Помоги проекту - поделись книгой:
— Я ничего не сделал!
— Быстро выворачивай, курвий сын!
Нечего делать. Вывернул.
— И что тут можно прочитать, пане комиссар? У вас почерк как у аптекаря, я вам это уже говорил?
Томаш Понятовский еще раз пробежал глазами исписанный лист, легонько дернул себя за правый, блестящий от брильянтина ус, поглядел на того, кто принес документ.
Напротив стола директора департамента криминальной полиции Львова стоял человек лет под сорок. Его, криминального комиссара Марека Вихуру, отличал не угрожающий рост, а прежде всего цвет лица. Оно будто пылало, будучи нездорово красным и добавляя сыщику зловещести, так нужной для угрозы убийцам и насильникам. Цвет лица комиссара делал его похожим на всех без исключения мужчин, которые либо постоянно пьяны, либо в лучшем случае все время живут в состоянии ужасного похмелья. Поэтому пьяному, а тем более — хмельному под горячую руку лучше не попадать. Марека Вихуру это касалось в полной мере. Ему под руку так же лучше не лезть, на пути у него становиться опасно.
Была единственная оговорка.
Среди большинства своих коллег по службе криминальный комиссар славился почти полным безразличием к алкоголю.
Мог себе позволить на каком-то торжественном приеме в департаменте бокал-два шампанского, иногда во время неформальных товарищеских посиделок неспешно выпивал кружку светлого пива, смакуя с жареными немецкими колбасками. Вместе с тем все, кому надо, знали: комиссару Вихуре пить запретил семейный лекарь, к советам которого гроза львовских преступников прислушался. Красный цвет лица человек имел от природы, что-то случилось с сосудами, кровь постоянно приливала к лицу. Когда другие бледнели, Вихура просто становился розовым, в такие моменты выглядел значительно здоровее.
Красное лицо и неразборчивый почерк, который больше напоминал древнее зашифрованное послание, были теми чертами, которые отличали комиссара Вихуру среди других полицейских львовского департамента.
— Почему вы не дали тому панови написать объяснения лично? — бурчал Понятовский.
— Протокол опознания я должен составлять сам, пане директор. Господин Веслав Зингер лишь подтвердил подписью — с его слов записано верно. Золотой брегет, найденный в кармане того батяра, действительно принадлежал убитому адвокату Евгению Сойке.
Воздух просторного кабинета Понятовского всколыхнул едва слышный шорох. Это Магда Богданович, которая устроилась на кресле в углу, сложила веер и легонько стукнула им по раскрытой ладони. За все время, пока комиссар докладывал начальству, молодая вдова не проронила ни слова. Держалась незаметно, будто в стороне от событий. Тем не менее, присутствие в святая святых Клима Кошевого вызвала ряд вопросов, а то и раздражала полицейских чинов больше, чем персона Магды.
— Пусть писарь это перепишет, — распорядился Понятовский, вернув бумагу комиссару. — А уже потом вызовете сюда свидетеля Зингера, пусть заново подпишет. Заодно найдите еще хотя бы трех человек, способных засвидетельствовать то же самое.
— Будет сделано, пане директор, — сдержанно кивнул Вихура. — Но вы…
Магда снова повела веером, теперь уже привлекая к себе внимание мужчин.
— Напомню вам, пане комиссар, — с самого начала все тут договорились считать, что Сойка наложил на себя руки. Если бы полиция не задержала случайно присутствующего тут пана Кошевого, вы бы имели иную картину.
— Пани Магда, мы всегда ценили вашу неравнодушие и настойчивость, — в тоне Понятовского сдерживаемый гнев боролся с холодным уважением. — И в данный момент меня лично, так же, полагаю, как и господина Вихуру, интересует, почему ваш неожиданный протеже, пан Кошевой, с самого начала крутится под ногами у полиции. Случайностью это не назвал бы даже сам пан Богданович в свою бытность, должны согласиться.
Клим переступил с ноги на ногу, откашлявшись. Когда три пары глаз взглянули на него, молвил, старательно подражая местной манере:
— Прошу прощения, шановне панство. Вы можете относиться к моей скромной персоне, как сами хотите. Но если я уже тут, пусть случайно, как говорит пани Магда, очень прошу не обсуждать меня в моем присутствии так, будто меня тут нет. Через голову, как говорится. И потом, — он коротко кивнул в сторону Магды, — я благодарен вам за попытки защитить меня. Только я сам адвокат, осмелюсь напомнить.
— Хорошо, что напомнили, — Понятовский снова подкрутил ус, уже левый. — Если вы знаете законы и дружите с ними, вполне способны меня понять. Вы подданный другого государства. Свод законов царских и императорских наверняка разнятся. Однако все законы мира, да-да, мира, не побоюсь этого слова, совпадают в одном: посторонним нельзя вмешиваться в работу полиции, органов следствия и суда. То, что вы совершили сегодня прямо среди бела дня, все эти погони — недопустимо, пане Кошевой! И совсем не принято! Подобные действа нарушают действующий порядок! Я уже представляю себе заголовки сегодняшних городских газет! «Первые большие уличные гонки во Львове» или что-то подобное, громкое и бессмысленное — как все, о чем пишет большинство прессы! Вы стали героем дня, пане Кошевой! Вы подарили нашему спокойному уютному городу совершенно ненужную сенсацию!
Кошевой взглянул на Магду.
— Не такой уж город и тихий… Судя по некоторым последним событиям. Вот хотя бы убийцу наместника судили совсем недавно…
— Пока в Российской империи не началась та их кровавая революция, у нас было значительно тише! — Понятовский возвысил голос. — Сейчас сюда в эмиграцию выезжают разные смутьяны! У меня нет сейчас времени вступать с вами в пустые дискуссии, пане Кошевой! Ваше упорство помогла полиции выйти на след убийцы или убийц Сойки. И очень хорошо, что все свелось к батярам, а не перешло в ненужную теперь политическую плоскость! Далее делом займется тот, кому надлежит, — комиссар Вихура. А на это время, пане Кошевой, я лично буду ходатайствовать о взятии вас под домашний арест!
Снова под арест.
Это уже который раз с начала нынешнего лета.
Ничего себе, просто проклятие какое-то. Порча, как говорила покойная Климова бабушка.
— Я могу обжаловать?
— Нет. Пани Магда тоже вряд ли вступится за вас в подобной ситуации. Возможно, вас неприятно поразит услышанное. Но похожую перспективу мы уже успели сейчас обсудить именно с ней. Пришли к согласию, надо только все должным образом оформить.
Теперь Клим смотрел на Магду с укором. Заметив, молодая вдова выдержала взгляд и добавила от себя:
— Можно поспорить, пане Кошевой. Но поверьте, так лучше. Во-первых — для вас. Господин Вихура имеет опыт, мой покойный муж высоко его ценил. С его подачи пан Марек стал комиссаром. Говорю к тому, что сейчас, когда он знает, с чего начать и куда двигаться дальше, следствие займет считанные дни. Тогда арест благополучно снимут, сама буду ходатайствовать за вас. И потом обсудим спокойно все, что вас волнует в ближайшем будущем.
Итак, арест во благо.
Так тоже бывает.
Ну-ну.
Глава одиннадцатая
Чем себя занять под домашним арестом
Запрет выходить из квартиры дал неожиданные преимущества.
Первое, что сделал Кошевой с вечера, когда его по полицейскому предписанию вернули домой, — без колебаний допил оставшуюся от покойного предшественника наливку. Собой Клим был доволен и признал за собой право отпраздновать свою небольшую победу на новом месте.
Давала ли ему что-то невиданная для Львова безумная погоня за трамваем в близкой или отдаленной перспективе, думать сейчас не хотел. Радовало другое: определив цель, упорно идя к ней, правильно просчитав как свои шаги, так и поведение батяров, поймал обидчика даже быстрее, чем надеялся.
О завтрашнем и последующих днях думать не хотелось. Он поймал вора, хотя это ничего не дало и похищенные деньги не вернулись. Значит, на утро ему уже нечем себя занимать. Коли так, лучший выход — расслабиться и валяться в постели столько, сколько надо.
Наливка ускорила сон, подкрепила его, а когда он открыл глаза, вставать совсем не хотелось.
Конечно, естественная нужда заставила встать, но из клозета Клим, будто так надо, вернулся обратно в кровать. Голова не болела. Наоборот, была удивительно ясной. Раскрытое окно выходило во двор, оттуда неслись звуки шарманки. Солнечной спальня не была, но сейчас Кошевому не требуется яркого света. Наоборот, так уютнее. Думалось лучше.
На размышления наталкивало именно это окно.
Через него залез поздно ночью Зенек Новотный. Сам или с кем-то вдвоем, значения не имело. В подробности следствия, понятное дело, никто не посвящал, но трясти вора стали просто среди улицы с его, Кошевого, подачи. Брегет, описанный паном Зингером, он узнал сразу, почему-то отбросив мысль о том, что в природе вполне может существовать двое одинаковых золотых часов на цепочке.
Последние сомнения отпали, когда на его возглас: «Где ты это взял?», батяр заорал: «Это не мое!»
Если бы такой опытный тип, каким выглядел молодой батяр, украл брегет или заполучил его другим, таким же криминальным, однако никоим образом не привязанным к убийству способом, прежде всего, заявил бы: купил. Или — подарили. И тут же, довольно быстро, от греха подальше, сказал, от кого, когда и за что такой щедрый дар получил.
По крайней мере такое поведение молодой адвокат Кошевой имел возможность наблюдать у киевских воришек.
Понимая, что местные батяры имеют немножко другую сущность, чем привычные уголовники, Клим все равно не видел между манерами воров слишком большой разницы. Спалившись, пытались поскорее свалить вину на другого. Воровская солидарность в подобных случаях не работала.
Но Зенека Новотного схватили на улице совершенно случайно.
Он даже не предполагал такой возможности. Иначе бы не носил так самоуверенно при себе дорогие часы. К батярам, как уже понял Клим, вопросов у окружающих не возникает. Наоборот, чем больше и чаще они шикуют на публике, тем больший авторитет имеют в своем обществе. Конечно, приходится объяснять, если станут интересоваться, откуда такая цацка. И понятно, что ответ всякий раз будет иным, чем дальше, тем более украшен новыми подробностями, каждый раз приближая хвастливый рассказ к ночным сказкам Шехерезады. Все прощается.
Но когда дерзкого батяра окружили конные полицейские, а человек, который упорно гнался за ним, ткнул часы просто в морду и рявкнул: «Где ты это взял?», Зенек сразу вспомнил где — и поспешил отречься от своего сокровища. Чем с испуга причинил себе еще больше горя. Потому что когда Клим при удобной возможности объяснил ход своих мыслей комиссару, опытный Вихура немедленно сделал нужные выводы. Крепкие тиски полицейского следствия, бульдожья хватка таких, как Ольшанский, уже вскоре вытянут из батяра, как к нему попал брегет застреленного в своей квартире адвоката Сойки.
Залезли в окно. Хотели обокрасть. Чего-то не учли, короткая схватка — и хозяина застрелили. После того быстренько обустроили все так, чтобы действо хотя бы отдаленно походило на самоубийство, забрали то, за чем пришли, и ушли так же, как пришли. Еще и закрыли за собой окно хитрым воровским способом.
Рассуждая так, Клим все же поднялся.
Оперся руками о подоконник, выглянул во двор. Ничего не увидел. Человек с шарманкой уже убрался прочь. Лишь привычная мрачная стена напротив. Вспомнил, что когда-то баловался куревом, а от Сойки не только наливка унаследована, а и дорогие сигары. Хотя после выхода из казематов «Косого капонира» к табаку не тянуло, сейчас приспичило. Как был, в кальсонах, прошелся по дому, поискал и нашел коробку. Едва не откусил сигарный кончик, но вовремя увидел специальный ножик. Отрезал, раскурил. Ждал — закашляется, ощущения подзабыты. Но ничего, легкие быстро вспомнили, от чего были отлучены некоторое время. Вернулся к окну, теперь уже присел, пуская дым наружу.
Что-то мешало принять сделанные им же самим выводы.
Чего-то не хватало.
Что-то не складывалось.
Затянувшись в четвертый раз, Кошевой понял. Пойманный им батяр меньше всего в мире напоминал хладнокровного убийцу. Вряд ли знал, как держать револьвер. Допустим, первое впечатление обманчиво, и парень с чубчиком действительно отнимает у людей жизнь так же легко, как кошельки. Но, тут же мысленно объяснил себе Клим, в таком случае убийца с опытом не носил бы при себе вещь, которая добыта убийством. Он вообще не привлекал бы к себе никакого внимания. Тем более, не промышлял примитивным, пусть ловким заработком на Вексклярской площади, и наверняка не только на ней.
Очевидно, что Зенек Новотный проник в этот дом через это самое окно, из которого Клим сейчас изучает двор.
Только он был не один.
Полиция могла додуматься до такого. Комиссар Вихура вряд ли даром ест свой хлеб.
Остается понять, кто сделал хладнокровный выстрел: пойманный батяр или его товарищ. Или, как тут говорят, кумпель.
И все равно Кошевой чувствовал — обычной кражей тут не пахло с самого начала.
Хладнокровный выстрел.
Именно так. Убийца, кем бы он не оказался, стрелял в голову. Прижал револьверное дуло ко лбу жертвы. Для этого надо не только сбить Сойку с ног. Адвокат никогда не отличался атлетическим сложением, однако совсем беспомощным так же не был. Мог дать сам отпор, просто так не давался, и убийца должен был иметь больше физической силы, чем обреченный им на смерть. Но — что очень важно! — знать пана Геника лично.
При желании Кошевой тоже мог объяснить этот свой вывод. И не себе, тут уже все ясно, дополнительных аргументов не надо. И разговор с собой ничего на самом деле не даст. Криминальную полицию меньше всего интересует чужое мнение.
Но никто не запретит Климу это мнение иметь, ибо каждый из сделанных сейчас выводов он воспринимал как очередную ступеньку, которая приближала к развязке. Или, если предположить-таки причастность задержанного батяра к убийству и рано или поздно его имя чубатый Зенек назовет, Кошевой по крайней мере сможет объяснить себе мотив убийцы.
Кража.
Очень быстро превратилась в вооруженное ограбление.
Завершилась смертельным выстрелом.
И именно он был конечной целью того или тех, кто пробрался ночью сквозь приоткрытое окно в квартиру адвоката Сойки с, ох, оказывается, какой сомнительной репутацией.
Очередная затяжка. Кошевой попытался пускать дым кольцами. Не получилось, он оставил это глупое занятие. Хорошо, что напротив стена. Ничего не отвлекает от мыслей, не отвлекает внимание.
Дернулось веко. На этот раз легонько, почти не ощутимо, даже очень обыденно.
Решительно убрав зад с подоконника, Кошевой поискал и нашел старый бархатный домашний халат бывшего хозяина. Совсем не брезговал, одевая. Пройдя в кабинет, сосредоточившись лишь на желании упорядочить свои выводы в письменном виде, чтобы не повылетали или не претерпели изменений, Клим отодвинул стул, уселся за письменным столом.
Тут, похоже, Сойка провел последние часы своей жизни.
Пододвинув ближе массивный чернильный прибор, Кошевой размял пальцы на обеих руках.
Можно сварить себе кофе. В хозяйстве пана Геника немного осталось, да и керосиновая горелка примостилась в углу, на ней — немного закопченная снизу джезва. Останавливало не желание быстрее записать ход мыслей по пунктам. Клим до сих пор крайне редко варил себе кофе. Дома обычно это делали либо мама, либо папа, либо — женщина, которая помогала на кухне. Поэтому не хотел смешивать процессы. Сначала — разложить по полочкам соображения и выводы, все равно под домашним арестом делать больше нечего. И уже потом, как награда, укрощение джезвы и огня.
Левая рука взяла верхний лист из стопки чистой бумаги.
Положив белый прямоугольник перед собой, Клим взял ручку, снял крышечку с чернильницы, обмакнул перо. Но, присмотревшись к листу, остановился.
На его поверхности слегка отражались контуры букв.
Кошевой отложил перо. Поднес лист к свету. Прищурился, вглядываясь.
Гм, тут не буквы — целая надпись. Ее можно восстановить, если действовать осторожно. Может быть, незадолго до смерти Сойка что-то писал, положив листы друг на друга, довольно сильно давил на бумагу острием пера. Вот она и отпечаталось.
Ничего написанного на столе не осталось. В ящиках — так же. Корзина для мусора была пустой, в этом Клим успел убедиться собственными глазами.
Записку — или что там писал адвокат незадолго до гибели — из квартиры забрали.
Веко дернулось уже сильнее.
Клим затаил дыхание, словно одним неосторожным словом или движением можно было сдуть что-то очень хрупкое, нежное, бережное и очень важное.
Снова положил лист перед собой. Теперь уже как величайшую в своей жизни ценность. Выдвинул ящик, вытащил оттуда то, что увидел ранее, — большую круглую лупу, с такой рисуют гениальных сыщиков на обложках любимых им бульварных книжечек. Усиленные увеличительным стеклом отпечатки просматривались уже четче.
Осторожно, букву за буквой, Кошевой начал наводить пером то, что писалось Сойкою. Из пропущенных складывал слова, потому что чем дальше, тем лучше разбирал их, заодно понимая смысл и суть написанного.
Сколько времени прошло, пока восстановил адвокатову расписку, даже не интересовался. Не хотелось есть, чувство голода заменил азарт. Только завершил, потряс листом в воздухе, высушивая чернила. Тогда осторожно, ведь действительно нашел большую ценность, сложил бумагу вчетверо. Положил сперва в карман халата. Немедленно передумал — переместил в портмоне. Все держать при себе.
И будто под финал этого медлительного, но нужного действа постучали в дверь.
В первое мгновение Клим похолодел: так чувствуют себя сорванцы, застуканные за чем-то постыдным, за что надлежит суровое наказание, включая многократное прочтение «Отче наш». Но потом прошло, Кошевой отворил уверенно.
В дверях увидел дворника Бульбаша. Рядом возвышался тучный полицейский, приставленный дирекцией для охраны арестанта.
— Чем могу помочь? — Клим сейчас был сама учтивость.
— Должен напомнить панови о запрете посещения на время отбытия ареста, — отрапортовал полицейский.
— Так меня предупреждали. Почему вы вдвоем пришли? Так нужно, чтобы вы, пане вахмистр, решили без дворника не передвигаться по вверенной ему территории?
— Часто болтаете, пане, — буркнул Бульбаш.
— Все ж таки, почему вас двое? Может, зайдете, или как? Не стойте уже в дверях.
Вахмистр и дворник переглянулись. Бульбаш протянул Климу сложенную вдвое газету — свежий номер «Дела»[37].
Поделиться книгой: