Помоги проекту - поделись книгой:
И его могла уже разыскивать полиция по меньшей мере всей Киевской губернии.
Хотя препятствий для выезда за границу не возникло, неизвестно, что, когда и кому придет в голову. Объявить кого-то государственным преступником и отдать приказ принять меры для розыска и ареста — раз плюнуть. Правда, в масштабах полиции и жандармерии всей необъятной Российской империи персона Кошевого выглядела слишком мелкой, чтобы разыскивать его по всей стране. По крайней мере, самому Климу хотелось, чтобы так было.
Путешествовал киевский адвокат вторым классом, заплатив за билет в желтый вагон[10] двенадцать рублей пятьдесят копеек. В его положении это были бешеные деньги. Даже хотел сэкономить, поехать третьим, за восемь шестьдесят. В последний момент передумал. И пока колебался, места разобрали — сразу несколько выкупила ортодоксальная еврейская семья. Клим опасался шума, от которого наутро голова будет гудеть. Но получилось наоборот. Дети, двое пейсатых мальчиков с разницей примерно в пару лет, и девочка помладше, сидели тихо, а когда поезд оставил позади Фастов, мама начала укладывать их спать. Мужчины, старший и младший, судя по всему — тесть и зять, разговаривали в коридоре тихо.
Из любопытства нашорошив уши, Кошевой разочарованно вздохнул: разговаривали на идиш, которого он не понимал. А хотелось знать, с какой целью путешествует эта семья. Вполне возможно, старший решал в Киеве разные хозяйственные вопросы. Впрочем, это предположение Клим сразу отверг — в таком случае мужчины не обременяли бы себя женщиной с тремя детьми. Скорее всего, семья перебиралась на Запад, потому что дела в Киеве становились для них все хуже. Большого багажа пассажиры при себе не имели, что косвенно подтвердило именно такую версию: недвижимое имущество распродали, остальной скарб отправили вслед за собой отдельным грузом.
Время от времени евреи бросали в его сторону подозрительные взгляды. Вряд ли чувствовали со стороны своего соседи опасность. Наверное, им было в его присутствии не слишком уютно.
Поэтому Кошевой решил оставить их хотя бы на немного, поднялся и прогулялся до вагона-ресторана.
Там тоже не нашел покоя.
Во-первых, не было желания и возможности тратиться на ужин. Сидеть же просто так не собирался, да и не принято. Во-вторых, его нерешительность неправильно оценила компания ровесников, когда пригласила к своей компании.
Похоже, они засели тут давно. От поднятого ими шума качался весь вагон — так, по крайней мере, Климу показалось. Кроме них, в углу за столиком пристроился интеллигентного вида господин с бородкой, в пенсне и тужурке инженера. Примостивши рядом на столе фуражку и положив на скатерть локти, он жарким шепотом убеждал в чем-то даму моложе себя вдвое. Хоть и была одета, как киевская мещанка, выглядела особою иного, высшего статуса. С инженером не говорила, больше слушала, иногда бросала в ответ несколько фраз, чем собеседника совсем не успокаивала и не радовала. Заводился все больше и, поглядывая на компанию, понижал голос, сильнее втягивая голову в плечи.
Кроме них, в ресторане сидел еще один посетитель. Толстенький лысоватый дядечка, чем-то похож на университетского доцента, хлебал чай, грыз бублики и читал газеты. Одну, уже прочитанную, или на очереди, подложил под левый локоть, прижав к поверхности столика. Кошевой скользнул взглядом, увидел часть названия, понял — «Русское слово»[11]. Другую, в которую «доцент» углубился, Клим также узнал — «Киевские губернские ведомости»[12]. Шумная троица явно мешала, потому что дядечка время от времени зыркал поверх газетного листа, супил густые брови, потом молча делал глоток чая, откусывал бублик и снова погружался в чтение. Местный официант наверняка изучил поведение «доцента» — только тот допивал стакан, как ему уже подносили следующий, забирая спустошенный.
Сперва Клим не собирался задерживаться тут. Но один из группы позвал к себе. Решил — ему просто не находилось места. Поэтому широким жестом пригласили присоединиться, поставили рюмку и громко, хором, заказали еще графин водки. Кошевой выпил и закусил поджаренной ветчиной, хоть перед отъездом подпитался дома. Но решил отныне и дальше не отказываться: поезд вез в неизвестность, когда следующий раз удастся перекусить-неизвестно.
Новые товарищи знакомились, называли себя, но Клим не задержал в памяти ни одного имени. Знал — с молодыми купчиками ему точно не по дороге. Не из-за пренебрежения, наоборот — среди его клиентов преимущественно были помещики и промышленники среднего звена. Буквально, цель их путешествия была разной. Кошевой — вынужденный эмигрант, по сути — сбежавший из родного города, чего, конечно же, не сказал, ограничившись общим «по деловым вопросам». Товарищество — на воды. Сначала в Трускавец, потому что наслушались про новый европейский курорт[13], и там уже ждут отправленные заранее их пассии. Далее — в Баден-Баден, для сравнения. Один из компании оказался сыном какого-то «спиртового короля» из-под Полтавы, киевские друзья вытащили его с собой и время от времени называли галушкой. Может, тот и обижался, но старательно делал вид, что ему нравится.
Когда троица стала допытываться, по каким таким делам новый товарищ едет во Львов и не готов ли он плюнуть на все и поехать с ними, чтобы увидеть немного мира и познакомиться, если повезет, с хорошей девицей, Клим понял — пора. Извинился, выпил на посошок, сослался на головную боль и быстренько убрался прочь. Не волновало, что о нем подумают купчики и думают ли вообще.
Кроме него, вагон-ресторан не покинул никто из тех, кто сидел там раньше.
Рано утром, когда поезд остановился в Волочиске и пассажиры на границе начали показывать паспорта для проверки, Кошевой что было сил старался держаться спокойно и уверенно. Даже заставил себя улыбнуться пограничному офицеру. Тот взглянул на него, пожал плечами, взял паспорт, полистал и вернул. Вдруг, заметив что-то краем глаза, резко повернулся к окну, не выпуская документа из рук. Взглянув туда же, Клим увидел: старший офицер-пограничник и двое жандармских унтеров в форме зажали на перроне в клещи вчерашнего инженера. Тот был без фуражки, растрепанный, размахивал руками и что-то рьяно доказывал им.
Тут в поле зрения появился, будто ожившая журнальная картинка, жандармский офицер, за ним семенил кругленький «доцент», с тростью и в круглой шляпе. Он нес фанерный чемоданчик, обтянутый штучной кожей, и бросил ношу просто под ноги инженеру. От удара замок раскрылся, изнутри высыпались какие-то стянутые шпагатом книжечки, но разглядеть Клим не успел — группа на перроне дружно сдвинулась, заслонив подозрительный багаж. Кругленький показал рукой влево, офицер подал знак. Один из унтеров заспешил в том направлении, «доцент» покатился за ним. Жандарм же начал что-то выговаривать инженеру.
Увидев, что Кошевого события заинтересовали, офицер пожал плечами, буркнув:
— Пропагандисты. На этой неделе уже третьих снимаем.
Клим решил не вступать в опасные разговоры. А офицер — не вести их дальше. Больше не сказал ничего, кроме традиционного в подобных случаях пожелания счастливой дороги. Да и то выжал из себя: подданные Его Императорского Величества, государевы слуги, никогда не отличались чрезмерной вежливостью и дружелюбием.
Клим, который ранее никогда не пересекал западной границы, пришел к выводу: им тут дано специальное указание сохранять кислые лица. Ограниченный словарный запас, вероятно, определен высочайшим велением. Их перечень может быть написан в каком-то официальной бумаге. Его закрепили гербовой печатью. Вот они и здороваются, говорят «пожалуйста», благодарят и чего-то там желают, потому что есть на то соответствующее распоряжение. Когда поезд наконец тронулся и переехал через Збруч, Кошевой настолько увлекся своей версией, что сам поверил — все так и есть.
Дождался, когда мимо окна его вагона пронесется другой,
И еще одно — прощался не с Россией.
Родную Киевскую губернию не считал той страной, из которой более полувека назад отправился в ссылку русский поэт.
Знал: там, куда ведут железнодорожные рельсы, нынешнюю российскую провинцию называют Великой Украиной.
Таможенники с австрийской стороны оказались не то чтобы приветливее, но все равно — другими.
Черноволосый, на вид — венгерский, офицер выглядел похожим на своего российского коллегу, старшего дядю, вспотевшего и пузатого. Отдал честь, взял паспорт, сверил фото, и Кошевой совсем не удивился его реакции, когда их взгляды встретились. Однако там, где Клим мог нарваться на непонимание или грубость от государева слуги, императорский подданный просто поднял брови. Очевидно, не знал, как правильно реагировать на увиденное. Тогда принял единственно верное для себя решение: пропустил гримасу пассажира мимо внимания, вернул документы, снова козырнул и занялся другими.
Кошевой по приобретенной недавно привычке коснулся щепотью пальцев края правого глаза, словно так можно было все успокоить. В очередной раз вспомнив, как жандарма, который выпускал его, это почему-то изрядно разозлило. Решил — вчерашний арестант обнаглел совсем. Кривляется, издевается, назад захотел. Обложил матом, еще и вознамерился припечатать кулаком между глаз, но вовремя вмешался агент в штатском. Имел достаточно полномочий, чтобы даже без формы обуздать праведный жандармский гнев. Правда, потом сам не сдержался, посмеялся. Сказал — Клим облегчил работу полиции. Почему? Потому что раньше в карточке писали — особых примет нет. Отныне же она есть.
Надолго.
Если не навсегда.
Углубившись в свои мысли, Кошевой не заметил, как поезд тронулся наконец со станции Подволочиск. А через некоторое время ступил на перрон, сжимая в руке небольшой саквояж — все свое богатство на сегодняшний день. Там маленькое фото родителей, забранное в рамку под стекло и бережно замотанное в запасную сорочку, жилетка, модный галстук, пара белья, очки в тонкой оправе — тогда, когда приходилось много писать и читать, надевал, щадя глаза, карманный несессер, где держал маникюрные ножницы, щеточку для усов и другие нужные мелочи. Еще, на самом дне — несколько авантюрных романов, французских и английских. Книжечки не очень грубые, удобные для путников. Клим имел к ним тягу с детства, не оставил в юношестве, сохранил до сих пор. Кошелек и паспорт держал при себе. Документ глубоко прятал во внутреннем кармане, деньги — в кармане брюк. Как туда кто полезет, не почувствовать нельзя.
Заботиться же было о чем: катеринка, сто царских рублей, была сейчас единственным капиталом Клима Кошевого.
Постояв на месте и осмотревшись вокруг, молодой человек перебросил саквояж из правой руки в левую и уверенно прошел к выходу на привокзальную площадь. Там остановился на мостовой, взглянул на величественное, нарядное, помпезное сооружение, которым явилось его глазам вокзальное здание. Тут же вспомнил киевский, старый, деревянный, еще и обреченный приказом генерал-губернатора на снос. Контраст действительно выглядел огромным, и Клим впервые вообразил себя не просто в другом городе или другом государстве — бери больше, в другом мире.
Рассматривать здание можно было бесконечно. Поняв это, Кошевой решительно развернулся и зашагал вперед, пересекая площадь наискосок. Пройдя немалое расстояние и взглянув налево, увидел здание, частично прикрытое строительными лесами. Прищурившись, чтобы лучше видеть, Клим понял: это тут строят католический храм, причем довольно давно.
Вид храма напомнил, что люди тут исповедуют преимущественно католическую веру. Сам Кошевой к религии относился нейтрально. Родители, конечно, ходили в церковь, сам он тоже придерживался православных традиций, но при этом не имел того щемления в сердце, которое наверняка должно определять верующего человека. Он слышал и читал, что католики имеют иные отношения с церковью и верой, чем православные. Но при этом также знал и чувствовал: в провинциях Российской империи также иначе относятся к вере, чем в Великороссии.
По крайней мере, еврейские погромы проводили деятели из Киевского отделения «Союза Михаила Архангела», называя себя борцами за господство истинной веры. Зато украинские верующие в похожих акциях замечены не были. Поэтому православная вера, которую исповедовали русские, позволяла им ради ее утверждения громить еврейские улицы и кварталы, тогда как Бог, которому молились в храмах украинцы или, как чаще их называли, малороссы, на сомнительные подвиги ради веры не благословлял.
Рассуждая так, не столько намерение поменять не только место жительства, но и церковную конфессию, сколько для того, чтобы чем-то занять голову, Клим дошел до места, где останавливался трамвай. Остановка обозначалась столбом, на котором он увидел две буквы — «D» и «Н»[15]. Пока размышлял, что они означают и доедет ли отсюда туда, куда надо, появился и сам трамвай. Как только он остановился и дверь открылась, Кошевой вдруг передумал садиться. Отступил назад, дождался, пока вагон развернется на рельсах и поедет, звеня, назад.
Проводив трамвай взглядом и приняв, как ему самому показалось, важное решение, прибывший отправился на противоположную сторону площади, где толпились коляски извозчиков.
Глава вторая
Другой мир
— Ехать, пане? — спросил[16] ближайший к нему.
— Поедем. Для чего же ты тут стоишь.
Теперь извозчик развернулся к Кошевому полностью, при этом едва не скользнув с козел. Клим смог разглядеть своего первого львовского знакомого получше. Невысокий, крепкий, с узким лицом, усы лихо подкручены вверх. Одет он был не так, как его киевские коллеги: светлая сорочка, жилетка, чьи пуговицы плохо сходились на животе, черные брюки в дудочку, пыльные остроносые ботинки. Указательный палец подбил вверх круглую, похожую на небольшую котелок черную шляпу с узкими круглыми полями.
— Из Великой Украины, по произношению слышу, — сказал уверенно и сразу спросил, дернув острым, заросшим вчерашней щетиной подбородком: — Чего же вы, пане?
Клим сделал вид, что не понял, снова коснулся кончиком пальца края глаза, переспросил:
— Что — «чего»?
— Вот, — любопытный извозчик повторил за Кошевым.
— Не твое дело, — ответил грубовато, совсем не боясь выглядеть невежливым в глазах извозчика. — Мы ехать будем или кривляться?
Извозчик хмыкнул, широким жестом пригласил пассажира садиться в коляску. Когда тот устроился, спросил, не спеша поворачиваться спиной:
— Куда пана везти? — И снова не сдержался: — Это же вы с киевского, так?
— Угадал, — ответил Клим сухо.
— А я, пане, не цыганка, чтобы вам тут гадать.
В голосе кучера теперь зазвучали вызывающие нотки, из чего Клим сделал вывод: львовские извозчики от киевских мало чем отличаются. Тоже не слишком обращают внимания на чины. Хотя сам он в Киеве не имел такого большого чина, чтобы перед ним ломали картузы городские «ваньки»[17]. Решил промолчать, заводиться с первым попавшимся не собирался.
Но новый знакомый не унимался:
— Знаете, шановний, сколько Захар Гнатишин тут работает? Ей-богу, еще трамваи, гром их побей, не ходили! Вот эта красота была только в задумках, — бесцеремонно ткнул в сторону вокзального здания. — Ее же у меня на глазах возводили!
— Захар Гнатишин — это ты, как я понимаю?
— Рекомендую! — Извозчик шутовато преподнес "казанка". — Так вот, шановний, я тут, на этом месте, стою столько, сколько не всякий человек в наше время проживет. Или я не знаю, когда, откуда и какие поезда приходят во Львов ежедневно? Немецкий с этим всем изучил, пассажиров привлекать. Как вы думали? Приехал человек, скажем, из Вены. Слышит знакомую речь. Конечно, пойдет ко мне пассажиром. Без этого никак, шановний. Так куда изволите ехать? По делам тут? Тогда надо в отель. Очень советую «Жорж»[18], довезу с ветерком. Моргнуть не успеете, как там будем.
— Издеваешься? А ну, как я пересяду?
— Да никуда вы не пересядете, — отмахнулся Захар. — Сейчас моя очередь везти. У нас тут такой порядок. Договорились не отбивать пассажиров друг у друга. Раньше такого не водилось за нашим братом. Как пустили трамвай, пришлось объединяться.
— Почему?
— Конкуренция, знаете такое слово? Пожилые люди, особенно женщины, этот трамвай сразу невзлюбили. Был случай, в газетах даже писали, когда одна почтенная дама повернулась к нему спиной и показала, что даже в батярской компании вслух не скажешь. А уж как здешние батяры за языком не следят, то должны знать! Но те, кто моложе, говорят — это прогресс! — Захар многозначительно поднес пальца вверх. — Поэтому трамвайщики у нас пассажиров таки отбирают. Договариваться надо — не драться, как раньше, не отпугивать клиентов. Вежливо стоять и ждать свою очередь.
— И я не могу пересесть?
Извозчик покачал головой.
— Никто вперед меня с места не двинется. Так как, до «Жоржа»? Или лучше другой отель, того же уровня, потому что в "Жорже " сейчас неуютно. Что-то там достраивают.
В животе Кошевого предательски забурчало.
— Вижу, ты тут все знаешь, — начал издалека. — На самом деле просто сейчас отель мне не нужен. Приехал в гости к давнему приятелю. Живет он на улице Лычаковской, это далеко отсюда?
— Не так уж. Думаю себе, вам, пане, Нижний Лычаков надо.
— Есть разница?
— И то большая. Нижний — то уважаемые люди живут, там сейчас много доходных домов для обеспеченных человек. Верхний — то нечто совершенно особенное. Батяр на батяре, еще и батяром погоняет. Это же надо, послал Бог соседство шановному панству.
— Ты уже не раз их вспоминаешь. Кто такие? Разбойники, бандиты, воры?
— Где там! Как встретите батяра — не говорите ему такого. Иначе враг на всю жизнь. Дебоширы, авантюристы, так у нас говорят. Ну, самое большое преступление, на которое способны, — кошелек потянуть у зеваки. Или часы золотые. Или прекрасные кожаные перчатки. С настоящими ворами и страшными головорезами, которых на Клепарове[19] полно, лычаковские батяры не дружат. Только шановному панству от того не легче. Батяр… что вам сказать, батяр он и есть батяр. Сами увидите. Так на Лычаковскую вам? Номер какой, знаете?
— Девятый. — Адрес, указанный в письме, Кошевой заучил наизусть. — Только надо перед тем еще одно дело сделать, пане Гнатишин.
— О! Раз пассажиры панькаются — это что-то важное. Говорите уже. Без криминала?
— Без, — успокоил его Клим. — В любом случае, я так думаю, что нет. Дело такое — денег не имею.
Извозчик присвистнул, снова подбил шляпу пальцем кверху.
— Тю! А чего же вы садитесь ехать, коли нечем платить? Пешком прогуляйтесь, прошу пана! Погода аж какая файная.
— Ты не совсем верно понял, — хмыкнул Кошевой. — Платить есть чем. Обижен не будешь. Хотел сказать, не имею крон. Зато сто рублей есть, катеринка, вот.
Для наглядности, в подтверждение своих слов, Клим вытащил из кармана тощее портмоне, выудил оттуда и показал свое богатство — банкноту с портретом императрицы Екатерины Второй, на которую смотрел античный воин с мечом в правой руке, преданно приложив левую руку к сердцу.
— У нас такие не ходят.
— Знаю. Крон и крейцеров здешних не раздобыл. Поменять надо. Может, отвезешь в ближайший банк? Там и рассчитаемся.
Извозчик почесал затылок.
— Если да… можно и в банк, если хотите. Однако, как по мне, вам лучше на Нижние Валы[20].
— Это куда? Далеко?
— Во Львове все недалеко. Менялы там собираются, на бульваре. «Черная биржа», знаете.
— Там стоит считать?
— Да где! Наоборот, с ними проще договориться. Не надо показывать документы. И меняют так, как лучше всего. По более выгодному курсу, чем банк дает.
— Не обмахлюют?
— Что? А — нет, со мной нет. Хотя вообще такое у нас водится. Батяров на бульваре также не бывает. От тех всего можно ожидать. Но я часто до менял пассажиров вожу, некоторых знаю. Чего там — кого: сведу вас с Юзьом, — сказав так, для чего-то добавил: — Паном Юзефом.
— Пан, не пан, Юзеф, Юзьо — все равно. Чтобы деньги поменял. Вот тогда уже на Лычаковскую поедем, под девятый номер. Годится?
— Едем уже! Скакайте в дорожку!
Кошевой послушно примостился на пассажирском месте.
Захар же, развернувшись на козлах, подхватил вожжи, поцокав губами, легонько ударил коня по упитанным и хорошо вычищенным бокам.
Заклацали подковы по брусчаткей.
Двинулись.
Все вокруг и правда производило на Клима Кошевого впечатление другого мира.
Дрожка катилась неспешно. Извозчик не спешил, потому что того не требовал пассажир. Сначала ехали вдоль трамвайной колеи, и Захар, не поворачиваясь, говоря громко, поведал: до недавнего времени вагоны тоже тянулись лошадьми. Только в прошлом году их начали переделывать на электрические, потому что городская власть захотела, чтобы было, как в Вене. Тянулось это до сих пор. Частично трамваи еще двигались конской упряжью, но чем дальше, тем чаще випрягали. Новые линии, которые прокладывались сейчас в зажиточные районы, уже с самого начала питались электрическим током. И похоже, это почтение не прекратится.
— Чему почтение? — спросил Клим, подавшись вперед, чтобы извозчик лучше слышал, и возвысил голос.
— Да не кричите вы! — отмахнулся Захар, дальше глядя перед собой, и сбоку могло сложиться впечатление — говорит сам с собой или беседует с широким и округлым конским задом. — Чего вопить на весь королевский город? Я все слышу.
Поделиться книгой: