Помоги проекту - поделись книгой:
Владимир Ильин
ПРОГРАММИСТ
— А кто вы по профессии, если не секрет?
Вообще-то, я привык отвечать на такие вопросы автоматически. Что-нибудь вроде: «Слесарь-сантехник Большого адронного коллайдера». Или: «Сбиватель летающих тарелок». А еще: «Миллиардер в отставке»…
Но теперь, сам не зная почему, я мешкаю. Примерно две миллисекунды, не больше — но для меня и это странно.
Что со мной, черт возьми? Почему язык мой словно присох к нёбу и не желает нести пошлятину?
Наверное, дело в том, что девушка оказалась совсем не такой, как на фото, посредством которого я заочно познакомился с ней. Там было только ее лицо — довольно симпатичное, хотя и испорченное неумелым макияжем. Его вполне можно принять за маску, одну из тех миллионов, что существуют вокруг нас. Все равно что безликость манекенов или рекламных красоток: глянешь — и тут же забудешь.
А в реальности она — маленького роста. И вся — какая-то сжавшаяся. Словно ежесекундно опасается чего-то. Этакая синичка, для которой мир полон смертельных опасностей в виде мальчишек с рогатками, хищных котов и кружащих высоко в небе коршунов…
В следующий раз надо требовать не просто портрет, а фото во весь рост. Причем — с разных ракурсов. А еще лучше — видеозапись. Естественно, со скрытой камеры… Зефир, конечно, будет возмущаться. Подумает, что я капризничаю. Сколько лет работаю с ним, а до его заплывших жиром мозгов все никак не дойдет, что у меня — свои методы. Ничего. Перебьется. Может, и пожалеет, что связался со мной, но интересы дела — превыше всего…
Но все это — фон длиной в две миллисекунды, по окончании которого я, неожиданно для себя самого, изрекаю:
— Не секрет. Я — Программист.
Она окидывает меня быстрым («птичьим»!) взглядом, в котором сквозит легкое удивление. Наверное, потому, что при мне нет ни ноутбука, ни прочих «дивайсов».
А если серьезно, я ведь в самом деле должен был представиться ей иначе. Кинорежиссером, например. Или актером — из еще не знаменитых, но подающих большие надежды. Для формирования у собеседницы хотя бы мимолетного интереса к своей особе с первых минут спонтанного знакомства.
Черт знает, что на меня вдруг нашло!..
— И что же вы программируете? — вежливо уточняет она, и голос ее уже балансирует на грани равнодушия, предвещающего быстрое расставание.
Еще пара стандартных реплик — и я ее потеряю.
А может, рискнуть и сыграть в открытую? Неужели тебе не надоело притворяться? Попробуй хоть разок нанести удар не в спину, а в лицо! Прямо вот в эти, доверчиво распахнутые серые глаза. Или ты боишься, что в решающий момент у тебя дрогнет сердце?
Вот блин! Сердце… Неужели у такого монстра, как я, может быть сердце, способное ощущать слабые уколы совести?
— Не что, а — кого… Так будет точнее, — вслух говорю я.
— Как это? — простодушно удивляется она, и ресницы взлетают к бровям. Теперь Синичка явно забыла о подстерегающих ее опасностях. — Я не поняла…
— Дело в том, что я программирую людей.
Первая книжка по НЛП попала мне в руки, когда я еще учился в школе. На обложке значился псевдоним какого-то шарлатана, выдававшего свой опус за гениальное открытие. Брошюрка была изготовлена самиздатовским способом. Некоторые слова были смазаны, и тогда текст приходилось додумывать. Трудно представить, сколько времени я затратил на эту дрянную книжонку! Почти как те ученые, которые когда-то пытались расшифровать древнеегипетские иероглифы.
Зато в итоге я запомнил сей ненаучный труд почти дословно. Любой текст можно вызубрить, как «Отче наш», если прочесть его сотню раз.
Главное, что я почерпнул из откровений Спиридона Унгуса, доктора неведомых мне тогда парапсихологических наук: любого человека можно запрограммировать, как робота, на совершение определенного поступка. Или ввести его в то или иное ИСС — измененное состояние сознания. Причем без помощи наркотиков, химических препаратов, гипноза и прочей дребедени. И не за длительный срок, как это практикуется, например, при педагогическо-воспитательных потугах, а быстро и эффективно. Практически мгновенно. И при минимальном внешнем воздействии «программиста».
А средство, которое предлагал автор книги, было настолько невероятным и простым, что оставалось лишь удивляться, почему это никому не приходило в голову на протяжении многих тысячелетий.
Слово — вот что было инструментом программирования людей. И не какое-нибудь суперзаклинание вроде сказочного «Эники-беники». Оно могло быть самым обычным — из тех слов, что люди слышат и произносят ежедневно, не придавая им особого значения.
Довод, который приводил доктор Унгус в подтверждение своей правоты, убивал наповал своей простотой и неотразимостью. Ну да, а как же иначе? Ведь сам Господь активно пользовался вербальным программированием при сотворении мира! Помните? «В начале было Слово»…
Нужно ли говорить, как подействовали подобные бредни на мальчишку, который еще не был испорчен школьным образованием настолько, чтобы перестать верить в чудеса?
И я заразился этой глупой, безнадежной, но такой притягательной верой в возможность подчинить любого человека своей воле. Я с упоением предавался несбыточным мечтам о том, как буду мгновенно усмирять любых негодяев, влюблять в себя самых неприступных красавиц (типа Зинки Григорьевой из восьмого «бэ») и управлять огромными массами людей.
Я воображал: наступит время, и для меня не будет ни преград, ни законов, ни проблем — ведь я стану поистине всемогущим. Как Бог. Заветное Слово сделает меня знаменитым, богатым и счастливым.
Нет-нет, я никогда не причиню людям зла, наивно думал я бессонными ночами. Свою способность я буду применять во благо не только себе (о себе я все-таки не забывал), но и другим людям. Всему человечеству — как Бэтман и прочие киношные супермены!.. Я сделаю так, что на свете не будет несчастных и бедных, больных и обиженных! Я отниму у зажравшихся толстосумов богатства и раздам их нищим и голодным! Я заставлю сильных не обижать слабых! Я не допущу войн и покончу с преступностью!..
Однако вскоре возникла одна небольшая проблема.
На уровне целеполагания всё было прекрасно и замечательно. Но стоило Унгусу (и всем прочим теоретикам нейролингвопрограммирования, книги которых я проглатывал в последующие годы) перейти к методике подчинения окружающих, как текст становился туманным и невнятным, словно бормотание дебила. Вместо четких, конкретных рекомендаций целыми километрами излагалась примитивная белиберда. Что-то вроде советов психотерапевтов, как бросить курить.
Наконец, я с горечью понял: все отцы-основатели НЛП несут околесицу. Разница между ними заключалась лишь в степени наукообразия и в умении пудрить мозги читателю.
НЛП стала превращаться в моих глазах в пустышку. В лже-науку, подобную астрологии, гаданию на картах и черно-белой магии.
Я разочаровался в Унгусе и его последователях.
Тем не менее, детские мечты продолжали морочить мою упрямую башку вплоть до окончания школы. Иначе как объяснить тот факт, что я поступил на психологический факультет? Кроме того, стало ясно: если словесное программирование возможно, то, чтобы овладеть им, чтения сомнительных книжонок недостаточно.
Для начала следовало изучить всё, что было открыто в этой области человечеством до меня.
И я с головой окунулся в штудирование великих и гениальных. Фрейд, Павлов, Выготский и прочие классики психологии делились со мной своими теориями и гипотезами относительно устройства психики человека.
Не пренебрегал я и «практическими занятиями». Регулярно посещал шоу различных «публичных психотерапевтов». Прикидывался смертельно больным, чтобы получить консультацию «магов» и «целителей».
Но секрет Слова по-прежнему был скрыт от меня за семью замками.
Самое удивительное — за все это время я никому не проговорился о своих тайных изысканиях. Во-первых, я с детства был замкнутым, и мне удалось не завести друзей, которым следует доверять все свои тайны.
А во-вторых, я боялся, что любой, кому я расскажу про «программирование людей», просто-напросто высмеет меня или примет за ненормального.
Тем более, что для этого были все основания.
Я перепробовал на своих знакомых кучу формул и заклинаний — отчасти позаимствованных мною у других, отчасти придуманных мной самим. Они были разной направленности, эти неуклюжие попытки управления чужим поведением. Никаких сногсшибательных результатов я, собственно, и не добивался, полагая, что в этом деле, как и в любом другом, начинать надо с мелочей и постепенно развивать успех.
Мой метод основывался на простом допущении. Чтобы управлять людьми, необходимо ввести их в определенное психологическое состояние. Рассмешить или заставить плакать. Вызвать легкую грусть или радость. Породить в их душе неприязнь к кому-нибудь — в том числе, и к самому себе.
На следующем этапе надо научиться усиливать эти состояния, доведя их до максимума. Улыбка должна перейти в гомерический хохот, грусть следует превратить в истерику, а неприязнь надо развить до исступленной ненависти. Когда «объект» достигнет апогея психосостояния, задача «программиста» будет сводиться лишь к тому, чтобы подтолкнуть его в нужном направлении — и тогда он будет твоим игрушкой, марионеткой, рабом…
Поначалу было легко. Вызвать даже у незнакомого человека на лице улыбку не так уж сложно. Для этого порой и никаких слов не надо. Достаточно скорчить смешную гримасу или поведать незамысловатый анекдот.
Немного труднее обстояло дело со слезами. Особенно если объект эксперимента был мужского пола. И не родившийся под знаком Рыбы интеллигент, над которым издеваются все кому не лень, а грубый мужик с огрубевшими от лома и лопаты ручищами, плакавший в последний раз лишь в момент своего появления на свет. Расскажи такому какую-нибудь душераздирающую историю — а он лишь недоверчиво усмехнется и, максимум, ругнется трехэтажно.
А попробуйте внушить соседке по коммуналке Екатерине Ивановне, до самой пенсии проработавшей уборщицей в райкоме партии и посему ставшей убежденной коммунисткой, что на ближайших выборах она должна проголосовать за кандидата от своих идейных врагов!..
Между тем, увлекшись практической отработкой своей идеи, я безнадежно запустил учебу (впрочем, к тому времени психологическая наука перестала меня интересовать, поскольку я видел в ней лишь стремление маскировать умными словесами полное отсутствие практической пользы) и на очередной экзаменационной сессии был с позором изгнан из альма-матер.
В следующие три года я поменял множество мест работы. Кем я только ни побывал!.. Иногда меня спасала справка о неполном высшем образовании, великодушно выданная на прощание в деканатом, и тогда я устраивался в очередную «фирму» — чаще всего, рекламную или промоутерскую — откуда либо уходил сам, либо меня вышибали с треском. «За полную профнепригодность»…
Это была какая-то даже не черная, а мутно-грязная полоса в моей жизни. Я научился пить не закусывая и не пьянея с кем попало и где попало, я познал все так называемые прелести современной жизни, я опустился на самое дно общества и привык к мысли о том, что у меня никогда ничего не будет — ни денег, ни счастья, ни власти над людьми.
Наверное, так я и сгинул бы окончательно, раздавленный тяжким крестом искателя чуда, если бы однажды не случилось нечто такое, что заставило меня забыть о всех неудачах и вновь вернуться к своей давней затее.
Мне казалось, что Синичка мне не поверит, приняв мои слова за тупую шутку или попытку ее заинтересовать (собственно говоря, так оно и было), но вместо того, чтобы сказать что-нибудь вроде: «Это не смешно» или «Вы сами-то себе верите?», она вдруг взмахивает своими пушистыми ресницами и на полном серьезе осведомляется:
— Для чего?
— В смысле? — не понимаю я.
— Вы только что заявили, что программируете людей, — поясняет она. — Вот мне и интересно знать, для
А она не так проста, как я думал. Хотя вовсе не похожа на интеллектуалку. Можно подумать, что она меня старше лет на десять, а не наоборот.
Ну и что теперь? Выложить ей всю правду о себе? Или начать отшучиваться, притворяться дураком и врать, врать, врать?.. Боже, какой я идиот: сам себя загнал в тупик!
— Послушайте, — фальшиво-бодрым тоном воскликаю я, — а не пойти ли нам искупаться? А то ведь поджаримся на этом солнце, как два бифштекса!.. В конце концов, на пляже люди обычно купаются и отдыхают, а не ведут умные беседы!..
Она на секунду задерживает на мне свой странный взгляд, а потом отворачивается. Словно ее внезапно заинтересовало, как неподалеку компания исключительно мускулистых парней играет в волейбол.
— Извините, но я не могу, — роняет она, не поворачивая головы. — Конечно, вы-то идите, купайтесь, а я… Я лучше посижу здесь.
— Но почему? Обещаю: исключительно для вас вода будет великолепная!
— Я знаю, — доверчиво улыбаясь, сообщает она. — Только я… Мне нельзя…
— Что: не взяли с собой купальник? — все тем же дурацки-развязным тоном спрашиваю я.
— Нет-нет, — качает она головой. — Дело не в купальнике…
— А что же тогда? Не умеете плавать?
— Да нет, умею. Точнее — умела. Раньше… давным-давно… А теперь мне остается только сидеть на берегу и смотреть, как купаются другие.
— Но почему?
Она не удивляется моей настырности. И не возмущается той беспардонностью, с которой я влезаю в ее жизнь, как клещ в тело жертвы, чтобы сосать из нее кровь.
Она просто быстро поднимает широкую штанину своих кремовых брюк почти до бедра и тут же опускает ее.
Десять миллисекунд, не больше.
Но мне их хватает, чтобы испытать глубокий эстетический шок. Ее нога почти по всей длине изъедена жуткими шрамами — по-моему, еще не до конца зажившими. Это не та женская ножка, которую следовало бы демонстрировать на подиуме. Скорее, это конечность скелета, слегка прикрытая плотью и желто-багровой кожей. Палка, изъеденная древесными червями. Ходуля. Инструмент для ходьбы.
Странно. Зефир мне про это ничего не говорил. Хотя о специфике клиентов меня следует информировать.
— Простите, — искренне говорю я, — но я не знал…
— О, ничего-ничего, — откликается Синичка, изо всех сил стараясь улыбнуться. — Только не жалейте меня, ладно?
— И в мыслях не было, — подхватываю я. — И вообще, я не понял, с чего это вдруг вы решили доказать мне, что у вас на ногах не растет шерсть…
Она, наконец, опять улыбается.
— А вы — ничего, — констатирует она. — Хотя — извините, конечно, — но я поначалу приняла вас за очередного киллера…
Однажды вечером я возвращался домой в состоянии полного отупения. В то время я подрабатывал в качестве так называемой «ходячей рекламы». Наверное, многие видели возле различных торговых или увеселительных заведений человека, представляющего собой подобие двустороннего бутерброда, в котором роль ветчины или колбасы выполняют фанерные плакаты с хвалебными лозунгами в адрес заказчика.
Работа эта мне была по душе тем, что давала возможность днями напролет практиковаться в умении влиять на совершенно незнакомых людей — без особых успехов, впрочем.
В то же время это был изматывающий, тяжелый труд. Восемь часов на ногах при любой погоде. К концу дня ноги превращаются в чугунные тумбы, которые ты едва передвигаешь, все тело разламывается на куски, во рту стоит полынная горечь от множества выкуренных сигарет и вообще чувствуешь себя полным дерьмом, поскольку, по большому счету, ты занимаешься делом, которое никому на свете не нужно.
На скудные гроши, которые я получал от этих упражнений в неспортивной ходьбе, мне удалось снять комнату в старом районе, где здания напоминали безнадежно больных, на которых махнули рукой врачи.
Однако в том измочаленном состоянии, в котором я находился в тот вечер, мне хотелось лишь одного — быстрее добраться до дома, наскоро перекусить и рухнуть в постель.
Естественно, любое препятствие на своем пути я рассматривал как покушение на мое законное право на отдых. И когда в полутемном подъезде меня остановил тип неопределенного возраста с сакральной просьбой ссудить ему взаймы энную сумму, которая ему позарез необходима именно сейчас, поскольку у него сегодня день рождения и вот-вот придут гости, а на адекватное угощение их не хватает финансов, то я мысленно возвел очи горе и пробормотал: «О, Господи, ну почему именно я попался этому алкашу?!»…
Денег у меня и вправду в тот момент не было, и, сообщив это своему собеседнику, я собирался двинуться дальше по лестнице, но не тут-то было. Мужик оказался на редкость настойчивым и велеречивым. Вцепившись в мой рукав и щедро обдавая меня застарелым перегаром, он принялся мне втолковывать, что, хотя насчет дня рождения он соврал, но без бутылки он сегодня никак не сможет выжить и, таким образом, я — его единственная надежда и спасение.
Между нами завязался странный диалог, напоминавший отрывок из пьес гения театра абсурда Эжена Ионеску, когда каждый из собеседников изъясняется вполне нормальными фразами, но в целом создается впечатление, что разговор происходит между пациентами психлечебницы.
Когда свет от чудом уцелевшей лампочки упал на лицо моего партнера по общению, я узнал его. Он жил в соседнем подъезде и относился к категории людей, безнадежно потерянных для человечества. Обычная житейская история: медленное спивание в компании таких же горемык, постепенная утрата родных и близких, друзей и человеческого облика. Кажется, этого типа звали Эдик. И, кажется, пить он начал из-за какой-то семейной драмы. Обо всем остальном, связанном с Эдиком, память моя умалчивала.
Наконец, мне надоело отбиваться от алкаша, и я повернулся, чтобы уйти.
Тут-то это и произошло.
Нет-нет, он не ударил меня и не плюнул вслед.
Он только сказал мне в спину с такой искренней горечью и такой внезапной ненавистью, что меня проняло до глубины души:
— Эх, ты! Я-то думал, что ты — человек! А ты, оказывается, — жаба болотная!
Поделиться книгой: