Помоги проекту - поделись книгой:
— Пустяки. Успел вовремя. За дальнейшим лечением проследит мой коллега.
— Ты теперь совсем не практикуешь?
— Совсем. Нет времени. Только когда доктор Готье в отъезде, или если я нужен ему для консилиума.
По возвращении, Клер заставил меня загнать машину в гараж и помог занести чемоданы в комнату, где я обычно останавливался. Она была расположена рядом с его собственной спальней, и, когда мы проходили мимо его двери, мне показалось, что я услышал за ней легкий шум.
Полдник, приготовленный его старой кормилицей Мадлен, оказался, как всегда, превосходным, но Клер был не слишком разговорчив. Его определенно что-то беспокоило; казалось, он и хочет чем-то со мной поделиться, но никак не может на это решиться. Когда я объявил, что днем собираюсь съездить в Эйзи навестить кое-каких друзей, он вздохнул с явным облегчением и сказал, что будет ждать меня к семи вечера.
В Эйзи я заскочил к палеонтологу Бушару, который поведал мне странную историю. Полгода назад вся округа была взбудоражена «чертями», появившимися в лесу под Руффи-ньяком. Прошел даже слух, что эти черти утащили с собой доктора Клера, но слух этот явно был кем-то выдуман, потому что через несколько дней после того, как черти исчезли «в столбе зеленого пламени», доктор объявился живой и невредимый. Он просто-напросто безвылазно просидел эти два дня в своей лаборатории, проводя очередной опыт.
Что касается чертей, то самым любопытным во всей этой истории было то, что по крайней мере полтора десятка крестьян заявляли, будто видели их собственными глазами: эти черти походили на людей, но обладали сверхъестественной способностью одним взглядом пригвождать человека к месту. Префект, а также епископ Перигорийский распорядились, каждый по своей линии, провести расследование, но перед официальными следователями крестьяне держались уже не так уверенно. В конечном счете дело заглохло.
— И однако же, — добавил Бушар, — я должен сказать вам, что в ту ночь, когда пресловутые черти, как говорят, исчезли, я сам видел в небе над Руффиньяком столб зеленого пламени.
Сама по себе эта история была ничем не примечательна — подобных рассказов мы то и дело слышим десятки, — но я почему-то мысленно связал ее со странностями Клера.
Когда я вернулся, Клер выглядел уже гораздо более спокойным, словно после долгих колебаний принял наконец определенное решение. Стол в столовой оказался накрытым на троих.
— Ты что, ждешь еще кого-то? — заметил я.
— Нет, но я намерен представить тебя моей жене.
— Твоей жене? Так ты женился?
А про себя подумал: «Так вот что это был за силуэт!»
— Официально мы еще не женаты. Но за этим дело не станет... Вот только документы получим. Ульна — иностранка.
На мгновение он замялся.
— Она — скандинавка. Финка. Так что предупреждаю: по-французски она говорит еще очень плохо.
— Стало быть, ты говоришь по-фински? Вот так новость!
— Я выучил этот язык в прошлом году во время путешествия по Финляндии. Пробыл там десять месяцев. Я думал, что писал тебе.
— Да нет, не писал... Но я всегда почему-то думал, что финский язык очень трудный...
Так оно и есть. Однако, знаешь ли, славянская кровь...
Он громко позвал:
— Ульна!
Вошла худощавая и странная девушка: высокая, с бледнозолотыми волосами, глазами неопределенного цвета — о которых нельзя было сказать, были ли они серыми, голубыми или зелеными — и правильными чертами лица. Она была очень красива, но было в ней что-то необычное, хотя я и не мог понять, что именно. Возможно, золотистая кожа, так резко контрастирующая со светлыми волосами? Или неправдоподобно маленький рот? Или чрезвычайно большие глаза? Или же все это вместе взятое?
Она грациозно поклонилась и протянула мне руку, руку, которая показалась мне необычайно длинной, а затем очень низким, но певучим голосом произнесла несколько слов.
За столом я сидел напротив нее. Чем дольше я за ней наблюдал, тем больше мне становилось не по себе. С ножом и вилкой она управлялась весьма ловко, но без бессознательного автоматизма, который вырабатывается многолетней привычкой.
На протяжении всего ужина я в основном молчал, — за всех нас говорил Клер. Старушка Мадлен была редкостной поварихой даже для этого края, где хороших кухарок — пруд пруди. Мой друг практически опустошил свой винный погреб, но я заметил, что Ульна ела очень мало и совсем не пила, — в отличие от доктора, да и, должен признать, от меня самого. К концу ужина мне все же удалось совладать со сковывавшим, буквально парализовывавшим меня смущением. Ульна все время молчала, но время от времени смотрела Клеру прямо в глаза, и у меня даже возникло странное впечатление, что так, посредством взглядов, они обмениваются — и вовсе не чувствами, а мыслями.
После десерта Клер тщательно сложил салфетку, оттолкнул стул и устроился в низком кресле перед камином. Знаком предложив мне занять место напротив, он позвонил служанке, чтобы подали кофе. Ульна вышла, но вскоре вернулась, держа в руках сложенную вчетверо газету, которую Клер взял у нее и протянул мне. Бегло просмотрев заголовки, я увидел, что это газета полугодовой давности, и уже намеревался вернуть ее Клеру, потребовав объяснений, как вдруг заметил внизу страницы заметку, обведенную красным карандашом:
Я вернул газету Клеру, заявив скептическим тоном:
— Я полагал, однако, что официальные доклады, с которыми американцы выступили после продолжительного расследования, подрезали этой «утке» крылья. Так нет же — оказывается, в нее все еще кто-то верит!
Мой друг ничего не ответил. Медленно покачав головой, он нагнулся, щипцами вытащил из камина уголек и тщательно раскурил свою трубку. Потом, сделав несколько затяжек, знаком попросил служанку налить кофе. Ульна от кофе отказалась. Мы с Клером выпили свой в полной тишине.
Клер колебался. Я хорошо его знал и потому чувствовал, что он все еще спрашивает себя, как ему поступить. Наконец он разлил по рюмкам коньяк, посмотрел мне в лицо и сказал:
— Как ты знаешь, я не совсем уж профан в физике. Известно тебе и то, что я реалист, «matter of fact»5 , как говорят англичане. Так вот, об этой «летающей тарелке» я могу рассказать тебе длиннющую историю. И не смотри на все эти бутылки, что стоят на столе. Возможно, их количество и впечатляет, но, уверяю тебя, ко всему тому, что я собираюсь тебе рассказать, они не имеют ни малейшего отношения. И это вовсе не алкоголь так на меня повлиял. Я давно уже решил рассказать тебе все при первой же нашей встрече. А история моя вот какая... Устраивайся в кресле поудобнее, потому что, как я уже сказал, она будет длинной.
Я прервал его:
— Я ношу с собой в чемодане небольшой магнитофон. Могу я записать твою болтовню?
— Если хочешь — записывай. Это будет даже полезно.
Едва я установил магнитофон, Клер заговорил. В тот момент, когда он произносил еще только первые слова, мой взгляд упал на руку Ульны, лежавшую на подлокотнике кресла, и я понял, почему эта рука показалась мне такой удлиненной: на ней было всего четыре пальца!
Рассказ доктора Клера
Как тебе известно, — начал Клер, — я прекрасный охотник. Или, во всяком случае, считаюсь таковым, пусть и нечасто беру в руки ружье. Кое-какая природная сноровка, вкупе с крупным везеньем, — и в результате я никогда не возвращаюсь домой с пустым ягдташем. Так вот, первого октября прошлого года — хорошенько запомни эту дату! — уже смеркалось, а я еще ничего не подстрелил. В другое время меня бы это ничуть не расстроило: я, скорее, предпочитаю наблюдать за живыми животными, нежели убивать их, потому что и так, к сожалению, убиваю их слишком много для своих опытов! Но третьего числа ко мне в гости должен был прийти мэр Руффиньяка, — я пригласил его, так как нуждался в его содействии одному моему, теперь уже оставшемуся в прошлом, проекту, — а этот тип любит дичь, вот я и решил немного побраконьерствовать при свете электрического фонарика.
Солнце только-только село, когда я шел через поляну Манью, что посреди леса. Ты знаешь ее не хуже, чем я: вся заросшая вереском и утесником, со всех сторон окруженная дубами и каштанами, днем она довольно-таки живописна, но в сумерках производит зловещее впечатление. Я не из слабонервных, но шел быстрым шагом, спеша выбраться из лесу. Уже на краю поляны я зацепился ногой за корень, с размаху ударился головой о ствол дуба и тут же потерял сознание.
Очнувшись, я не стал произносить классического «где я?». Голова раскалывалась, в ушах гудело, и сначала у меня даже возникло опасение, что я проломил себе череп. К счастью, с ним все оказалось в порядке. Часы на руке показывали час ночи, кругом стоял непроглядный мрак, ломая ветки деревьев, свистел ветер. Потом, вынырнув из-за черноватого облака, над поляной показалась луна, окутавшая это облако волшебными светящимися кружевами.
Я сел и принялся искать ружье, которое, к счастью, незадолго до падения разрядил. Некоторое время я шарил руками среди мокрой травы и гнилых сучьев, потом наконец нащупал приклад. Опираясь на ружье, как ни палку, я медленно распрямился; лицо мое в тот момент было обращено в сторону поляны. По мере того как я поднимался, поле моего зрения расширялось, и вот тогда-то я и увидел эту штуковину.
Сначала она показалась мне черной массой, чем-то вроде купола, возвышавшегося над кустами вереска и утесника и почти неразличимого в темноте. Затем луна на какое-то мгновение вынырнула из-за туч, и тогда я мельком увидел выпуклый, сверкавший так, как сверкает металл, панцирь. Признаюсь тебе, мне стало страшно. От поляны Манью до ближайшей дороги прямиком через лес добрых полчаса ходьбы, а с тех пор, как умер тот старый чудак, в честь которого эта поляна и названа, там иной раз по неделям не бывает ни души. Я потихоньку двинулся вперед, добрался до края лесной чащи и, притаившись за одним из каштанов, принялся осматривать поляну. Все было неподвижно. Ни проблеска, ни огонька. Лишь эта огромная неясная масса — еще более плотная тьма на фоне черного леса.
Затем ветер вдруг резко стих. В тишине, едва нарушаемой потрескиванием сухих сучьев — видно, где-то далеко в лесу по тропе пробегал кабан, — я услышал слабые стоны.
Я все-таки врач, поэтому, пусть и сам чувствовал себя неважно, не мог не прийти на помощь существу, которое стонало так, как стонет человек, а не зверь. Отыскав фонарик, я включил его, направил луч света прямо перед собой, и он отразился от огромного металлического панциря чечевицеобразной формы. Я приблизился к нему с бьющимся сердцем. Стоны доносились с другой стороны. Внезапно пробудившееся жгучее любопытство заставило меня позабыть о страхе, и я медленно, то и дело застревая в кустах, натыкаясь на колючки утесника, бормоча проклятия и на каждом шагу спотыкаясь, — ноги все еще плохо меня держали, — обогнул панцирь. Стоны стали более отчетливыми, и я очутился перед металлической дверцей с открытым люком, который вел внутрь этой штуковины.
Мой фонарик осветил совершенно пустой узкий проход и уперся в заднюю дверцу из белого металла. На металлическом же полу лежал человек, — во всяком случае, сначала я решил, что это человек. Его длинные волосы были совершенно седыми, одежда его состояла, как мне показалось, из облегающего, блестящего наподобие шелкового, трико зеленого цвета. Из раны на голове капля за каплей сочилась темная кровь. Когда я нагнулся над ним, стоны смолкли, он содрогнулся и умер.
Тогда я подошел к задней дверце. Она была подогнана так плотно, словно хода дальше не существовало, но я заметил справа, примерно на уровне пояса, красноватую выпуклость, на которую и нажал. Перегородка разошлась посередине, и меня ослепил поток яркого голубоватого света. Ощупью я сделал пару шагов вперед и услышал, как створки перегородки сомкнулись за моей спиной.
Прикрывая рукой глаза от света, я медленно разомкнул веки и увидел перед собой шестигранную комнату диаметром около пяти метров и метра в два высотой. Стены ее были покрыты странными приборами, а посреди комнаты, в трех очень низких креслах, лежали три существа, мертвые или потерявшие сознание, вследствие чего я смог рассмотреть их как следует.
Первым делом я убедился, что все-таки это не люди. В общих чертах их внешний вид аналогичен нашему: удлиненное тело, две ноги, две руки, круглая голова на пропорциональной шее. Но сколько же различий в деталях! Несмотря на высокий рост, телосложение у них гораздо более хрупкое, чем у нас; ноги тонкие и очень длинные, руки тоже значительно длиннее наших; кисти широкие с семью пальцами разной длины, из которых два, как я узнал позднее, противостоят другим, как наш большой палец. Лоб узкий и высокий, глаза огромные, нос маленький, уши совсем крохотные, рот с тонкими губами, волосы белые, с платиновым отливом, — все это вместе придает их лицу довольно-таки странный вид. Но самое удивительное заключалось в том, что их шелковистая кожа была нежно-зеленого оттенка.
Вся их одежда состояла из плотно облегающего трико тоже зеленого цвета, под которым ясно вырисовывались длинные гибкие мышцы. У одного из этих трех существ был открытый перелом руки, и кровь сочилась из раны, образуя на полу темно-зеленое пятно.
Какое-то время я еще колебался, но затем подошел к тому, кто лежал ближе всех к двери, и прикоснулся к его щеке: она была теплой и упругой на ощупь. Отвинтив крышку своей охотничьей фляги, я попытался влить ему в рот немного белого вина. Результат не заставил себя ждать. Он открыл бледно-зеленые глаза, пристально смотрел на меня с пару секунд, затем вскочил и бросился к одному из висевших на стене приборов.
Еще несколько лет тому назад я играл в регби, но, наверное, никогда в жизни мне не удавался столь быстрый бросок в ноги сопернику с последующим захватом. Молнией у меня в голове промелькнула мысль, что он бежит за оружием, а этого я допустить не мог. Он отбивался энергично, но недолго, — я оказался сильнее. Когда он перестал вырываться, я отпустил его и помог ему встать. Вот тогда-то и произошло самое поразительное: загадочное существо посмотрело мне прямо в глаза и я почувствовал, как в голове у меня возникают чужие — не мои — мысли.
Как ты знаешь, какое-то время назад мне довелось сыграть определенную роль в споре, разгоревшемся между врачами нашего департамента и одним шарлатаном, который утверждал, что может лечить сумасшедших, заново формируя всю их психику посредством передачи мысли. Я написал на эту тему две или три статьи, ясно доказывающие, как мне казалось, что все это — беспочвенные бредни, и полагал, что закрыл вопрос раз и навсегда. Все это я говорю лишь к тому, чтобы ты понял, почему в тот момент я был одновременно потрясен и раздосадован и в течение пары секунд мысленно посылал это существо, стоявшее передо мной живым доказательством моей неправоты, ко всем чертям. Видимо, зеленый «человечек» это понял, потому что на его подвижном лице отразилось нечто вроде испуга. Я поторопился его успокоить, вслух заверив его, что в моих намерениях нет ничего дурного.
Повернув голову, он увидел своего раненого товарища, подскочил к нему, взмахнул руками в жесте бессилия и, вернувшись ко мне, спросил, не могу ли я чем-то помочь. Он не произнес ни слова, но мысленно я услышал голос без какого-либо тембра и акцента. Я подошел к раненому и, вынув из кармана кусок веревки и чистый носовой платок, воспользовался ими, чтобы наложить жгут. Зеленая кровь перестала сочиться. Затем я попытался узнать, нет ли в их судовой команде врача. Он понял меня только тогда, когда я мысленно заменил слово «врач» словом «целитель».
— Боюсь, что он мертв, — ответил мне зеленый «человечек».
Он вышел поискать врача, но вскоре вернулся один и дал мне понять, что и в других помещениях среди его товарищей есть немало раненых. Пока я колебался, не зная, как поступить, тот, кого я перевязал, тоже пришел в себя, за ним — другой, и я очутился в обществе трех существ не нашего мира.
Враждебности они не выказывали: первый быстро объяснил им, что произошло. Тогда-то я и понял, что, когда они не смотрят друг другу в лицо или немного удаляются один от другого, передачи мысли не происходит, и они вынуждены говорить. Их речь представляла собой чередование очень быстрых сюсюкающих звуков разной тональности.
Тот, которого я привел в чувство — его имя можно передать на нашем языке как Суйлик, — исчез в коридоре, что вел к выходу, и принес оттуда труп судового врача.
До чего же странную ночь я провел среди них! До самой зари мне пришлось делать перевязки этим неведомым существам. Их было, не считая двоих погибших, десять, в том числе — четыре «женщины». Как описать тебе красоту этих созданий? Глаз очень быстро привыкает к необычному цвету их кожи, и тогда видишь только изящество форм и гибкость движений. Рядом с ними наш самый статный атлет показался бы неуклюжим, самая красивая девушка — нескладной.
Помимо двух сломанных рук и различных ушибов, я обнаружил и несколько ран, полученных, как мне показалось, в результате разрыва снаряда. Взяв себе в помощницы двух женщин, я как мог постарался обработать эти раны. В ту ночь я кое-что узнал об этих существах, но сейчас останавливаться на этом не буду, так как со временем мне довелось узнать куда больше!
Наступил рассвет, сырой и пасмурный. Все небо было затянуто тучами, и вскоре по выпуклой обшивке их корабля забарабанили капли дождя. В минуту затишья я выбрался наружу и обошел аппарат. Он походил на совершенно гладкую, без каких-либо видимых люков, чечевицу из неокрашенного полированного металла голубоватого цвета. На противоположной от входа стороне зияли две рваные дыры около тридцати сантиметров в диаметре. Заслышав легкие шаги, я обернулся: то были Суйлик и двое его товарищей, несшие желтую металлическую трубку и несколько плит обшивки.
Ремонт занял совсем немного времени. Суйлик несколько раз провел желтой трубкой по краям разрывов. Я не заметил ни единой искры, однако металл быстро расплавился. Когда отверстия приняли нужную форму, на каждое из них была наложена плита, после чего Суйлик снова прошелся по обшивке желтой трубкой, предварительно чуть изменив ее регулировку. Плиты размякли и слились с броней так плотно, что я не смог обнаружить и намека на какой-либо шов.
Вместе с Суйликом я вернулся внутрь корабля и прошел в помещение, расположенное под поврежденной частью купола. Внутренний слой двойной брони уже восстановили, но оборудование находилось в плачевном состоянии. В этом помещении, должно быть, располагалась лаборатория; посредине стоял длинный стол, весь заваленный осколками стекла, спутанными проводами и сложными приборами, три четверти из которых были разбиты или раздавлены. Склонившись над столом, один из зеленых «человечков», довольно-таки высокого роста, пытался восстановить соединения.
Суйлик повернулся ко мне, и я почувствовал, как мой мозг окутывают его мысли.
— Почему обитатели этой планеты напали на нас? Мы не сделали им ничего плохого, мы всего лишь хотели установить с вами контакт, как уже делали это на множестве других планет. Подобную враждебность мы встречали лишь в Проклятых Галактиках. Двое наших были убиты, и нам пришлось уничтожить атаковавший нас летательный аппарат. Наш ксилл получил пару пробоин, мы были вынуждены приземлиться здесь, и эта, отнюдь не мягкая, посадка вызвала новые повреждения и новые раны. И мы все еще не знаем, сможем ли вообще улететь отсюда!
— Поверьте, я глубоко сожалею, что так все вышло. Но дело в том, что почти вся Земля сейчас находится в руках двух соперничающих империй, и любой неизвестный аппарат они тут же принимают за вражеский. Где вас атаковали? К востоку или к западу от этих мест?
— Чуть западнее. Но неужели вы все еще живете в эпоху междоусобных войн?
— Увы, да. Несколько лет тому назад одна подобная война залила кровью весь или почти весь наш мир.
«Человек» высокого роста произнес короткую фразу. Суйлик мысленно передал мне:
— Мы сможем улететь не раньше чем через двое суток, — мысленно передал мне ее Суйлик. — А сейчас уходите и сообщите обитателям вашей планеты, что, пусть мы и настроены миролюбиво, у нас есть чем защититься.
— Я и в самом деле сейчас пойду, — сказал я. — Но я не думаю, что в этих краях вам угрожает какая-либо опасность. В это время года здесь никого не бывает целыми неделями. Тем не менее, во избежание даже малейшего инцидента, рассказывать о вас я никому не стану. Если позволите, вечером я к вам вернусь.
Я шел, спотыкаясь, под проливным дождем. Ноги мои вязли в грязи в заболоченных участках леса, мокрые ветки хлестали по лицу, а я все шел, размышляя об этом невероятном приключении. Но для себя я уже решил: как только стемнеет, вернусь.
Отыскав свою машину, я добрался до деревни. Старая кормилица, завидев меня, подняла громкий крик: кожа у меня на голове была глубоко рассечена, волосы почернели от запекшейся крови. Я рассказал ей выдуманную историю про несчастный случай на охоте, сам обработал рану, переоделся и с отменным аппетитом позавтракал. День показался мне ужасно длинным, и, как только начало смеркаться, я вывел из гаража машину, однако выехал лишь с наступлением полной темноты, стараясь держаться окольных путей.
Не желая, чтобы оставленная на дороге машина привлекла чье-то внимание, я загнал ее в лес и двинулся сквозь чащу в сторону поляны Манью. Отойдя от дороги на достаточное расстояние, я включил электрический фонарик: продираться в темноте сквозь колючие кусты мне совсем не улыбалось. Так, вполне благополучно, я добрался почти до самой поляны. От нее, словно от циферблата светящихся часов, распространялось зеленоватое сияние, очень слабое. Я сделал еще несколько шагов, споткнулся о корень и с громким шумом упал, растянувшись во весь рост. В тот же миг, зашелестев, деревья и кусты наклонились мне навстречу, и когда я поднялся, то обнаружил, что больше не могу сделать и шагу вперед.
Не то чтобы я чувствовал перед собой какую-то стену. Ничего подобного! Просто существовала какая-то граница, круг, отмеченный рядом наклоненных в мою сторону кустов и деревьев, и по мере приближения к ним воздух становился вязким, потом быстро уплотнялся, хотя вся эта граница не была такой уж четкой или постоянной. Порой мне удавалось продвинуться на шаг-полтора, но затем меня мягко отбрасывало назад. К слову, каких-либо затруднений с дыханием я не испытывал. Все происходило так, словно из центра поляны, где лежала «летающая тарелка», исходили какие-то отталкивающие волны. Минут десять я бился, пытаясь проникнуть внутрь этого круга, но все было тщетно. Прекрасно понимаю, какого страха натерпелся там на следующий день бедняга Бускё. Но об этом ты еще услышишь.
В конце концов я стал звать на помощь, впрочем, не особо повышая голос. Из «тарелки» вырвался яркий луч света и, пробившись сквозь ветви деревьев, осветил меня. В то же время эластичная стена передо мной словно поддалась, и я продвинулся метра на два. Затем она снова отвердела, и на сей раз я очутился внутри нее, не в силах ступить ни вперед, ни назад. В лицо мне ударил сноп света. Ослепленный, я отвернул голову и от удивления раскрыл рот: в метре позади меня свет резко, будто обрубленный, обрывался, дальше уже ничего не озаряя, и я уверен, что, если бы кто-нибудь другой стоял на его пути, но на несколько сантиметров дальше этого рубежа, он вообще бы не заметил никакого света. Позднее, на Элле, я видел и другие подобные чудеса, но в тот миг все это
показалось мне совершенно неправдоподобным и противоречащим здравому смыслу.
Что-то коснулось моего плеча, и я снова повернулся лицом к поляне. Передо мной стояла одна из «женщин». У меня не было ощущения передачи мысли, однако я почему-то тотчас же понял, что ее зовут Эссина и что она явилась за мной. К моему удивлению, мы не встретили на своем пути ни малейших преград и уже через несколько секунд оказались у летательного аппарата.
Встретили меня с радушием и без всякого видимого недоверия. Суйлик ограничился тем, что передал мне:
— Я же говорил тебе, что у нас есть чем защититься!
Я спросил, как чувствуют себя раненые: всем им было уже значительно лучше. После потрясения и сумятицы, вызванных вынужденной посадкой, хиссы — я говорил тебе, что они называют себя именно так? — очень быстро пришли в себя и, словно в дополнение к оказанной мною первой помощи (не такой уж, следует признать, и значительной, — ведь тогда я вообще еще ничего не знал об их анатомии и физиологии), пустили в ход свой чудесный генератор биотических лучей, о котором я расскажу чуть позднее.
Внутри корабля все уже было приведено в порядок, но многие из сложных приборов «лаборатории» по-прежнему представляли собой груды обломков. Высоченный хисс, которого звали Аасс, лихорадочно работал там вместе с двумя другими мужчинами и одной женщиной. Я заметил на его зеленом лице точно такое же выражение озабоченности, какое бывало у моего отца, когда его не удовлетворяли собственные расчеты. Внезапно он повернулся ко мне и передал:
— Можно ли найти на Земле два килограмма вольфрама?
Разумеется, он не передал мне ни слова «Земля», ни слова
«килограмм», ни слова «вольфрам», но тем не менее я безошибочно понял смысл его вопроса.
«Пожалуй, это будет трудновато», — подумал я вслух.
Он всплеснул руками, а затем передал:
— В таком случае, мы обречены жить на этой планете вечно!
И одновременно с этой мыслью я уловил и волну охватившего его отчаяния.
— Нет-нет, — сказал я, — вы меня не так поняли.
Одним из моих пациентов был владелец замка «Скала», бывший директор литейного завода. Он часто демонстрировал мне свою коллекцию особых сталей и редких металлов, среди которых был и вольфрам. Этот металл очень тяжел, так что небольшой его кусок из коллекции моего пациента вполне мог потянуть на два килограмма. Самым трудным было уговорить его уступить данный образец. Но даже в случае его отказа вольфрам можно было бы найти где-то еще, правда, уже не так быстро.
По мере того как я передавал им свои соображения, лица хозяев корабля прояснились. Я пообещал им заняться этим делом с утра и, чувствуя, что я мешаю им работать, отправился в обратный путь. Преграду я преодолел без каких-либо затруднений, если не считать деликатного, но сильного толчка в спину, полученного мной при выходе из круга.
В замок «Скала» я явился в девять утра. Моего пациента на месте не оказалось. С замирающим сердцем я объяснил цель своего визита его жене, сославшись на важный и срочный лабораторный опыт. Нет, кусок, выставленный на витрине, двух килограммов не весил, но тот, что находился в шкафчике под витриной, потянул даже на больший вес. Да, она была согласна одолжить его мне с тем условием, что я верну его не позже чем через месяц. В конечном счете, как ты сам увидишь, я вернул ей его через неделю, вернее, не его, а другой, точно такой же.
Полагая, что моим таинственным друзьям он необходим как можно скорее, я прямо из замка помчался к поляне Манью. Отталкивающего круга уже не было. Меня встретил Суйлик, которому я и передал образец. Сам я с ними не остался — на двенадцать часов у меня была назначена встреча с мэром, — но мы условились, что весь следующий день, последний день их пребывания на Земле, как они полагали, я проведу в «тарелке», — у хиссов имелось ко мне множество вопросов о нашей планете. Я же, в свою очередь, намеревался предложить им вернуться на Землю в каком-нибудь безопасном месте. В тот момент я думал о плато Косс, Сахаре или еще чем-то в этом роде.
Поделиться книгой: