Помоги проекту - поделись книгой:
Олег Раин
КАПРИЗНАЯ МАРКИЗА
1
— Да ты гоблин!
— Сам, блин, гоблин!
— Кто, блин, гоблин?!
— Молодые люди! Потише можно?
Я чуть склонила голову, чтобы разглядеть первопричину шума. В проеме между кресел увидела сидящих впереди «молодых людей». Любителям «печь блины» было, пожалуй, лет по пятнадцать — немногим старше меня. Но, в самом деле, гоблины. Толкали друг дружку локтями, шипели, точно гуси, и по-прежнему продолжали спор. Соседи поглядывали на них с осуждением. Хотя странно… Боинг ревел так, что любой шум казался несерьезным. Подумаешь, парочка лишних децелов-децибелов…
Я вернулась к дневнику и размашисто вывела:
«Новый Год в Париже — что может быть чудеснее! Родина синематографа и родина первых дагерротипов — дедушек и бабушек современной фотографии, город Наполеона и Луи де Фюнеса, город, по которому бродили белые генералы Врангель, Деникин, Кутепов, город, где жил знаменитый Куприн»…
Я нахмурилась. Врать в собственном дневнике становилось делом привычным. А что! Все кругом врут. Чтобы историю встопорщенную причесать, макияж в мемуарах подвести. Вроде программы «Фотошоп». Один мой знакомый фотограф таким образом известным стал. Ему и семейные фото заказывали, и снимки для портфолио, и документы. Фотограф до того увлекся сведением бородавок, сглаживанием морщин и увеличением лбов, что одного из его клиентов задержали, в конце концов, на паспортном контроле. Пограничников возмутило дикое несходство с оригиналом.
И все равно, правду катать — скука. Опухнешь раньше времени. Даже Париж, если говорить правду, в дутышах может оказаться! А что? Город позы и жеманного жеста. Город ахов и охов, которые я терпеть не могу…
Ах, вы не бывали еще в Лувре! Непременно зайдите!
Ах, этот дворец Тюльри! Ах, этот дивный Монмартр!..
А еще чудные устрицы под белым соусом, морские гребешки по-провансальски, утиное карпаччо, ризотто с лангустами! — и все с восклицательными знаками! Не тошнит?
И, между прочим, именно в достославном Париже погибла моя любимая принцесса Диана. И тех же белых генералов здесь же отлавливали. Деникин, правда, успел срулить за океан, а вот генерал Миллер не успел. И Врангель с Кутеповым не успели. Кто там у нас остался? Куприн? Так он едва не умер в Париже с тоски-печали. И великий Гайто Газданов вынужден был бомбить на такси, влачить полунищее существование. Словом, причин, чтобы относиться к этому кружевному городу без особых восторгов у меня хватало. Однако я твердо знала, что писать об этом в дневнике ни за что не стану. Ворчунов на свете без того, как перхоти, а дневники, по-моему, надо писать веселые — такие, как у Юрия Никулина, например. Или у Льва Дурова. Чтобы потомки листали и завидовали. А начну грусть-зеленку размазывать, обзовут, как моя мама, капризной маркизой и читать не будут. Тоски у всех своей хватает — и синей, и самой черной.
Вот и буду веселиться!
Наперекор всем!
Шариковая ручка вновь энергично заплясала по бумаге: «Нет, все-таки я везунчик! Хоть и типичная ОРД. В переводе — обычная российская девчонка. Нас меньше, чем в бывшем СССР, но все еще орды. И вместе мы — одна развеселая Орда. Родители у нас — олды, и вообще орднунг — по-немецки порядок. Порядка у нас, правда, нет, но, может, это и хорошо?..»
Я снова отвлеклась, устало размяла пальцы. Прямо не дневник, а выделывание какое-то! Отложив ручку, искоса поглядела в иллюминатор: там вовсю сияла первозданная лазурь, внизу сугробами скользили облака — чистые, не оскверненные окурками и пивными жестянками. Крыло у боинга напряженно покачивалось, явно раздумывая, не отвалиться ли совсем, но гоблины, что сидели впереди, ничего не замечали и с хихиканьем что-то пихали друг другу за шиворот. Я подумала, что если крыло все-таки отвалится и мы начнем падать, они и тогда затеют какую-нибудь свару. «Это ты, блин, виноват — самолет раскачивал!.. Да сам дятел! Кто в туалете курил!.. И чё? Самоль с курева глюкнул?..». И так далее в том же духе.
Я покосилась на дневник и, собрав все свое мужество (или что там у девчонок положено собирать?), упрямо продолжила:
«Имечко, между прочим, у меня тоже классное — Жанна, но отныне я буду зваться Жаннет. Поскольку Франция все переиначивает на свой лад. У них даже ударения ставится на последнем слоге. Для пущей загадочности. Французы вообще строят из себя загадочных. Через одного — Жюльены да Сорели… А в общем, мы летим прямехонько на запад. Земли нет, она съедена облаками, а мы еще выше. За бортом — колотун: пятьдесят два градуса, так что если кто рискнет распахнуть иллюминатор, враз станет сосулькой. И все мы станем. Красивая получится картинка! Самолет садится, подкатывают трап, а внутри полторы сотни застывших изваяний! Самое красивое, конечно, мое, — на меня и будут все таращиться. Да еще, может, на двух гоблинов, что так и замерзнут, сцепившись в последней схватке. Само собой, нас тут же позолотят и развезут по ближайшим музеям. Меня, конечно, в Лувр (ах, этот Лувр!), старичка, что рядом со мной, в дом инвалидов (ах, этот Дом!), а гоблинов (если сумеют растащить), наверное, в каком-нибудь парке прислонят, в Булонском или Венсенском, короче, вроде наших женщин с веслами…»
С юмором у меня окончательно разладилось. Получалось совсем не смешно. Тем более что ни одной женщины с веслом я в наших парках отродясь не видела. Хотя столько анекдотов про них, столько историй! Чуть ли не на каждом КВН поминают. Правильно кто-то пошутил: Венера Милосская — одна из уцелевших. Потому и стоит на самом почетном месте — всего в нескольких шагах от Джоконды, можно сказать, на расстоянии весла. И ясно, отчего Венера без рук, а Джоконда — за пуленепробиваемым стеклом. Держать двух красоток рядом — дело ой какое рисковое…
2
Однажды с одноклассником Денисом мы убежали с праздника. Девчонки устроили для мальчишек пирушку в честь Дня Победы, но так получилось, что всем было весело, а мне нет. Помню, меня даже обида взяла: все хохочут, едят в три горла, танцуют, а мне тоскливо. Макс, первый красавчик в классе, несколько раз приглашал танцевать, но все равно было грустно. Наверное, по той причине, что папа снова не прилетел домой. Обещал быть — и надул. Я-то, дура, месяц его ждала, уроки зубрила, отметками хотела порадовать, а он позвонил и объяснил, что не может, что снова задерживается. Такой вот праздничный скипидар… В общем, посидела я за столом, шипучки попила, а после взяла и выскользнула в коридор. Думала, никто не заметит, а Денис заметил. И вышел следом. Но главное — не стал ни удерживать, ни тревогу поднимать. Только посмотрел изучающе и куртку протянул. Знаете, какое облегчение я испытала! Потому что всегда здорово, когда кто-то тебя понимает. Вот и Денис тогда что-то понял.
Короче, сбежали вместе. Даже не попрощались ни с кем. И получился в итоге замечательный вечер. Потому что по дороге домой Денис задался целью развеселить грустную спутницу: на дубы лазил, желуди срывал, гербарий из листьев собрал. Он парень странный, чокнутый немножко, но в тот вечер я точно впервые его разглядела. И он вовсю старался — про катакомбы рассказывал, про штольни заброшенные, про пещеры подводные. В одну из таких он даже вроде как сам нырял с аквалангом. Страху, говорит, натерпелся по самую маковку. Их ведь предупредили, что в той пещере четверо акванавтов погибли. Так далеко заплыли, что заблудились. То есть в обычной пещере нашли бы выход, а тут воздух кончился — и все… На этом месте Денис споткнулся, потому что справа от тротуара мы рассмотрели торчащие из земли ноги. Ну, прямо в цвет! То есть ямина, конечно, не пещера, но ведь хватило для прохожего! Одни башмаки и торчали. Стемнело бы чуток, и никто ничего не увидел.
Денис первый скакнул вперед, ухватил незнакомца за брючины. Я тоже стала помогать, и уже через полминуты мы выдернули из ямы помятого старичка. Уловив запах вина, я подумала: на тебе! в кои-то веки спасла человека — и тот оказался бомж. Но я ошиблась, это был не бомж, а старичок-ветеран. Конечно, тоже немного выпивший, все-таки 9 Мая, но абсолютно не виноватый в том, что улицы города ежегодно вскапывают, как огородные грядки. Это хобби у коммунальщиков такое — копать, когда кругом грязь. А страдают обычные прохожие. Хорошо, хоть воды в ямине не оказалось, а то наш спасенный давно бы захлебнулся. А так мы очистили старичка от земли с глиной, медали с орденами платком обтерли, а после проводили до нужного адреса. Я вела спасенного под левую руку, Денис — под правую, и чувствовалось, как тонкий локоток старика напряженно вздрагивает. Он и к шагу нашему приноравливался, старался выглядеть уверенным, крепким, но я-то ведь видела, как ему это дается! И все пыталась представить, каким он был в тот давний день победы. Неужели молодым, рослым и сильным? И куда же это все ушло-убежало? А еще я вместо него своего папу представила. Лет через двадцать-тридцать. И так мне стало жаль себя, папу, старичка! Я все губы себе искусала. А вот Денис с дедулей неожиданно разговорился — про танки что-то расспрашивал, про толщину брони, про номера частей и полевой почты. Старичок тоже взбодрился. На прощание даже обнял нас и глиной перепачкал. Но было все равно приятно. Я думала: приду и распишу в дневнике про все случившееся — про Дениса, про угодившего в траншею ветерана, про его боевые истории. А получилось совсем иначе. Дома я никому ничего не сказала и в дневнике вывела всего одну фразу: «Сегодня с Денисом спасли человека». Все… Можно сказать, впервые, не выпендривалась. Может, потому что и впрямь сделали что-то стоящее. Кстати, с Денисом после того случая мы стали ближе. И домой он меня часто теперь провожал, и на переменах подходил поболтать. Конечно, отпугивала его тяга ко всему загадочному — к подземельям, к потусторонним голосам, к необъяснимым явлениям, но тут уж Дениса было не переделать. Есть же в мире чудаки, — вот и наш Денис угодил в такое племя. Никто в классе на него не походил. А уж симпатяга Макс в особенности. С ним, кстати, проще было! Никаких тебе чудачеств, никакой чертовщины. При этом внешность дипломата, манеры графа! Да и дураком нашего Макса никто бы не назвал. Учился блестяще, танцевал здорово, а на машине гонял, как какой-нибудь Шумахер. Отец Максу и права обещал выбить раньше положенного. В будущем этот нахал уверял, что купит собственный самолет и станет летать на нем куда вздумается. Мои подруги не сомневались, что так оно все и будет. Поэтому мечтали оказаться в кресле соседнего пилота. Я тоже пару раз воображала себя за штурвалом частного самолета, но, честно сказать, особого восторга не испытывала. Приспичит куда полететь, соглашусь на место обычной пассажирки. Как сейчас, например.
Я покрутила головой, рассматривая «обычных пассажиров». Люди дремали, переговаривались, читали. Иллюминаторов никто не распахивал, и потому было довольно уютно. Урча металлическим желудком, боинг пожирал пространство и топливо. Земли под крыльями не было — одна бесконечная сахарная вата. Я почувствовала, что меня клонит в сон, и, немного посомневавшись, рискнула заглянуть в книжку Всеволода Галльского — прощальный подарок Дениса. Раскрыла как раз на заботливо вложенной закладке.
«..Мы погружаемся в океан, посылаем ракеты в космос, разгоняем до немыслимых скоростей элементарные частицы, однако совершенно не знаем собственной земли. Нефть, газ, металлы — вот все, что нас интересует. Наверное, никто и никогда не обнародует, сколько всевозможных тайников и лабиринтов, древних ходов и катакомб было разрушено при бурении скважин, при строительстве подземных гаражей и сооружении метрополитенов. Пока это не слишком большие глубины, но спелеологам известны сотни пещер, куда человека не пускают таинственные силы. Иногда это чудовищной мощи электромагнитные поля, иногда инфразвуковой фон, иногда вовсе нечто неведомое. Хотите — смейтесь, но я убежден в том, что ниже определенных уровней начинается зона обитания иного разума, иных существ. Можно называть их атлантами, а можно — лемурийцами, не в этом суть. Важно, что мифы о титанах взяты не с потолка. Иногда
Книга захлопнулась в руках. Зачем только Денис принес мне ее? Таскай теперь такую! Если такое начало, что будет дальше? Наверняка, что-нибудь про монстров с вампирами. Смешной дозор, голубой зазор и прочие зомби. Выбрались наружу — и давай мстить…
Я задержала дыхание. Злиться на Дениса совершенно не хотелось. Семейный док советовал мне в минуты раздражения любоваться собой со стороны. В зеркало, например, посмотреть или на камеру себя снять. А потом — взять и описать увиденное. И непременно в третьем отстраненном лице. Потому что третье лицо всегда более рациональное и объективное…
«Итак… Жаннет забросила ногу на ногу, огладила изящное колено и, стиснув тонкими губами еще более тонкую сигарету, брезгливо оглядела потрепанный томик…»
Книжка, кстати, и впрямь была основательно потрепана. Рыбу, конечно, в нее не заворачивали, но читали явно не раз и не два. А Денис, когда дарил, прямо лучился весь. Видно было, что от сердца отрывал! Как есть — чудачок. Вот Макс — тот все грамотно обставил: приехал в аэропорт с цветком розы и гранатовым ожерельем в коробочке. Голову даже помыл, в парикмахерской побывал. Оба ведь знали, что день рождения у меня сразу после Нового года. Вот и примчались с подарками. Один на автобусе, другой на папиной тачке. А рядом смотрелись, как тележка из супермаркета и новенькая «Тойота». Один в костюмчике от фиг знает кого, другой — в джинсах китайских и потертом бабушкином свитере. Макс свою коробочку и розу преподнес с поклонцем — ножкой не забыл шаркнуть. Денис же просто взял и протянул свое бэушное чтиво. Даже промямлить дежурное: «поздравляю» не удосужился. Но ведь как смотрел при этом! Мне точно кто сосульку за ворот бросил — прямо морозцем огладило. Приятным таким — волнующим…
Я сердито поскребла ноготками ладони — сначала правую, потом левую. Я всегда так делала, когда чего-то не понимала. А сейчас я, действительно, не понимала многого. Потому что Макс и Денис были давними моими воздыхателями, но выбрать кого-то одного я никак не могла. Вот они, капризы маркизы! Права, наверное, мама, называя меня так. То есть нравился мне, скорее всего, Макс, — как же иначе? Он ведь всем нравился — красивый, улыбчивый, одетый с иголочки. Мои подруги, Люська с Катькой, можно сказать, с ума по нему сходили, наперебой измышляли, что бы такое учудить, чтобы влюбить в себя этого королевича. Когда Макс впервые обратил на меня внимание, они даже дружить со мной перестали. Потом, правда, сообразили, что, если Макс со мной ходит, — разумнее все-таки дружить. Короче, вернулись. Обе при этом сменили имидж: одна покрасила волосы в зеленый цвет, другая вообще обрила голову наголо. Вот до чего им нравился Макс! Я, конечно, до зеленых волос никогда бы не опустилась, но на Макса смотрела вполне округленно. И улыбалась в ответ со значением, даже над остротами его хихикала. Но по щеке мне погладить хотелось почему-то Дениса. И по волосам его немытым-нестиранным. А еще тянуло к свитеру его в катышках прижаться…
Меня даже передернуло. До чего вздорные мысли могут прийти в голову! Хорошо хоть, окружающие не умеют в мозг заглядывать, вот посмеялись бы надо мной. Но ведь, правда, жалко! Почему Макс не умеет смотреть на меня так же, как Денис? Мог бы научиться за столько лет. Вон кругом сколько репетиторов с имиджмейкерами! А то все ужимки да ухмылочки. Еще и крикуна Тошу-Антошу с собой таскает, вперед наподобие щита выставляет. Все равно как в фильме «Собака на сене», когда серенаду за Караченцева поет какой-то толстяк. У Антоши-то голос зычный, и тексты любые шпарит без запинки. То есть так обычно и происходит: Тоша нараспев басит, а Макс стоит рядом и снисходительно улыбается. При этом окружающие моментально понимают, кто и кого озвучивает. Да еще Макс всем своим видом показывает, что уж он-то сказал бы все лучше и артистичнее, но что поделаешь — друг есть друг. Хоть и полный Тоша…
Я улыбнулась своим мыслям и безукоризненным почерком вывела на невидимом листе:
«Жаннет откинулась на спинку кресла и томно прикрыла свои чудные васильковые глаза…»
Вообще-то у «капризной маркизы» они не васильковые, а непонятно какие. Чуть-чуть желтые, немного зеленые, а по краям — даже черные. Пегие, в общем. Но не скажешь ведь — пегие глазки! И в дневник не запишешь. Читатели потом за животики схватятся. И правы будут, между прочим.
Но я все равно откинулась в кресле и томно прикрыла свои пегие глазки. Потому что всегда приятно, когда тебя кто-то любит. Пусть даже один-единственный человек, а уж тем более, когда их двое…
Тем более что многому мои кавалеры меня уже научили. Макс — ездить на машине и играть в рулетку, Денис — лазить по деревьям и плавать. С Максом я однажды проиграла в казино целых семьсот долларов — можно сказать, все свои сбережения. Вот была драма! Зато с Денисом я чуть было не утонула в реке Чусовой! Так что времечко текло и бурлило. Ну а я летела в Париж со скоростью четырехсот узлов и млела, как пятилетняя дурочка. Хотя на самом деле мне было уже четырнадцать, и в столицу Франции я летела вовсе не за тем, чтобы что-то там увидеть и умереть. Я летела к своему папе номер один и маме номер два. Чтобы вместе с ними отпраздновать Новый год, а попутно и собственный день рождения. Я уже и фразочку крамольную для них заготовила — абсолютно в моем стиле. Со Сновым Сгодом и Рождеством! А короче — СССР, дорогие родители!
3
Знаете, что такое любовный треугольник? Это когда двое любят одну, а она выбирает. Крутит своей симпатичной маковкой и, понятное дело, морочит головы окружающим. Это ж такая радость, когда все вокруг заморочены на твой счет и твою персону. Уроков, лопухи такие, не учат, на переменах дерутся, и все поголовно мечтают о мускулах-корпускулах и прочей ерунде, которая, по их мнению, может пленить сердце красавицы.
Только треугольники — это старье и плесень. Слишком просто. В настоящей жизни геометрия настолько засадная, что и фигур таких еще не выдумано. Например, когда пятеро ершиков любят одну карасиху, а она — вообще строит глазки какому-нибудь шестому недорослю. Или парень ухаживает сразу за двумя козочками (хороший ход, верно?), но мечтает при этом о третьей — лани гордой и неприступной, почему и портфель таскать помогает четвертой — этакой блеклой и некапризной девице. В общем, полный дурдом. Типа тех, что по телеку показывают.
А если серьезно, то чаще в нашей жизни встречаются не любовные треугольники, а любовные квадраты. У меня, во всяком случае, был явный квадратикус. Потому что пап и мам у меня было вдвое больше, чем у большинства нормальных детей. Те, что были родными, меня любили, те, что родными не были, меня терпели. Я же, вся из себя успешная и симпатичная, моталась между ними, позволяя дарить себе вдвое больше подарков и выслушивать соответственно вдвое больше всякой ерунды.
То есть по праздникам меня, само собой, делили, аккуратно вставляя в планы и календари, галочкой запуливая во все более или менее свободные дни. Подозреваю — чаще всего, чтобы утереть друг дружке нос. Папа Сережа, женившийся на собственной секретарше Галечке и сбежавший с нею в Париж, преподносил мне особенно впечатляющие подарки, желая таким образом позлить маму. Это он вроде как доказывал, что ей-то таких подарков никто и никогда не преподнесет. Ну а родная мама Таня мстила иным способом: во-первых, не отпускала меня к папе, всякий раз удерживая до последней секундочки, а во-вторых, пыталась папой номер два вытеснить первого папу.
Надо отдать должное, новый папа (я звала его Толиком) очень старался. Он и на съемки клипов меня приглашал, и самой предлагал попробоваться. На предмет, значит, пения и создания небольшого альбома. Даже показал, как легко из любого средненького голоса слепить нечто объемное и многозвучное. Толик был директором студии, и аппаратура у него громоздилась по всем углам. Студия напоминала напичканную механизмами шкатулку фокусника, и все эти мадридские тайны Толик с готовностью мне раскрывал.
Скажем, забредал в студию какой-нибудь несмышленыш с «Фабрики комет», становился в остекленный закуток, послушно раскрывал рот. Операторы рассаживались за экраны и микшерные пульты, начинали ехидно двигать рычажки, сводить частоты, транспонировать и фильтровать. Их коллеги, не теряя времени, рыскали по базам данных, искали готовые сэмплы либо приглашали живых музыкантов с живыми инструментами. Словом, мелодию клепали все равно как древнего рыцаря — доспех к доспеху, заклепку к заклепке и так далее. Если терпения у ребят хватало, мелодия получалась вполне терпимой. Но мне не хотелось, чтобы меня терпели, хотелось, чтобы слушали. А слушать, по большому счету, было нечего. Визжать я умела неплохо. Поднатужившись, могла и басом рыкнуть, но чтобы спеть?! Я ведь не Кабалье, не Бабаян какая-нибудь. Всяк сверчок должен знать свой шесток. И если знает, не такой уж он глупый сверчила. Вот и я знала о себе все. Ну или, скажем, почти все.
Короче, с Толиком у нас были отношения вполне свойские: кое-что я рисковала ему подсказывать, кое-какие советы давал и он, однако на родного папу Толик все же не тянул.
Родного папу Сережу я ненавидела и любила. С папой Толиком мы просто дружили. О родной маме Тане я как-то и не задумывалась, поскольку она была постоянно рядом. Когда родители вечно рядом, их трудно любить. Такая уж у них карма — быть приставучими, нудными и въедливыми. «Где ты была? Почему так поздно? А чем это пахнет от тебя?»… Знакомая бодяга? Но мама все равно мама, и улети она в какой-нибудь Копенгаген на месяц или два, я точно бы заскучала и заскулила. А вот по секретарше Галечке, маме номер два, я скучать и не думала. В первую нашу встречу мы, помню, вдоволь насовали друг в друга всевозможных шпилек и булавок. Я даже кота на нее натравила, чтобы, значит, прыгнул ей на прическу и помял коготками. Она тоже не осталась в долгу — опрокинула крабовый салатик, раз и навсегда угробив мою убойную юбочку. Да и в светской беседе не терялась — на любое моё слово легко отвечала двумя. Я даже зауважала ее. Нормальная оказалась деваха! Не очень старая даже — только-только после универа. А если приплюсовать спортивную фигурку, фэйс и умение шарить в компьютерных программах, то становилось понятным, отчего папенька на нее запал. Увы, папа Сережа был трудоголиком и спортсменом. В данном случае, Галечка соответствовала всем его требованиям. Отличный помощник-референт, она после работы еще и партию в теннис могла составить, а то и дайвингом побаловаться в ближайшем море-океане…
Боинг накренился, и пассажиры разом оживились. Динамик забавно, почти по-мультяшному, залопотал на французском. Нас радовали, что мы в семи минутах лёта от аэропорта Шарля де Голля, а под нами не что иное как столица Франции.
Я приникла к иллюминатору. Все было правдой, мы были у цели. Не в том смысле, что пора было сбрасывать бомбы, а в том, что долгий наш полет наконец-то подошел к завершению. Париж напоминал огромную шахматную доску, только расчерчена она была не клеточками кварталов, а треугольниками. В отличие от Москвы, что кругами и кольцами расходилась от брошенного в середину каменно-кирпичного Кремля, в отличие от пятнистого и венозно-сосудистого Санкт-Петербурга. И все же главной достопримечательностью Парижа было не треугольные кварталы, а башня Эйфеля. Узорчатой королевой она возвышалась среди малорослой пестроты старого Парижа, и я сразу воспылала к ней нежными чувствами. Она была такой же одинокой, как я, и ее тоже не любили в годы далекой юности. А еще я подумала, что Москва без Останкинской башни осталась бы Москвой, а вот Париж без творения Эйфеля, пожалуй, помрачнел бы и подурнел. Во всяком случае, с высоты птичьего полета…
Между тем боинг свое дело знал. Умело дорисовывая вираж вокруг королевы Франции, пилоты давали пассажирам возможность в полной мере проникнуться и наполниться. Мы и наполнялись, точно детские шарики, — кто восторгами, а кто дешевым гелием. Настроение вновь портили гоблины.
— Тормози, водила! — кричал один из них, снимая башню на сотовик. — Не успеваю, блин!
Я посмотрела в его стриженый затылок с такой пронзительностью, что, верно, могла бы прожечь насквозь. Должно быть, я не слишком продвинутый чел. Иногда мне и впрямь хочется кого-то ударить и испепелить. А прощать, как советуют психологи, у меня получается редко. Лишь по выходным, когда я нормально отсыпаюсь. Или во снах, потому что сны у меня обычно добрые. В них — либо меня любят, либо я всех люблю. А сейчас я любила Париж.
Появившиеся стюардессы мышками-норушками засеменили по рядам, проверяя ремни безопасности. Я собрала свои вещи и зажмурилась. Мы заходили на посадку, а это, по свидетельству многоопытных подруг, было самым опасным. Самолеты — они ведь из металла. Почему они летают, я не понимала. В парке однажды мне на ладонь опустились сразу две синички-гаечки. Я поразилась тому, что совсем не ощущаю их веса. Два невесомых создания, два крошечных ангела сидели на моей руке и поочередно клевали зернышки овса, — я видела их, но не чувствовала! Понимаете, совершенно не чувствовала! У моей одноклассницы дома жила морская свинка — красивая, упитанная. Так она цеплялась коготками так, что едва кожу не сдирала. А синички, словно на жердочки, садились на пальцы, невесомо взлетали, порхали над головой, в считанные мгновения растворялись среди ветвей. Я понимала, за что им даровано счастье дружить с небом. Легкие люди становятся ангелами, тяжелые уходят в землю, такой я родила в те минуты постулат. Но самолеты ломали мои умопостроения напрочь. И не только мои. В противном случае люди вокруг не вжимались бы в кресла, не прикрывали бы лица журналами, не крестились бы торопливой щепотью.
«И только Жаннет сидела как ни в чем ни бывало. Барабанила своими алыми ноготками по книжке любителя подземелий Всеволода Галльского и с усмешкой взирала на притихших пассажиров…».
Самолет ухнул вниз, задержался ненадолго и снова ухнул. Подобной лесенкой он опускал нас к далекой земле. Точно грузчик, встряхивающий на плечах мешок с картошкой. Хотя… Причем тут картошка?
Стремительно надвигающийся бетон с маху ударил по шасси, но они выдержали, и, облегченно выдохнув, пассажиры дружно зааплодировали. Мы приземлились.
Уже сходя с трапа, один из гоблинов, приветственно раскинул руки.
— Привет, страна бандерлогов! — заорал он. — Готовь пироги д’Артаньянам!
Мне захотелось швырнуть в него сумкой. Или ударить ребром ладони по шее. Все-таки мама Таня правильно настояла на секции карате, там я кое-чему научилась. До кирпичей еще не дошла, но яблоко уже разбивала. Хоть симиренко, хоть даже толстокожий джонатан. Короче, треснуть могла вполне качественно. Но я не треснула. Стиснув зубы, прошла мимо, а гоблин покосился разочарованно. Наверное, дурачок такой, ждал реакции. И не дождался.
«Жаннет процокала на высоких каблучках мимо сиплоголосого охламона и радостно улыбнулась. В аэропорту ее должны были встречать дорогие родители. Папочка Сережа и мачеха Галюня…»
4
Ни папочки, ни мачехи я в аэропорту не узрела. Вместо них меня встретил папин подчиненный Пьер (увы, не Ришар и не Безухов), который извиняющимся тенорком сообщил, что «мсье Серж с мадам Галья» укатили на подписание важного контракта в Канны. «Все так внезапно случилось, хотели успеть до праздника, но это такие деньги, такие деньги! Тем более в наши дни. Не всем ведь можно отказать, вы понимаете — vous comprenes? а тут богатые партнеры — да еще из Японии…» Словом, Пьера уполномочили «встретить, проводить и ввести в курс дела». Именно это он и делал, часто утирая лоб крапчатым платком и шумно отдуваясь. Я даже его пожалела. Он ведь понимал, как я должна злиться, но виноват-то был вовсе не он. И хотя уехали дорогие родители дня на три-четыре, но именно в эти дни должны были произойти главные события — во-первых, Новый год, а во-вторых, мой день варения. И пока Пьер мямлил что-то на своем ломанном русско-французском, я, отвернувшись, кусала губы.
«Жаннет с силой выдохнула воздух через плотно сжатые зубы и бедово тряхнула челкой. Ресницы дрогнули стрекозиными крыльями, улыбка озарило лицо, сердце забилось в прежнем невозмутимом ритме».
Да и что, собственно, произошло? Меня снова предали, только и всего. Кого в жизни ни разу не предавали, пусть первый запустит в меня учебником. Только фиг кто бросит. Не найдется таких! Значит, нечего и кукситься. Главное — не подавать виду и действовать! Я и действовала, мысленно притягивая к далеким Каннам ураганы и ливни, расстраивая сеть водоснабжения, а в местных гостиницах выводя из строя всю имеющуюся сантехнику с электропроводкой. Пусть помаются да покрутятся! В Канны они уехали! Не на такую напали…
Последнюю фразу я, кажется, произнесла вслух, и Пьер тотчас округлил глаза.
— Je n’ai pas compris. Я-я… Нэ совсэм поняль.
— C’est n’important, неважно. Короче, все пучком, Петруш! — я бедово тряхнула челкой. — Ҫa va bien, и так далее.
— Чьесно сказать, я хотел нимножько тренировать свой рюсский. — признался Пьер.
— А я, честно сказать, хотела тренировать свой французский, — я пожала плечами. — Что же делать?
— Ну-у… — он развел руками, готовясь по-рыцарски уступить, но я перехватила инициативу.
— Хорошо. По-французски я буду общаться с другими аборигенами, а с тобой исключительно на русском.
— Хорошо! — обрадовался он. — Если хочешь, можем позвонить Сергею Александровичу?
— Попозже, ага?
— Значит, едим домой?
— Не едим, а едем, — поправила я голосом нашей школьной русички, и Пьер немедленно смутился. Он был забавным — этот француз, хоть и не был ни Ришаром, ни Безуховым. Под носом у него топорщились симпатичные восемнадцатого века усики, живот выпирал детским мячиком, а глаза имели свойство стремительно менять выражение — от полного испуга до такого же полного восторга. В общем, если бы он был другом отца, или на худой конец, родственником, я бы смилостивилась, но, увы, Пьер был всего лишь служащим и подчиненным — одним из многих работавших в фирме «мсье Сержа». Поэтому совместная наша участь была изначально решена, и, не отдав ему сумки, я отважно зашагала к машине.
Встречающие справа и слева шмыгали носами, то и дело вынимали платки. Ребята с темной кожей энергично насвистывали, и через каждую пару шагов я слышала классическое «ой-ля-ля». Совсем не то «ой-ля-ля», что распевали разбойники из «Бременских музыкантов», а свое специфическое французское. С такой же интонацией у нас обычно произносят: «Опана!» или «Ни фига себе!». Но все эти веселости меня сейчас мало трогали. Боинг до предела натянул ниточку, что связывала меня с мамой, но, оказалось, ничуть не приблизил к папе. Я чувствовал себя игрушкой, подвешенной над коляской. Ребенок в коляске хохотал, меня болтало из стороны в сторону, всем было жутко весело. Всем, кроме меня. Мне было просто жутко. Без всяких «весело».
Пока мы ехали Пьер продолжал лопотать что-то о программе, которую расписал для меня папуля. При этом он поминал о каких-то подарках, снова и снова рассыпался в извинениях, объясняя, что не сможет уделять мне много времени, — все-таки праздник, гости, то-сё, но я его не слушала. Я вынашивала в своей непутевой головушке план мести. К тому моменту, когда мы въехали в столицу Франции, план был практически готов. Отчасти жестокий, но что поделать — ce la vie! Да и где она — сегодняшняя мера жестокости? Наши школьные пранкеры, к примеру, доводили людей до белого каления, и это считалось нормой. Названивали известным людям — артистам, телеведущим и говорили какие-нибудь гадости. Те, разумеется, отвечали на повышенных тонах, и их аккуратно записывали. Записями наши шутники потом обменивались, как редчайшими марками. Самое сочное выставляли на открытых сайтах, а то и господам папарацци продавали. Полным отстоем считалось заснять «падшую звезду» на цифровик. Тут уж пускались на такое, что потом в ссадинах и шрамах возвращались. Кто поглупее, гонялись за футбольным ломовом — и непременно с травмами и кровью. Другие специализировались на уличных потасовках, третьи опускались до такого, что и пересказывать тошно. Короче, мой финт с Пьером был всего-навсего шалостью ягненка, лягнувшего копытом мясистого дядю. Конечно, больно, конечно, обидно, но не смертельно.
— Одну минуту, Пьер! — я указала на проплывающую мимо вывеску «Макдональдса». — Тут ведь должен быть туалет?
— О да, конечно! — Пьер суетливо принялся выворачивать руль. Водитель он был аховый, и я всерьез перепугалась, что он ударит случайную машину. Но все обошлось, мы чудом припарковались.
— Пять минут, хорошо?
— Bien, — Пьер затряс головой. — Хорошо…
«Жаннет схватила свою сумочку и решительно выскочила наружу. Любой нормальный «Макдональдс» кроме туалетов имеет еще и несколько выходов-входов. Этим и воспользовалась находчивая девушка. Зайдя через дверь «А», она вышла через дверь «В» — шагах в двадцати от машины незадачливого Пьера. Немного жаль было этого парня, но мстила она не ему, а своему папеньке. Да и какая там месть! — по сути, Жаннет ничего не меняла. Новый год ей предложили встречать одной, вот она и отпразднует его в гордом одиночестве!»
5
Красавчик Макс умел поражать. Цифрами, разговором, одеждой. Он и про будущее как-то сказал, что лет через сорок мерилом всего будет количество электричества. Типа, чем больше мегаватт на личном счету жителя, тем выше статус. Олигархи, таким образом, превратятся в подобие гигантских конденсаторов и аккумуляторов, ближайшие подручные выступят в роли преобразователей и трансформаторов, ну а прочим придется довольствоваться местами поскромнее, работая диодами, резисторами и прочей маломощной чепухой.
Пока этот «конденсатор» разряжался речью, вся прочая резисторная братия, понятно, смотрела ему в рот. В особенности мои крашено-бритые подруги — Люська и Катька. Этот кроличий рефлекс я и за собой примечала. Как начнет какой-нибудь краснобай перлами сыпать, так и чувствуешь себя змеей перед дудочкой. Этим Максик и пользовался. У кого-то за словами стояли дела, у него за словами стояли очки, которые он нарабатывал с легкостью лайнера, набирающего высоту. Чуток погудел — и вот уже подобрался к облакам. А усилий-то потратил всего ничего! Он и на других уроках витийствовал. Как-то, споря с литераторшей, назвал Лермонтова неудачником и ксенофобом. Вроде как женщины его не любили, вот он и юродствовал, мстил им, как мог, а на деле был тихушником и трусом. Денис тогда крепко вспылил и поинтересовался у Макса боевыми наградами поэта, но наш красавчик и здесь ускользнул. Начал крыть цитатами из Кафки и Джойса и дотянул-таки до звонка. Выкручиваться он умел мастерски, а если не получалось, выставлял щитом своего зычноголосого Антошу. Спорил-то не ради истины, а чтобы попонтоваться. У Дениса все выходило наоборот. Он и понтоваться совершенно не умел. Даже когда знал, о чем говорил. То есть только начинали его всерьез слушать, как он сбивался с мысли и начинал краснеть. «Лох», — губами и мимикой изображал улыбчивый Макс, и класс разражался смехом.
Но иногда случалось обратное, и тот же Денис выдавал такие коленца, что впору было зажмуриться. Так однажды, когда шли гурьбой по улице, дорогу перегородил здоровый лоб. Ноги расставлены, кулаки взведены курками, глазки, как запрещающий сигнал светофора. И всем сразу стало ясно, что бычок подшофе, что ни бабки, ни дедки его не интересуют, а интересует исключительно процесс мордобития. Впереди всех шли мы с Максом — под ручку, естественно, и кто станет первым донором, можно было легко угадать. Но случилось иное. Когда лоб шагнул к Максу, занося правую ударную, его бодро окликнул Денис.
— Здорово, Колян! Вот так встреча!
Кулак застыл в воздухе, глазки быка недоуменно моргнули, а перед ним уже вырос Денис.
— Забурел, Коляныч! Здоровый какой!.. А это мои кореша, знакомься! Нормальные ребята… Чего ты? Если обидел кто, пошли перетрем, поможем…
Все это он проговорил с такой уверенностью, что нимб Макса, как первого краснобая класса, немедленно потускнел. Да и видок у него был жалкий, я же видела — рядом стояла. А мордобития так и не вышло, поговорили, почесали языками и разошлись.
— Хорошо, когда такие знакомые… — попытался Макс отыграться.
— Какой там знакомый, — Денис фыркнул. — Первый раз его вижу.
Поделиться книгой: