Помоги проекту - поделись книгой:
— Не знаю, не знаю, — я растопыренными пальцами расчесывал сбившиеся волосы. — Вообще-то мне здесь даже нравится. Не могу пожаловаться. Квартира бесплатная…
— Вы не платите? — удивился комендант.
— Ну конечно. А что? Теперь все государственное. Служба, я, жилье!
— Полно, не шути́те. — Он встал с топчана, одернул китель. Затем вынул из кармана какую-то бумагу. — И обстановочка, вижу, есть, — он почти присвистнул от удивления.
— А вы хотели, чтобы я на полу спал? Так нет же, не дождетесь!
Я спрыгнул с топчана и набросил пиджак поверх пижамы. Я был единственным штатским в редакции. Намерение призвать меня было, но я вежливо и решительно отказался. Хотя мундир и давал некоторые привилегии, зато и чересчур обязывал. А так — сам себе хозяин.
— Вы разрешите, я немного сполоснусь? — учтиво спросил я коменданта.
У того перехватило дыхание.
— Что, что?
— Мне хотелось бы привести себя в порядок. Разве распоряжения по воинской части такой-то (здесь я назвал ее полный номер) ничего об этом не говорят?
— Нет, нет, пожалуйста. — Он уважительно склонился, не забывая, что формально я все еще был вышестоящим. — Хотя уж и поздновато. Так когда вы выезжаете?
— А который час? — прервал его я.
Он поспешно взглянул на часы.
— Почти десять…
— Ну, видите, поручик, самое время вставать. Вы мне дали исчерпывающую информацию об обстановке на сегодняшний день, теперь разрешите вас покинуть.
И я быстренько скрылся в ванной. Пуская воду, я чувствовал себя неловко. День был испорчен, а ведь предстояла встреча с Марией. Правду сказать, только эта встреча и была для меня важна, но бесили эти мелкие житейские дрязги. Отсутствие чувства солидарности у некоторых людей приводило меня в отчаяние. И почему этот Леон так уперся? Ведь был же порядочным человеком!
Я умылся старательно, даже старательней, чем обычно. Прополоскал рот холодной водой и, побрившись, вернулся в комнату, открывая дверь так осторожно, словно там находился тяжелобольной. Увы! Я уж думал, что комендант убрался. Но где там! Он удобно разместился в кресле и, взяв книгу с полки, наслаждался чтением.
— Хоть отдохну у вас! — заметил он добродушно.
— А я — нет!
Мой грубый ответ несказанно огорчил его. Он стал жалеть меня, оправдываясь, что он-де тут ни при чем, это редакционное начальство распорядилось, чтобы очистить помещение в течение трех суток, но сегодня только второй день начинается, а сам он — на службе, просит его понять и извинить, но он обязан переписать казенную мебель, чтобы ничего вдруг не пропало.
— Что я, на себе ее вынесу? С пятого этажа? — вне себя от ярости спросил я.
— Уж ваше дело. Мне на этот счет никаких инструкций не было. Так когда вы окончательно выезжаете? — добавил он уже значительно более мягким тоном, словно спрашивая у выздоравливающего о его самочувствии.
— Послушайте, поручик, я и в самом деле не знаю. Не терзайте меня, оставьте меня наконец в покое, — умолял я. — Все от полковника до ефрейтора и от ефрейтора до полковника только и интересуются, когда я выселюсь. Как будто я противотанковый дзот занимаю. К черту, остаюсь! Мне и тут хорошо.
— А мы только того и желаем, чтобы вам сделать как лучше. — Он разглядывал книжную полочку, бормоча себе под нос: — Какая рухлядь. Так когда же вы, товарищ секретарь, выезжать думаете?
— А как на улице сегодня, тепло? — спросил я, излишне сильно затягивая узел галстука.
— Погодка неплохая, для переезда в самый раз, — сообщил комендант. — Настоящая весна наступает!
Он переходил от одной вещи к другой и уточнял наличие мебели в соответствии со списком, который держал в руках. На нос он нацепил очки, что, несомненно, придавало ему суровость, и зорким взглядом окидывал комнату.
— У вас что ж — порядочной мебели и нет?
— Какая редакция, такая и мебель, — вырвалось у меня.
Он наклонился над кушеткой и, засунув руку в челюсти разорванной обивки, зазвенел пружинами. Вытянув оттуда горсть каких-то клочков, он поднес руку к глазам.
— Морская травка, — поспешил я с пояснением.
Комендант понюхал.
— Гнильем воняет. — Он грозно посмотрел на меня из-под очков.
— А такая была. На этой кушетке несколько поколений спало. Не разбираетесь: конец прошлого века, — с триумфом продолжал я.
Он покачал головой без понимания.
— Видите, я даже в затруднении, во сколько ее ремонт обойдется. Вещь казенная, ее сдавать надлежит в наилучшем виде, — пояснил он назидательно.
После его ухода я уселся за кухонный столик, который служил мне и для работы. Устроившись в кресле, я тоскливо взирал через окно на мир с высоты пятого этажа. В сущности, открывавшийся мне вид не был очень уж привлекательным, пейзаж был начисто лишен поэзии. Выщербленные, пыльные крыши Праги, фабричные дымы, и только Висла, поблескивающая серебром, а кое-где почти черная, грозно катившая свое мощное весеннее течение, скрашивала этот невеселый образ большого города. Пейзаж из крыш и реки. Внизу — стрела костела. Его очертания чем-то напоминали изящество едва распустившейся каменной розы. Деревья стояли наполовину черные, но их мелкие, едва зазеленевшие листочки уже предвещали весну, в то время как на Висле еще властвовала зима. Небо застыло над городом. Оно было бесцветное, едва голубоватое, будто вылинявшее. Напротив дворца Потоцких, рядом с костелом, как бы в его тени, трудились рабочие, обтесывая каменные плиты для тротуара. Время от времени на солнце вспыхивали острия их долот, каменные сколки падали на тротуар с глухим цокотом. Между рабочими прохаживался мастер, говоря нечто то одному, то другому.
Кроме группки каменщиков, сверху напоминавших скорее кукол, чем людей, в поле моего зрения редко кто появлялся. Рядом с нашим домом повсюду возвышались лишь обугленные здания, их чудом сохранившиеся фасады были обманчивы. Действительность была куда хуже, чем это могло показаться на первый взгляд. Кроме гостиницы, в которой жили преимущественно иностранцы, и правительственного здания, оттесненного в глубь улицы дворцом, охраняемым каменными львами, вокруг расстилалось море руин. Повсюду лишь обгоревшие дома, сквозь окна которых просвечивало небо, а первые этажи заполнял щебень. Чтобы добраться до ближайшего магазина, если не считать деревянных палаток, приютившихся в подворотнях разрушенных домов, нужно было пройти квартала два.
Но сколь незначительными казались все эти неудобства по сравнению с тем, что меня ожидало в будущем. А виновником всех осложнений, сам того не ожидая, был я. «Каждый человек — кузнец своего счастья» — этого принципа я упорно придерживался, забывая о том, что кузнецы разные бывают, и хорошие, и плохие. Итак, почти в течение одного дня я бросил работу в газете, где мне было отнюдь неплохо, порвал с девушкой, с которой дружил давно, и все это сделал, как бы желая любой ценой изменить враз свою жизнь, как в шахматах выходят из трудного положения благодаря одному хитрому ходу конем. Хотел изменить течение своей жизни, но все обернулось против меня. Ну, по крайней мере, в мелочах, которые, однако, были довольно болезненны.
Перемены, происшедшие в моих чувствах, были только на первый взгляд неожиданными. Это созревало во мне в течение последних нескольких месяцев, а когда я увидел Марию, сразу решил, что встретил свою судьбу. Случилось это в один январский вечер 1947 года в доме на Фильтровой, куда я заглянул, чтобы договориться со знакомой девушкой по имени Калина пойти на вечер в Дом архитекторов. Хотя партнерша — кстати, в мундире поручика — у меня уже была, я на всякий случай хотел расширить компанию. Точного адреса я не знал и нашел ее дом каким-то седьмым чувством. После долгого кружения по Фильтровой наконец на углу площади Нарутовича я наткнулся в подъезде на список жильцов со знакомой фамилией. В комнате, окна которой выходили на площадь, я застал только одну из жиличек. Калина отсутствовала, хотя час был поздний. Она не вернулась еще с лекций. Потом явилась еще одна квартирантка, и обе начали меня вежливо развлекать разговором, беспрерывно при этом глядя на входную дверь, что, впрочем, меня не смущало. Прошел час, я не уходил. Наконец в восьмом часу явилась о н а. Нет, не Калина, а ее сестра, разрумянившаяся от мороза, красивая, с тонким профилем. Нельзя сказать, чтобы мой вид привел ее в восхищение. Но одного ее взгляда достаточно было, чтобы понять: да, это т а с а м а я девушка! Спустя месяц я признался ей, что люблю. Она, улыбаясь, ответила, что ожидала этого. Но она не знала, что в моей жизни есть еще и Ира — студентка химического факультета в Лодзи, девушка, которая была особенно близка мне.
Итак, необходимо было сделать выбор: но мне казалось, что это должно было произойти не сразу, позже. А тем временем с весенним половодьем приливали и мои чувства. Так же как саперы безуспешно пытались спасти деревянный мост, трещавший под напором полой воды и льдин, так и я пытался любым способом восстановить утраченное равновесие духа. Все напрасно, хотя с той минуты, когда я узнал Марию, все на свете мне казалось исключительно простым. А в этом-то как раз и таились все сложности, которых я никак не предвидел.
Первый мой разговор состоялся с Леоном. Он сидел в своем кабинете, в огромном кресле, оставшемся от немцев, спинка которого с успехом могла бы украшать трон, и вычеркивал фразу за фразой из рукописи майора Тадеуша, который помпезными словами, ярко и со всей журналистской страстностью высказывал свои суждения на тему нехватки галош в магазинах Варшавы.
— Не помешаю? — Я присел на краешке стула.
— Ну что ты, нисколько, — сказал Леон со свойственной ему вежливостью.
Это меня обнадежило.
— Извини, что я не объясняю мотивов, — я встал и посмотрел на него сверху. — С завтрашнего дня я тут не работаю.
Леон снисходительно улыбнулся и ничего не ответил. Я вышел из кабинета и у себя в комнате побыстрее сорвал листок календаря. Моему взгляду открылась большая единица и напечатанное буквами поменьше слово «апрель». Теперь я понял, почему Леон так понимающе ухмыльнулся. Мы вообще очень симпатизировали друг другу, так как он также занимался литературой и не один год трудился над своей книгой о восстании 1863 года, перерабатывая ее уже в третий раз. Она должна была выйти в 1939 году, но помешала война. Вторично он подготовил ее к печати в 1941 году и ожидал ее опубликования во Львове. Но и на этот раз не посчастливилось. Гитлеровские танки были быстрее типографских машин, рукопись затерялась, а Леон после многочисленных перипетий оказался на Волге. На родину он вернулся в офицерском мундире, мечтая, однако, о том, чтобы бросить работу в редакции и целиком посвятить себя писательскому делу. Ту же цель преследовал и я. Свою новую обитель я нашел в «Литературных новостях»; мой тамошний патрон считал, что я смогу теперь больше времени уделять литературе.
И вот ни в тот день, 1 апреля, ни на следующий я в газету не пошел. Мне было немного не по себе, я успел полюбить редакционную суету, но меня задело за живое. День я провел, бродя над Вислой. На синих промерзших отмелях у набережной нагромоздились одна на другую битые льдины. Я уселся на бревне, занесенном сюда капризом стихии, еще влажном, но уже просыхающем на солнце, и погрузился в размышления. В ушах назойливо звучала мелодия начальных тактов моего любимого «Этюда си-бемоль минор» Кароля Шимановского, который мы утром слушали с Марией: мотив суровый, выразительный и сильный, как биение сердца. Жизнь моя покатилась так стремительно, что мне необходимо было спокойно собраться с мыслями. Один-единственный день оказался решающим, и, хотя передо мной все еще стояла необходимость сделать выбор, я знал, что прежняя любовь прошла, расколовшись, как кирпич, от чрезмерной жары. Чувства такого накала никогда не бывают прочными. Что-то давно уже надломилось во мне, я ощущал внутренний холод, но в глубине души надеялся, что не все еще кончено. И, пребывая в таком смятении, в сомнениях, есть ли вообще любовь, в один из таких вечеров я встретил Марию. Передо мной не было выбора, выбор свершился сам.
Я долго не давал волю своим чувствам, но затем, когда они по силе сравнялись с прежними, у меня не хватило смелости честно сказать обо всем Ире. Впрочем, имя она носила другое, а это был псевдоним, взятый во время варшавского восстания. Мы знали друг друга давно, еще с того трудного, но прекрасного времени. И это еще усиливало мои терзания. Я медлил. Я надеялся, что судьба, какой-нибудь слепой случай вдруг разрешит все сомнения, я лгал самому себе, что все еще люблю ее, что я не имею права доставлять ей страдания, и я ничего ей не сказал из боязни принять решение по самому сложному в жизни вопросу, а на такое могут отважиться только мужчины.
Развязка пришла сама. И даже раньше, чем я ожидал. Просто Ира приехала в Варшаву и остановилась у меня в Краковском предместье. Когда Мария узнала об этом, ни о каких встречах с ней и речи быть не могло. Права доступа в ее квартиру я лишился. Она категорически запретила мне это, называя трусом и тряпкой. Я уходил от нее в молчании, утешая себя, что ничего не случилось: я не знал, что это уже л ю б о в ь.
Несмотря на присутствие Иры, желание увидеть Марию росло во мне с каждым часом.
— Что с тобой? — спросила Ира, глядя, как я нервно мечусь по комнате. — Ты стал каким-то другим.
— Нет, откуда ты взяла! — крикнул я, закрывая лицо руками, как от удара. — Нет, нет! Это тебе кажется. Понимаешь, я… (Ира взглянула на меня пристально.) Понимаешь… у меня неприятности по работе, — промямлил я, не найдя смелости открыться во всем, что меня мучило.
— Так уйди, — резонно ответила Ира.
— Но, понимаешь, а комната?.. Ведь сама знаешь, как в Варшаве с жильем, — продолжал я заплетаться.
Я подсел к ней и уже открывал рот, чтобы признаться во всем, когда услышал стук сапог и вопрос:
— К вам можно?
В дверях стоял Тадеуш, маленький, сияющий. Он начал объяснять, что постучал, а ему никто не ответил, а он слышал голоса и решил войти. Обрадованный его появлением, я закричал: «Просим, просим!» Тадеуш, мой избавитель, пришел напомнить, что обед у Леокадии ждет.
После трех дней Ириного присутствия я понял, что для меня существует только Мария! Это было равноценно признанию в собственном поражении, поскольку она по-прежнему не замечала меня. Через Калину я не мог ничего ей передать, так как они с Ирой были подруги еще со времен войны: служили в одном взводе Военизированных женских отрядов.
Перед отъездом Ира сухо посоветовала мне беречь нервы, что, как известно, самое главное для здоровья, а также расстаться с газетой. Она стояла в окне вагона. Я снова было решился обо всем рассказать ей, но тут дали сигнал, и поезд до Лодзи медленно тронулся. Я бежал по перрону и махал рукой. Я не мог знать, что прощаюсь навсегда.
Сам не свой, натыкаясь на прохожих, я вышел на людную площадь перед вокзалом.
На мосту через пути, прислонившись к балюстраде, слепой шарманщик наигрывал разные мелодии. У него был также ящик, из которого он при помощи чайки вытаскивал жребий. Я полез в карман за деньгами, но затем раздумал и медленно прошел мимо старика. Вокруг него толпились люди. Сделав несколько шагов, я остановился и, сунув руку в карман, нащупал там бумажку в пять злотых. Как раз столько стоил билетик. Я вернулся и, не глядя ни на кого, отдал деньги слепому музыканту. Чайка молниеносно опустилась на дно ящика и острым, длинным клювом вытянула карточку. Я равнодушно, как будто это меня не касалось, положил карточку в карман. Только отойдя немного, я остановился и облокотился на балюстраду. А затем вытащил из кармана листок бумаги в надежде: а вдруг там будет написано имя той, кого я люблю.
Я быстро пробежал глазами по неумело отпечатанным буквам, и мне стало жаль пяти злотых. «Остерегайся друзей», — гласила первая часть предсказания. После разговора с Леоном и письма, которое он мне направил, у меня на этот счет иллюзий не было. Другая часть оказалась более туманной: «У тебя непостоянный характер, берегись сквозняков». Я еще раз перечитал и поморщился.
Только спустя некоторое время я убедился, что предсказание не обманывало. После объяснения с Марией на балконе, выходившем на площадь Нарутовича, я встал наутро с опухшим лицом: в результате сквозняка нажил воспаление надкостницы.
С Марией складывалось наилучшим образом, хуже было с жильем. Раздосадованный и нервный, я с минуты на минуту ожидал дальнейшего развития событий. Мария успокаивала меня, но ведь не она была комендантом военной газеты. Я дрожал от страха всякий раз, когда кто-нибудь стучался в дверь.
На третий день после письма Леона, в полдень кто-то постучал энергично и властно. Я вздрогнул — наверное, комендант. Я подошел к двери и, придерживая ее ногой, повернул ключ.
— Кто там? — прорычал я, приняв решение обороняться насмерть.
— Впустите, пожалуйста. Времени нет.
Голос показался мне удивительно знакомым и, несмотря на хриплость и резкость, приятным. Я распахнул дверь и увидел в ней Метека — завхоза «Литературных новостей».
— Это вам — ордер. На квартиру в жилкооперативе на Жолибоже. Завтра можете и переезжать, — сурово глядя на меня сквозь очки, он подал бумажку с адресом. — До свидания!
— До свидания! До свидания!
Я вышел за ним в коридор и, онемевший, глядел ему вслед. Он спускался по лестнице стремительно, как бы съезжая на своих мягких резиновых подметках. «Порядочный человек», — подумал я не без симпатии, хотя такого мнения был не всегда. И люди порядочные, и весь мир такой, — я был полон надежд и радости жизни.
В следующую секунду снова постучали. Обрадованный, я крикнул:
— Прошу!
Я был уверен, что это снова Метек, ничьих шагов за дверью не было слышно.
— Пожалуйста! — счастливо повторил я.
И в комнате появился… комендант в компании двух редакционных курьеров. Один из них, ефрейтор Янек, упорно не проходил дальше порога и избегал моего взгляда.
— О, чем могу служить? — спросил я подчеркнуто вежливо, даже с елеем в голосе. — Никак, желаете помочь мне в переезде? Благодарствую, но только просьба поторопиться, так как я уже ухожу.
Когда несколько дней спустя я сидел на полу в моей новой квартире, роясь в чемодане, в дверь несмело постучали. Вошла Мария. В руках у нее были цветы. Сильный сладковатый запах сразу же наполнил помещение. Я поцеловал ее и долго любовался тонкими чертами ее лица. В комнату вплывали сумерки, лицо Марии белело, как ветка черешни, стоящая на шкафу в банке из-под грейпфрутового сока. Я шепнул ей на ухо:
— Смотри: н а ш а квартира.
— Ну, как устроились? — деловито спросил меня Метек при случае. Он, кстати, сам жил в моем доме, так что на работу в «Новости» мы ездили вместе.
— А-а, — поморщился я. — Что там квартира! Самое главное — жена. Жена — краеугольный камень жизни. А вы — квартира, — я еще раз поморщился.
— Квартира — главное. — Метек сурово посмотрел на меня. — Жену найти легко, а вот квартиру…
Он был не прав. Жена у меня только одна, квартиру же я менял трижды. И считаю, что, случись наоборот, было бы значительно хуже.
Ян Бжоза
ПЛОТИНА
Скала круто подымается к серому небу. Каменная плоть ее, точно клыками громадного взбесившегося чудовища, изодрана взрывами динамита. Под скалой ревут моторы бульдозеров, экскаваторов, подъемных кранов, а среди машин люди, как муравьи. Они грузят на самосвалы мелкие обломки камня, которые только что взлетели высоко вверх в ржавом облаке взрыва. Тяжелые машины рычат, извергая черные клубы выхлопных газов. Кран забрался глубоко в пролом и, словно исполинская птица, выбирает оттуда камни покрупнее; он ссыпает их в кузова самосвалов, и машины отъезжают, подскакивая на выбоинах. Крановщик Ясек Воробей в шапке набекрень лихо орудует ковшом. Под грохот, рев, крик люди вгрызаются в гранит, который отражает их натиск со спокойным сознанием своей мощи. Где-то внизу молодой инженер в белой каске кричит в микрофон маленького транзисторного передатчика. Кричит до хрипоты, но его голос теряется в шуме работы. Дежурный инженер с тревогой поглядывает на свинцовые тучи, нависшие над скалой. Похоже, будет дождь.
И дождь пошел. Сначала он едва моросил, но постепенно набрал силу и превратился в настоящий ливень.
День сразу померк, машины и люди в полутьме кажутся неясными тенями. Но лопаты по-прежнему летают взад-вперед, пожалуй, даже с еще большим упорством. Горстка нагружающих самосвалы без устали ворочает лопатами. Франек, по кличке Раззява, работает не спеша, как бы в раздумье; с ним рядом коротышка Капала машет лопатой быстро-быстро, точно хочет камнями пробить стену дождя. Два закадычных дружка, Алоиз и Юзек, аккуратно подбирают обломки. Их лопаты громко звякают, вроде и рев машин не так слышно. Алоиз покрикивает на приятеля: «Пошевеливайся, Юзек, не стой, пошевеливайся!»
Чуть повыше в сторонке замер Рябой Михал. Он не работает. Стоит под дождем, как статуя, опершись на лопату, и смотрит перед собой невидящим взглядом. Никто его не теребит, все знают — у человека стряслась беда. Вчера прислали письмо: сбежала его жена. Вечером, в бараке, прочитав письмо, он схватил нож и хотел зарезаться. Пришлось повозиться, пока отняли у него этот нож. Михал был пьян, и остальные тоже; поэтому, когда они с ним справились и повалили на кровать, все пыхтели от усталости, а гураль Бахледа утешал его такими словами: «Плюнь, брат, баб кругом полно, не верь бабе; у суки правды что воды в решете». Алоиз посылал Юзека за водкой, чтобы залить тоску. Потом он приказал ему спеть. Юзек пел, другие — кто слушал, кто подтягивал, сидя на койках. Рябой Михал тупо глядел перед собой, совсем как сегодня под скалой. Неподалеку от Михала пристроился отпетый лоботряс Франек, фамилии которого никто не знает. Франек вроде бы работает: то камень подцепит лопатой, то размахнется и куда-то его кинет, но больше делает вид. Франек не скрывает, что на заработок ему плевать, денег у него до черта. Откуда — никому толком не известно. Догадываются, что парень нечист на руку; должно быть, набил мошну на удачном дельце и теперь прячется на стройке от милиции. Больше всех Франека донимает бородатый Амброзий: пытается обратить мошенника на путь истинный. Сыплет цитатами из библии, стращает адскими муками и погибелью души. Все над Амброзием насмехаются, а он гнет свое. Вот и сейчас, подняв лицо навстречу струям дождя, он с жаром говорит: «А посему, братия, тщитесь добрыми делами побуждать к тому же других, ибо, творя добро, вы никогда не согрешите!» По лицу у него ручьями сбегает вода.
Взрывник Гочол, силезец, идет к скале. Идет словно в атаку, прижав к животу бур, как винтовку. Отверстия надо бурить на большой высоте. Принесли лестницу, взрывник залезает на самый верх и приставляет бур к каменной стене. Его трясет, лестницу трясет. Люди внизу еле ее удерживают. Гочол заложил заряд и запальный шнур. Теперь он не спеша, осторожно спускается с лестницы. Народ разбегается кто куда, прячется. Крик «горит!» едва слышен в шуме дождя. Глухой гул, минутная тишина, и люди с опаской потянулись к новому пролому в стене. А дождь льет не переставая. Влага насквозь пропитала одежду, вода затекает в глаза, в уши. И силы уже на исходе. В проломе застрял самосвал. Его толкают что есть мочи, подкладывают под колеса мокрые доски. На руках вздуваются мускулы, лица застыли от напряжения. Наконец мотор взревел, и машина стронулась с места. Лопаты, как молнии, сверкают под дождем, кран жадно заглатывает здоровенные обломки скалы. Ливень усиливается, и его шум перекрывает все другие звуки.
Бригадир Клись пытается закурить. Он спрятался под кузовом самосвала, спички ломаются одна за другой, намокшая сигарета расползлась в руках; он берет другую, третью, клянет погоду на чем свет стоит — наконец кое-как прикурил. Бригадир Клись записной курильщик. Он немолод, гладко выбритое лицо изрыто морщинами. Он думает: не пора ли закругляться? Если дождь не прекратится, работать станет невозможно. Бригадир вылезает из-под самосвала и, пробиваясь сквозь ливень, идет к укрытому под скалой передатчику. Он кричит в микрофон, что так продолжать работу нельзя, надо спускаться. Но в наушниках скрипучим голосом дежурный инженер долбит свое: ни в коем случае он не намерен заваливать план и торчать под этой чертовой скалой до весны. Махнув рукой, Клись снимает наушники и бредет обратно к машинам. Люди, оторвавшись от своих дел, смотрят на него, но он взял лопату и подгреб обломки — значит, нужно снова браться за работу. Не всем это пришлось по вкусу. Стах Лужа, высокий брюнет с бородкой, швырнул лопату на землю. «С меня хватит!» — крикнул он. Тогда бригадир Клись подошел к нему и велел поднять лопату. Они стояли друг против друга, впритык, нос к носу. Стах первый не выдержал, медленно наклонился и поднял лопату. Стах Лужа, беспокойная душа, учился в университете, бросил, ищет свое место на земле, а пока крадет динамитные патроны, замышляет кому-то отомстить. С ним рядом, как всегда, честно вкалывает Манек Голубок — миляга блондинчик в пестром свитере. Вечно он улыбается, с каждым готов согласиться, каждому рад услужить, и эта его ласковость кое-кому кажется подозрительной. Должно быть, наломал парень дров. И спиртного в рот не берет, вчера во время пьянки тоже куда-то улизнул: растаял — и концы в воду. А пьянка была суровая. Барак так ходуном и ходил, так и подскакивал от хмельной кутерьмы. И гудел от притоптывания гураля Бахледы, которому вздумалось плясать, как на гуральской свадьбе, скоренько-скоренько перебирая ногами и громко припевая: «Обошел я все вершины, заблудился я в лесах, только тянет в дом родимый, снится рыжая коса». Стучали по столу кулаки, со звоном разбивались стаканы. Франек, фамилии которого никто не знает, горстями швырял монеты. Никому их подбирать не хотелось. «Плевал я на твои деньги!» — хрипел верзила Лысый, а Амброзий Бородач завел свою волынку: «И будешь ты служить во имя господа твоего, как все ближние его, что предстанут в оный час пред ним». Закадычные дружки Алоиз и Юзек то и дело прикладывались к рюмке; время от времени то один, то другой выкрикивал разные словечки. Алоиз еще кричал, что ему сапоги жмут. «Сними с меня сапоги, Юзек». Юзек, сопя, стаскивал с приятеля сапоги. Недоучка студент Стах Лужа грозился: «Я им еще покажу!..» — и тряс воздетыми к небу кулаками. Бригадир Клись все бубнил насчет проклятой скалы, что они ее должны хоть зубами прогрызть, хоть когтями разодрать. Что он в своей жизни разные скалы видел, но такая холера еще не встречалась. Нашлись у бригадира и слушатели — сидели молчали, подперев голову кто кулаком, кто стаканом. Бригадир рассказывал про плотину в Солине: «Вот это, братцы, была плотина, наша в сравнении с ней — тьфу, дерьмо. А когда открыли шлюзы, вода как рванет, шум поднялся адов, своего крика не слышно было. Все орали, махали шапками, а один парень снял новый пиджак и кинул в воду. Вот так-то, братишки…» И здесь через годок-другой так будет, тогда они сами поймут, что значит строительство плотины, а потом ее открытие. Чтобы этой минуты дождаться, стоит вкалывать в жару, в холод, по уши в грязи. Ради этого стоит.
Дождь припустил еще сильнее, хлещет и хлещет. Но и люди как ошалели. Упорство на упорство. После очередного взрыва снова замелькали лопаты. Стемнело, зажглись прожекторы, в их лучах прыгают человеческие тени. Ливень шумит, заглушая рев машин, слышно только, как стучат лопаты. Стучат упорно, неукротимо, бешено. Даже Франек Раззява стал поворачиваться живее, а у коротышки Капалы лопата так и летает туда-сюда. Только Амброзий, бородатый апостол, работает с прохладцей. И вдруг Рябой Михал, который все время стоял неподвижно, хоть вода потоками стекала у него по спине и по груди, очнулся, крякнул и взялся за работу. И другие вслед за ним — на радостях, что у человека на душе полегчало. Студент остервенело машет лопатой — у него содраны мозоли, на ладонях выступила кровь, и оттого еще яростнее воюет он с камнями. Алоиз кричит на Юзека: «Пой, Юзек, пой!» Юзек поет. В свете прожектора лицо у него такое, будто он вынырнул из воды.
Хелена Богушевская
ДАНУСЯ-СОЦИАЛИСТКА
— А кто вам дал мой адрес? — помолчав секунду, тихо спросила Дзерлацкая, наклонившись в углу комнаты над кадушкой и накладывая капусту в мою кастрюльку.
Я стояла посередине, промокшая, с сумкой и сеткой, откуда торчал длинный батон, и старалась вспомнить: в лавке у Яськовской? Или у Войцешкевича?
Поделиться книгой: