что у него на уме.
Обычно, покидая палату, стараюсь спросить: «Вам что-нибудь принести?» У нас есть газировка, вода со льдом, крекеры, тостовый хлеб, арахисовое масло. На этот раз, однако, я решаю промолчать. Выбрасываю в мусорное ведро использованные шприцы и стягиваю с себя резиновые перчатки, которые отправляются вслед за ними.
Дверь тихонько закрывается за мной на щеколду, и мне хочется улизнуть куда-нибудь с нашего этажа. Мне нужно пять минут, чтобы собраться с мыслями, выпить чая – в общем, хотя бы ненадолго расслабиться, как вдруг…
– Вот ты где!
Это Кандас. Поверх своих черных обтягивающих лосин она уже надела больничную сорочку и еще одну задом наперед, чтобы полностью прикрыть спину.
– Разве ты не должна послушать мои легкие и спросить, как я себя чувствую? Разве не так обычно делают в больнице?
Я сглатываю слюну. Когда переключаешься с Шейлы на Кандас, то тебя словно выворачивает наизнанку. «Именно так, – отвечаю я с неким подобием улыбки. Все равно что пить наполовину заварившийся чай – тот самый, на который у меня сейчас нет времени. – Мне хотелось дать вам время обустроиться».
– Или, может быть, ты просто забыла, – говорит она. В ее словах слышится упрек, однако она произносит их с нейтральной интонацией, да и выражение лица у нее довольно дружелюбное.
– Что ж, может, тогда сделаем это прямо сейчас? – говорю я, поднимая обе руки ладонями наружу, словно продавец подержанных машин, готовый оформить сделку.
– Моя кузина только что ушла, так что можно и сейчас. Она еще вернется, просто мне кое-что понадобилось. Да и салфетки дезинфицирующие у нас почти кончились.
Я иду следом за ней и снимаю со стойки капельницы одноразовый стетоскоп. Надетые одна на другую больничные сорочки выглядят на ней, словно судейская мантия. Только Кандас могла придать больничной сорочке столь стильный вид.
Она присаживается на край своей кровати, собирает свои густые длинные волосы и, сделав пучок, перекидывает назад, а затем поверх правого плеча, в результате чего они оказываются с правой стороны ее груди. Внезапно мне удается увидеть в ней другого человека, которым она, вероятно, является за пределами больницы, – энергичного, агрессивного и при этом весьма привлекательного. Здесь же, в нашей обстановке, все это превращается в безмерную предусмотрительность.
– Вы выглядите просто великолепно, – говорю я ей. И это правда. Она стройная и подтянутая, а ее длинные волосы – это не парик. Возможно, они еще выпадут в результате химиотерапии, однако сейчас они угольно-черные, густые и блестят на свету.
– Глубоко дышите, – говорю я, передвигая мембрану стетоскопа по ее спине, потом по груди и по бокам. Она дышит плавно, легко.
– Легкие в порядке, – говорю я, переместив мембрану стетоскопа в область сердца и обхватив ее левое запястье правой рукой, чтобы проверить пульс. Кровоток мощный и стабильный. Присев на корточки, я проверяю, не отекли ли у нее лодыжки. Прошу ее лечь на спину, чтобы прослушать живот. В отличие от Шейлы, кишечник Кандас издает здоровые громкие звуки. Отчетливо различимое урчание меня успокаивает.
Врач и писатель Абрахам Вергезе красноречиво рассказывает про важнейшую роль человеческого прикосновения в медицинском уходе. Во время лекции, которую он читал здесь, в Питтсбурге, объяснял, что когда врач касается своих пациентов, то они чувствуют дополнительную заботу по сравнению с ситуацией, когда их только осматривают и задают им вопросы. Это вполне логично, если учесть, что болезни поражают наше тело, и именно в нем скрывается наш недуг. Когда врач способен поставить диагноз, просто прикоснувшись к больному, это не просто занятно – это вселяет последнему уверенность.
Медсестры постоянно трогают своих пациентов, только обычно не для постановки диагноза – официально мы этим не занимаемся, – а чтобы собрать нужную информацию или помочь: сходить в туалет, помыться, куда-то пройти, поесть, справиться с болью, понять, не ухудшилось ли состояние больного. Прикосновение объединяет медсестру и пациента, напоминая о том, что мы оба люди, занимающиеся общим делом: выздоровлением, если оно, конечно, возможно. Мы все помним прикосновение матери к нашему горячему лбу в детстве – когда она как будто свидетельствует: «Я понимаю, что ты чувствуешь, когда болеешь».
Я вынимаю оливы стетоскопа из ушей.
– Вы здоровы, – говорю я Кандас.
– Если не считать рака!
– Точно. Если не считать рака. Несправедливо, не правда ли?
– Значит, этот катетер не работает? – показываю я на три пластиковые трубки, отходящие от вшитого ей в грудь, прямо под правой ключицей, пластикового устройства.
– Ага.
– Сейчас позвоню в радиологию, может, они могут мне сказать, когда у них будет время вас принять.
– Ох, спасибо.
Она отворачивается, перебрасывает ноги на другую сторону кровати и встает, принявшись что-то искать в одном из своих чемоданов. Ее «спасибо», однако, прозвучало весьма искренне.
– Пожа… – Дверь резко распахивается, и в палату заходит с несколько потерянным видом клинический ординатор Юн Сан. Я собиралась было сказать «пожалуйста», однако своим внезапным появлением он оборвал меня на полуслове.
Обернувшись, Кандас оглядела его с ног до головы своим прищуренным взглядом.
– Вы кто? – спрашивает она. И это совершенно уместный вопрос. Люди в белых халатах постоянно шныряют по палатам, зачастую не удосужившись постучаться или даже представиться. Мало кому это понравится, а Кандас, в отличие от многих других пациентов, никогда не скрывает своего недовольства.
Мне следует остаться и помочь ординатору, однако у меня нет на это времени. Слишком много других, более важных дел: позвонить в отделение интервенционной радиологии, начать предоперационную проверку Шейлы, согласовать график приема ритуксана с аптекой, еще раз написать на пейджер священнику, заглянуть к мистеру Хэмптону, чтобы узнать, проснулся ли он наконец.
Этим я и занимаюсь целый день напролет: пробегаю по мысленному списку дел, который постоянно и непредсказуемым образом обновляется.
Разумеется, у меня многое записано на бумаге, однако на протяжении всей смены медсестрам приходится пересматривать свои задачи и их срочность. Провести осмотр Кандас, как только она поступит в больницу? Это может подождать. Почаще проверять давление Шейлы – это уже очень важно.
Когда-то давно на «Улице Сезам» показывали короткий анимационный ролик, в котором мама поручает маленькой девочке купить в магазине буханку хлеба, пакет молока и пачку масла. Мама предлагает девочке составить список, однако та отмахивается – она уверена, что ничего не забудет. По дороге в магазин она без конца повторяет: «Буханку хлеба, пакет молока, пачку масла». И она ничего не забывает купить, но только благодаря тому, что дословно запомнила сказанное матерью. Так вот, в больнице я словно та самая девочка, идущая в магазин, только вот продолжается это двенадцать часов и запомнить мне нужно гораздо больше всего, а если я что-то забуду или перепутаю, то это чревато последствиями.
Зайдя в компьютер, я вижу, что бумаги для выписки Дороти готовы – после того, как я их заполню и подпишу, она может отправляться домой. Я мысленно отодвигаю Кандас вместе с доброжелательным, но при этом неловким и малопонятным ординатором на задний план со всеми остальными делами и направляюсь к сестринскому посту. Посмотрим, насколько быстро мне удастся помочь Дороти отсюда выбраться. Люди неизменно радуются, когда возвращаются домой из больницы.
7
Не до обеда
Внезапно у меня начинает кружиться голова. Я смотрю на часы: без четверти два. Обычно голова у меня кружится после двух, но сегодня, кроме тех нескольких крекеров и конфет Дороти, я так ничего с утра и не поела. Головокружение пройдет, однако потом мне будут сложно даваться даже самые элементарные задачи. Я не представляю угрозы для пациентов, когда голодная – просто делаю все медленно, и чем дольше не ем, тем медлительнее становлюсь.
Мне нужно пообедать. С выпиской Дороти можно повременить еще несколько минут, и священник обычно сообщает о своем прибытии, так что я могу смело уйти с этажа, не боясь ее упустить.
Обед – больная тема для многих медсестер. Нам не платят за те тридцать минут, что якобы отводятся на обед, однако за нашими пациентами обычно некому присмотреть в это время, так что большинство из нас не делает перерыва на обед, не получая за это никакой надбавки.
Я слышала, что медсестры даже подавали групповые иски из-за того, что им не оплачивают работу в обеденные перерывы, которые мы практически никогда не используем, но, насколько я знаю, это по-прежнему является весьма распространенной практикой.
Даже когда медсестрам и предоставляется формальная возможность отмечать, что они не брали перерыв на обед, а значит, больница должна за это время заплатить, ими искусно манипулируют, чтобы они не ставили такую отметку каждый день. На первой своей работе я проработала целый год, прежде чем узнала, что мне должны оплачивать это время. Согласно трудовому праву, на обед должно отводиться полчаса полностью свободного времени, однако на моем этаже это непозволительная роскошь, так что по закону практически каждой медсестре, с которой я работаю, должны доплачивать за работу в обеденное время каждый день.
И я уже молчу о том, как физически тяжело переносить голод. Единственным источником энергии, используемым нашим мозгом, является глюкоза. Так что когда я не ем, то мой мозг оказывается лишен столь необходимой ему для нормальной работы топлива. На протяжении всей смены я хожу из палаты в палату, поднимаю пациентов, толкаю каталки, двигаю кровати, поднимаю и опускаю штативы капельниц. На все это нужна энергия. Когда я не ем, мой топливный бак пустеет – простейшая физиология.
Сразу поясню: я не строю из себя мученицу. Я бы с радостью передавала своих пациентов некой «обеденной» медсестре ровно на полчаса, чтобы спокойно поесть и хорошенько отдохнуть в середине рабочего дня. Только вот на нашем этаже нет никаких таких «обеденных» медсестер, и мне бы не хотелось брать на себя четверых дополнительных пациентов какой-то другой медсестры, а затем просить ту же самую медсестру присмотреть за моими пациентами, чтобы я могла поесть. Мне попросту не справиться с удвоенным количеством пациентов, пускай всего и на полчаса. Более того, это слишком опасно.
Сейчас, однако, состояние всех моих пациентов стабильное, а мне просто необходимо поесть. В комнате отдыха больше никого нет, так что я выключаю висящий там на стене телевизор с широким экраном. После всего этого шума и гама, что окружают меня на этаже, хочется тишины.
Достав из холодильника свой обед, я присаживаюсь и тут же чувствую, как успела за день устать. Мне хотелось бы положить на стол свои руки, опустить на них голову и закрыть глаза. Но первым делом еда. Я быстро съедаю свой сэндвич с индейкой, стараясь не забывать тщательно жевать и глубоко дышать между укусами. Я запиваю сэндвич водой со льдом, которую потягиваю через соломинку.
Проглотить. Выпить. Вдохнуть. Укусить. Пережевать. Вдохнуть. Проглотить.
Я начинаю чувствовать, как поднимается уровень сахара у меня в крови. Туман в голове рассеивается, и я несколько раз моргаю. Что может быть лучше, чем еда, когда ты голоден?
Раздается стук в дверь, и голову просовывает Майя, санитарка.
– Слушай, я знаю, что у тебя обед.
– Нет, ничего. – Жестом я показываю на пустой полиэтиленовый пакет и крошки на столе. – Я уже поела.
– Что ж, дело в Кандас Мур.
– Угу?
Она начинает отсчитывать пальцы, разгибая первым делом указательный:
– Она хочет знать, где ей раздобыть дополнительные крючки для одежды, – следом идет средний палец, – а также можно ли увеличить напор воды в душе.
– Напор воды?
Санитарка кивает. Она разгибает безымянный палец: «И еще она просила тебя поблагодарить за новую шторку для душа».
– Ох, они ее все-таки поменяли, – улыбаюсь я, хотя это всего лишь какая-то шторка для душа. – Так что, она приняла душ или нет?
Майя пожимает плечами, давая понять, что не имеет ни малейшего представления.
– Ее кузина сказала, что напор совсем никудышный.
Она заходит в комнату отдыха, закрывает за собой дверь и прислоняется к ней спиной. «Я сказала, что пойду сообщить тебе, потому что мне хотелось поскорее уйти из ее палаты. Она такая настойчивая!»
Мы дружно смеемся. Это до смешного нелепо, однако с Кандас не расслабишься. «Что ж, Кандас заставляет нас быть добросовестными. К моменту ее выписки в больнице будет идеальный порядок».
– Точно. – Санитарка не сдается: – Так что же мне ей теперь сказать?
Мне не хочется покидать комнату отдыха. «Скажи администратору, что Кандас нужны дополнительные крючки». Она кивает. «Попроси ее также позвонить в службу снабжения и сказать насчет слабого напора».
– Сделаю. – Только она ступает за порог, как у нее звонит телефон. – Вы шутите? Он снова покакал?! – успеваю я услышать ее слова, прежде чем она закрывает дверь.
Несколько минут я просто сижу. Было бы здорово прилечь, расслабиться. Но на это нет времени. Я открываю йогурт и размешиваю его ложкой.
Я начинаю думать про кресла. Один благодарный пациент пожертвовал для нашего этажа денег, чтобы мы могли купить в палаты хорошие удобные кресла. Это был очень щедрый поступок, только вот денег хватило лишь на шесть кресел. Многие из наших пациентов здесь уже не первый раз и знают, что в нескольких палатах стоят первоклассные кресла, на пять с плюсом, в то время как в остальных – кресла на четыре с минусом в лучшем случае. Кресла на пять с плюсом большие и удобные, да еще и раскладываются, так что оставшиеся на ночь родственники пациентов могут спать прямо в них. Говорят, что прикасаться к качественной искусственной коже гораздо приятней, чем к дешевой виниловой коже, которой обиты кресла на четыре с минусом, спинка которых почти не откидывается.
Уверена, что Кандас была бы в восторге от такого кресла. Получится ли у меня раздобыть его для нее? Пациенты в больнице постоянно переживают, что время, отведенное им на этом свете, может вскоре подойти к концу, и поэтому они особенно восприимчивы к отсутствию привычного комфорта. Кандас явно будет хотя бы чуточку довольнее, если у нее в палате окажется первоклассное кресло.
Есть ли такое кресло у Дороти? Я мысленно пробегаю взглядом по ее декорированной палате и понимаю, что там попросту не нашлось бы для него места. У Шейлы, с другой стороны, точно стоит такое кресло – ее зять весь день в нем просидел. Когда мы отправим Шейлу в операционную, я смогу предложить Кандас хорошее кресло со встроенной подушкой и мягкими подлокотниками, которые словно тебя обнимают, когда в него садишься. У меня получится так сделать, потому что после операции Шейла не вернется к нам на этаж – ее разместят в палате интенсивной терапии при хирургическом отделении.
Пластиковой одноразовой ложкой я зачерпываю йогурт и гладу его себе в рот. Точно, так и сделаю. Телефон пищит.
Мне звонит Люси, фельдшер. В очень вежливой манере она сообщает мне, что приехал муж Дороти, который хочет как можно скорее ее забрать, потому что им далеко ехать, а он ненавидит вести машину ночью. Она знает, что документы для выписки уже готовы, и просит меня заполнить их, чтобы мы могли отпустить Дороти. Я вздыхаю. Конечно же, могу.
– Хорошо, – говорю я ей.
– Ты обедаешь?
– Ничего, я уже доедаю свой йогурт.
– Тереза, это может подождать пять минут. Сначала доешь, а потом все сделаешь.
Поделиться книгой: