Год без покупок

В первой коробке я обнаружила 30 DVD, 30 CD и одну кассету – то есть всего 61 предмет. Я не раздумывая сложила 57 из них обратно в коробку, чтобы отдать кому-нибудь. Все это мне было даже не на чем проигрывать. На двух дисках обнаружились мои любимые детские фильмы, а еще два я когда-то купила на свои первые деньги. Я надеялась, что однажды их посмотрят мои дети или я сама в 80 лет – и удивлюсь, как мне могли нравиться такие глупости. Но мир изменился, и все это я без труда нашла бы в интернете. Я никогда не забуду те фильмы и песни, и, надеюсь, мы с ними еще встретимся. А от дисков нужно было избавиться.

И тогда я засомневалась. Я посмотрела на коробку. Она стояла возле стены, аккуратно приставленная к пакетам с вещами. Я смотрела и смотрела, а затем подтянула ее поближе к себе и снова заглянула внутрь. Неужели я и правда избавлюсь от всего этого? Я словно услышала голос моего отца. Тот же голос, который звучал, когда он замечал, что я не использую что-то, что он или мама мне купили: «Мы дорого за это заплатили!» Я всегда чувствовала себя страшно виноватой.

Но теперь я собиралась выставить сумки и коробки, полные моих вещей, за дверь. Я дорого заплатила на это добро. CD и DVD стоили недешево в те времена, когда я их покупала, – а ведь я тогда зарабатывала чуть больше прожиточного минимума. Утешало одно: дисками я по крайней мере пользовалась. Большую часть книг я не прочитала. Проекты не начинала. Одежду надевала один раз или вовсе не надевала. Косметику хранила, пока не заканчивался срок годности. Деньги были потрачены напрасно. Потерянные деньги, несбывшиеся мечты, упущенные возможности. Эта мысль меня едва не остановила. Но день за днем смотреть на потерянные деньги, мечты и возможности еще тяжелее. Все это нужно было выкинуть.

Внутри коробки номер два я нашла другие коробки. Оригинальная упаковка от игровой приставки, двух модемов и блока кабельного телевидения, а также 14 разных проводов и шнуров. Большинство этих вещей были бесплатными, полученными от подруг и провайдеров. Я продам приставку и раздам все остальное.

Последняя коробка была моим тайным сундуком с сокровищами, и лишь я одна знала, что в нем скрывается. Под фотоальбомами, дипломами, документами и пачкой школьных фотографий лежали две стеклянные бутылки. В одной когда-то плескалась текила – чудесный эликсир, привезенный моей подругой из Мексики в подарок за присмотр за домом и кошками. На стекло была наклеена фигурка человека, лежащего в гамаке во время сиесты. Именно в такой расслабленной обстановке я выпила ее годы назад – на балконе после долгого дня на работе. Вот это жизнь, думала я каждый раз, когда чувствовала вкус текилы.

Во второй бутылке был дешевый ром из алкомаркета. Я никогда не открывала ее. Я чувствовала себя виноватой, отдавая вещи, на которые когда-то потратила деньги. Именно поэтому, когда я впервые бросила пить, я не решилась выбросить ром. Конечно, он был дешевым. Но когда-то он много для меня значил, и он выполнит свою задачу, если я ему позволю. Не о том ли говорят эксперты по уборке, объясняя, какие вещи мы должны сохранить? Конечно, я отдавала себе отчет: теперь это просто стеклянная бутылка с жидкостью, которая не должна попадать в мой организм.

Я сохранила ром по той же причине, по которой сохраняла каждое платье, книгу, DVD и провод: на всякий случай – а вдруг понадобится? А вдруг у меня случится плохой день на работе? А вдруг мне снова разобьют сердце? А вдруг мне нужно будет расслабиться и весело провести вечер? А вдруг я захочу забыться? А вдруг я решу, что трезвая жизнь на самом деле не для меня?

Еще это было испытание – дурацкое испытание, которому я бы никогда не подвергла любимого человека, но на которое решилась сама. Большую часть времени я не помнила, что в моей спальне в гардеробной стоит коробка и что под фотоальбомами, дипломами, степенями и школьными ежегодниками лежит невскрытая бутылка белого рома. Но я вспоминала о ней каждый раз, когда случалось что-то плохое. Неудачный день на работе – еще не страшно. Со временем я научилась справляться с такими невзгодами с помощью прогулок на свежем воздухе и спорта. Труднее было переживать боль разбитого сердца, того самого несчастного сердца, которое позже требовало веселья и развлечений. Каждый раз, когда я видела интересную книгу, меня тянуло ее купить. Точно так же каждый раз, когда мне становилось грустно, я хотела выпить. Ром всегда был моим запасным вариантом. Испытание заключалось в том, чтобы им он и оставался.

Разобраться с последней коробкой было просто: я знала, что собираюсь оставить все – за исключением двух стеклянных бутылок. Их я оставить не могла. Пустая уже выполнила свое предназначение, и я не нуждалась в напоминаниях о том, в чем оно когда-то заключалось. Полную бутылку нужно было опустошить. Только теперь я сделаю это не так, как поступала с остальными бутылками. Я отправила ром прямо в слив кухонной раковины. И пока он выливался из бутылки, я прощалась с потерянными деньгами, несбывшимися мечтами и упущенными возможностями. Хотя это как посмотреть. Что, если на самом деле я приветствовала все хорошее, что вот-вот придет в мою жизнь?

Закончив уборку, я упаковала 43 % моих вещей, чтобы отдать их на благотворительность. Я дважды забила мой автомобиль Kia Rio и дважды объехала несколько благотворительных центров, и все эти вещи ушли из моей жизни.

Пока я подсчитывала, от какого количества вещей избавилась, я решила записать, что я сохраняю. Когда я, наконец, увидела и потрогала каждую свою вещь, я осознала, сколько всего на самом деле у меня было. Память об этом ощущении помогала мне всякий раз, когда мне казалось, что я не выдержу поставленных себе ограничений. Но я решила осмотреть все еще раз и составить опись, чтобы я могла проверить, что у меня есть, прежде чем покупать что-то новое. Одно дело воображать, что у меня под раковиной стоит запасной дезодорант, другое – знать, что у меня их четыре штуки или ни одного.

Затем я продала пару ценных вещей, за которые можно было выручить какие-то деньги: дорогую фотокамеру, которой я никогда не пользовалась, и старый ноутбук, хранимый на случай, если новый сломается. Я открыла отдельный сберегательный счет, куда я могла перевести все деньги, заработанные на продаже вещей, а также те деньги, которые я буду экономить каждый месяц, не покупая кофе навынос. Счет я назвала «Запрет на покупки». Деньги с него я планировала не снимать весь год, за одним исключением – если захочется приобрести что-то из одобренного списка покупок.

К концу месяца я чувствовала себя неплохо – как будто я уже многого достигла. Мне даже стало легче находиться в квартире. Теперь в ней и дышалось свободнее. Если бы весь год оказался таким же простым, как этот месяц, я бы без труда дошла до финиша. Но можно было догадаться, что все пойдет не так. Менять привычки, которые формировалась десятилетиями, всегда непросто. Пока что я только сделала первый шаг по дороге, ведущей к желанному результату. Трудности поджидали меня за первым же поворотом. В конце концов, это был не первый мой эксперимент.

2. Август. Я отказываюсь от старых привычек

Месяцы трезвости: 19

Сэкономлено (от заработанного): 19 %

Выброшено вещей: 43 %

Впервые я напилась с моим биологическим отцом. В тот день я видела его первый и последний раз в жизни. Мне было всего 12 лет.

Я сознательно решила не делиться в моем блоге лишними историями об алкоголизме. Я не боялась осуждения, я просто не хотела, чтобы надо мной смеялись – или чтобы смеялись над моей семьей. К тому же эта история вовсе не типична для моего детства. Но, к сожалению, она все-таки случилась и привела меня к алкоголю в таком возрасте, когда большинство детей еще думают об играх с подругами или о победе в футбольном матче.

Моя мама и мой биологический отец никогда не состояли в браке. Честно говоря, они и настоящей парой не были. Несколько свиданий закончились положительным тестом на беременность, и жизнь моей матери навсегда изменилась. Отец не хотел и слышать о ребенке и буквально сбежал из страны, переехав в Соединенные Штаты до того, как я родилась. Мама смирилась с этим и решила, что она станет моей матерью, а я – ее дочерью. Я подчеркиваю слово «решила», потому что, с моей точки зрения, она имела полное право выбирать (она, конечно, скажет вам, что я была подарком судьбы). Она решила, что мы с ней станем семьей, а позже приняла решение, что к нам присоединится мой отчим. Кстати, в этой книге я буду называть его папой, потому что он действительно стал мне отцом и остается им.

Вспоминая детство, я благодарна маме, среди прочего, за то, что она никогда не знакомила меня со своими поклонниками, пока не встретила папу. И, честно говоря, после того как мы семь лет прожили вдвоем, я не была рада никаким мужчинам в доме. Вообще-то меня бесило, что кто-то приходит в нашу квартиру и занимает место в ее кровати, куда я забиралась каждый раз, когда мне снился страшный сон. Это была моя подушка. Мое одеяло. Моя кровать. Моя мама.

Мама с папой познакомились в 1992 году, и к 1995 году они поженились, и наша семья увеличилась с трех до пяти человек. Я была на восемь лет старше, чем моя сестра Алли, и на 10 лет старше, чем мой брат Бен. Наш папа по полгода курсировал вдоль побережья Британской Колумбии в команде Канадской береговой охраны, и на это время я становилась третьим родителем. Я забирала детей из школы, водила на занятия спортом, готовила обед, стирала, помогала убирать дом и так далее. Наверное, некоторые подростки бунтовали бы против таких обязанностей, но я ими гордилась.

Когда мне было 12 лет, мой биологический отец связался с мамой, чтобы сообщить ей, что он приезжает в Викторию – мой родной город, где они впервые встретились. Он собирался повидать своих родных и хотел узнать, не могли бы мы поужинать с ним втроем. Мама спросила меня, что я об этом думаю. Ничего. Но мне, конечно, было любопытно. Я считала, что у меня отличная семья. Мама усердно работала, чтобы обеспечить нас, и еще до появления папы у меня было все что нужно, и я всегда чувствовала, что меня любят. Но все же мне хотелось узнать, кто этот загадочный человек, который поучаствовал в моем создании. Мы с мамой решили с ним встретиться.

Об этом вечере у меня остались одновременно ясные и путаные воспоминания. Ясные, потому что я до сих пор могу восстановить в памяти, что произошло, точно так же, как вы можете вспомнить неловкость своего первого свидания или первого поцелуя. А путаные потому, что я так и не поняла, как такое вообще произошло.

Беседа за ужином была обычной. Где вы теперь живете? Кем ты работаешь? Как твои родные? Поверхностные темы. Я тихо слушала, как они беседовали друг с другом, говорили обо мне, а потом говорили со мной. Я не знала, что сказать, – что может сказать двенадцатилетняя девочка? Моя жизнь до сих пор вращалась вокруг подруг, книжек, баскетбола и первых влюбленностей. Он и правда хотел об этом поговорить?

Так что я продолжала молчать, пока они говорили и сравнивали наши черты лица. У него были светлые волосы. У меня тоже светлые волосы. У мамы, папы, Алли и Бена темные каштановые волосы, так что я всегда выделялась на их фоне. Он создал эту часть меня, подумала я. У нас были одинаковые носы. Я также заметила, что его верхняя губа становилась тоньше, когда он улыбался, закидывал голову назад и смеялся. Меня всегда бесила эта моя черта, и теперь я знала, кто виноват.

Когда мы уже собирались уходить, он спросил маму, можно ли ему свозить меня в центр и угостить мороженым. Мой биологический отец был фотографом-фрилансером и хотел поснимать город, который когда-то называл своим. «Типа передать весь драйв!» Так он и говорил, используя слова «драйв», «крутой», «чувак» и «йоу!», причем у него был одновременно британский и южноафриканский акцент. На взгляд подростка он казался человеком, повидавшим мир. Мама спросила, хочу ли я с ним поехать. Сказать «нет» было неловко, так что я села в его машину, и мы поехали на юг по Квадра-стрит в сторону внутренней гавани.

Тогда я не поняла, что он и не собирался везти меня за мороженым. Вместо этого он поворчал по поводу парковки в центре, а потом зашел со мной в старый паб на Бастион-сквер и усадил меня у барной стойки. Там он попросил бармена присмотреть за мной, потом подмигнул, улыбнулся и скрылся за углом.

Мне показалось, что он оставил меня на несколько часов, но, скорее всего, прошло около 30 минут. За это время бармен приготовил для меня то, что, как я потом выяснила, было двумя «Маргаритами» с лаймом. Первая на вкус показалась мне колотым льдом с газировкой. Я быстро выпила коктейль, уставившись в телевизор и надеясь, что чем скорее я допью, тем скорее мы сможем уйти. К тому времени как бармен поставил передо мной второй бокал, мне стало тепло, а перед глазами все расплывалось. Когда мой биологический отец, наконец, вернулся, пообщавшись с друзьями, он догадался, что я пьяна. «Кофе с виски все поправят, чувак!» – крикнул он бармену. Я выпила один глоток, незаметно сплюнула обратно в черную кружку и спросила, не отвезет ли он меня домой.

То возвращение домой можно описать как самые неловкие 20 минут в моей жизни. Он задавал мне вопросы типа «Ну как там твой отчим?» и «Как ты думаешь, мы с твоей мамой когда-нибудь будем вместе?». Я смотрела в окно, наблюдая, как мелькают за стеклом машины и дома, прикусывая язык, чтобы не расплакаться, и молилась любому богу, который меня услышит, чтобы он поскорее вернул меня к моей семье. В конце концов все мои мысли свелись к тому, что я никогда не хочу расставаться с Беном и Алли – моими единственными братом и сестрой.

Мама, наверное, сидела у окна, высматривая меня, потому что как только мы подъехали, она открыла дверь и вышла наружу. Когда я выбралась из ржавого белого «Бьюика», который мой биологический отец одолжил у собственной матери, он помахал моей маме и сразу умчался прочь. Мама стояла на ступеньках, глядя, как я, пошатываясь, иду к дому. Медленно, шаг за шагом, я преодолела 10 ступеней лестницы, придерживаясь за стену и болезненно ощущая ладонью все неровности штукатурки. Когда я, наконец, добралась до порога, я поняла по маминому лицу, что она в ужасе. Она смотрела на меня таким взглядом первый, но увы, не последний раз в жизни. Я прошла в дом, все еще придерживаясь за стену, чтобы не упасть, добралась до комнаты и рухнула на кровать.

Я не в курсе всех деталей того, что произошло дальше. Я помню только, что лежала в кровати и слушала, как моя мама орет в телефонную трубку на кухне. Она позвонила моему биологическому отцу, потом позвонила в паб, где мне дали алкоголь, а потом угрожала вызвать полицию. Дурацкое совпадение: брат биологического отца был констеблем в полицейском участке, находившемся в соседнем здании с учреждением, в котором работала моя мама. Виктория и правда маленький город. Впрочем, я никогда не встречала его брата, так что маленький город может быть на самом деле довольно большим. Но я знала, что на следующий день он обо всем узнает. Мама сказала об этом по телефону.

Я слушала ее, лежа на кровати, и наблюдала, как плакаты с Джонатаном Тейлором Томасом кружатся по комнате, а потом закрыла глаза и все исчезло.

Возможно, самая печальная часть этой истории заключается не в том, что она произошла, а в том, что долгие годы я ей гордилась.

Школьное образование в Виктории состоит из двух уровней. Так что сперва я ходила в начальную школу (с детского сада до седьмого класса), а потом в старшую (с восьмого класса до выпускного). Вскоре после моего первого алкогольного опыта мне исполнилось 13, и я перешла в старшую школу. Здесь у меня появилась новая группа друзей, в основном состоявшая из девочек из восьмого класса и мальчиков из девятого.

Как большинство неуверенных в себе младших подростков, мы обменивались боевыми историями нашего детства. У многих из моих новых друзей родители были разведены, некоторые ненавидели своих отчимов. У кого-то родители так много пили, что даже дети понимали, насколько ненормально такое поведение. Но никто еще не пробовал делать это сам, кроме пары ребят, которые могли украсть сигарету или стащить банку пива из холодильника. Когда я узнала об этом, я поняла, что у меня есть шанс выделиться.

Пока что я была заурядной. Я входила в баскетбольную команду в шестом и седьмом классах, но, как правило, не могла продержаться на поле дольше нескольких минут. На физкультуре меня тоже обычно выбирали в команды последней. Я также не была особенно привлекательной: слишком короткие волосы, слишком большие бедра и живот. Ничто во мне не заслуживало внимания. И вот я, наконец, обнаружила что-то, в чем я обошла большинство моих новых друзей: я была первой из нас, кто ухитрился напиться.

«Летом я пошла в паб с моим реальным отцом и так надралась!» – рассказывала я, словно это было какое-то выдающееся событие. Потом я детально описывала напитки, словно эксперт по коктейлям, и заканчивала историю словами: «Надо нам с вами как-нибудь выпить!» Благодаря этому я стала одной из предводительниц стаи.

Вскоре мы начали выпивать каждые выходные. У одного из девятиклассников был друг, у которого был старший брат, готовый покупать нам алкоголь по пятницам. Группа из 10–15 человек обычно собиралась у трибун школьного стадиона и ждала нашей экспресс-доставки. Минивэн появлялся в одно и то же время каждую неделю – в шесть вечера зимой, в восемь вечера весной, – и мы проводили следующие несколько часов, потягивая крепкий сидр из двухлитровых бутылок и скача по бейсбольному полю, словно мы тут хозяева.

Тогда я не знала, что проведу следующие 14 лет, напиваясь по самым дурацким причинам. Я буду пить, чтобы чувствовать себя более крутой – кем-то, кто реально нравится людям. Я буду пить, чтобы пережить неловкие ситуации, например свидания и секс. Я буду пить, чтобы приглушить неуверенность. Но тогда я об этом не знала – зато знала, что у меня отлично получается. Я легко добывала алкоголь. Я держалась наравне с парнями, и меня никогда не тошнило. Я умела здорово повеселиться.

От выпивки один-два раза в неделю в старшей школе я перешла к трем-четырем вечерам в неделю в 20 лет, причем почти каждый раз напивалась до отключки.

Потеря памяти происходила по двум сценариям. Иногда из моей жизни пропадал час или два. Мне приходилось спрашивать подруг, во сколько мы ушли с вечеринки или что мне написал мой парень. Я стирала всю переписку перед тем как лечь спать, потому что не хотела видеть с утра те глупости, которые могла отправить. Этот вариант был не так уж страшен, мне казалось, что отрубиться на один-два часа – не беда.

Но случались и такие вечера, когда я забывала вообще все после какого-то момента. Я пила так, словно боялась, что у меня отнимут бутылку. Последнее воспоминание обычно было забавным, например, как я пою на улице по дороге на вечеринку или обнимаю подруг. Потом я просыпалась утром, обычно в своей кровати, но иногда у кого-то на диване, и не могла восстановить события последних шести или более часов.

Этот вариант я ненавидела. Я ненавидела то чувство, когда пытаешься понять, что пила, нюхала, ела или вытворяла. Я ненавидела ноющую пустоту внутри, которая подсказывала, что я, видимо, сделала или сказала что-то глупое и, скорее всего, испортила с кем-то отношения. Я ненавидела свое неведение. И все-таки я продолжала пить 14 лет.

Я прочитала где-то, что люди пытаются бросить до дюжины раз прежде, чем у них, наконец, получается. В моем случае это оказалось правдой.

Впервые я подумала, что надо бы бросить пить, утром после вечеринки в доме подруги. Она собиралась уехать в Таиланд на четыре месяца. Чтобы проводить ее как следует, мы пили тайское пиво, ром с пряностями и эггног – отвратительное сочетание, но нам, двадцатилетним, оно казалось уместным. 15 или больше человек расселись на полу кухни, мы танцевали в носках под живую музыку, которую исполнял для нас отец подруги вместе со своей группой.

На следующий день я проснулась полностью одетой в кровати, не помня, как именно я туда попала. Мне потребовалось четыре дня и дюжины разговоров с подругами, чтобы разобраться, что произошло. Судя по всему, я вызвала такси, а затем заснула на тротуаре, пока ждала его. Некоторое время спустя меня нашли родители моей подруги, подобрали с асфальта и уложили на заднее сиденье своей машины. Наверное, я сумела относительно разборчиво назвать им адрес моих родителей, потому что они отвезли меня туда и уложили в постель. Я ничего из этого не помнила. Кто угодно мог подобрать меня на улице той ночью.

В начале того года я купила открытку родителям подруги, которые меня подобрали, и поблагодарила их за помощь. Я написала им, как я ужасно виновата и как я переживаю из-за того, что не знаю, что именно произошло, и сообщила, что планирую больше никогда не пить. «Уже три недели я не пила не капли», – написала я как само собой разумеющееся. Но вскоре после этого я снова начала пить и не делала новых попыток бросить еще пять лет.

На Новый год в 2011-м я дала себе обещание не пить целый год. Думаю, я продержалась 23 дня. В феврале того года я взяла отгул на работе и перелетела через всю страну, чтобы начать новую жизнь. Вместо этого я пропила все мои сбережения за восемь недель и потратила последние 350 долларов на возвращение в Викторию с приблизительно 30 тысячами задолженности по карте. В этот момент мне пришлось притормозить и пить реже. Но всякий раз, когда я могла позволить себе десятидолларовую бутылку вина, я покупала ее и выпивала до последней капли, обычно в течение часа.

Летом 2012 года мои длительные отношения закончились довольно тяжелым разрывом. Я веселилась еще больше прежнего, чтобы забыть об этом. Но в то лето я уже понимала, что мои дни пьянства подходят к концу. Как и то чутье, которое в 2011 году подсказало мне, что я приближалась к долговой яме, теперь тихий голос твердил, что нельзя больше так обращаться с собой. Причины, по которым я так много пила, стали настолько очевидны, что я не могла их больше игнорировать. Я пила, чтобы чувствовать себя круче. Я пила, чтобы справиться с неловкостью, особенно когда дело касалось свиданий или секса. И я пила, чтобы приглушить боль и неуверенность. Ничто не изменилось с тех пор, как я была ребенком.

В конце августа того года мне предложили постоянную работу выпускающим редактором в финансовом стартапе в Торонто. СЕО компании прочитала мой блог, ей понравилось, как я пишу, и она знала, что мне нравится город. «Хотите переехать к нам?» – спросила она. Она и не подозревала, как отчаянно я мечтала о новой жизни. Я приняла ее предложение, уволилась с моей стабильной госслужбы, сложила мои вещи в две спортивные сумки и три недели спустя запрыгнула в самолет.

Я отметила мой приезд, устроив вечеринку с подругами. Затем мы отпраздновали пару дней рождения, и я даже как-то повеселилась вместе с моими новыми коллегами. Но в то же время голос в моей голове становился громче. Я знала, чем я занимаюсь: притворяюсь, что я счастлива, что я в восторге от жизни в Торонто, и пытаюсь скрыть, насколько глубоко я страдаю из-за окончания таких важных для меня отношений. Я не хотела чувствовать боль, но даже алкоголь не помогал мне ее заглушить.

Тоска поразила все стороны моей жизни и уничтожила все хорошие привычки, к которым я себя приучала. Я снова тратила слишком много денег и выбирала вредную еду. Я не могла вспомнить, когда я последний раз сходила на пробежку или в спортзал. К тому времени как лето сменилось осенью, я знала, что единственный способ наладить свою жизнь – прекратить пить раз и навсегда. Я даже написала об этом в моем блоге, озаглавив пост «Хватит отговорок (опять)». Я подумала, что, если я изложу свою проблему и нажму «Опубликовать», я почувствую себя обязанной сдержать обещание. Ведь это сработало и когда я набрала долгов, и когда я решила вести здоровый образ жизни.

Сорок пять дней спустя я выпила пару бутылок пива на концерте и ушла в шестинедельный загул, включавший в себя поездку в Нью-Йорк, которая большей частью выпала у меня из памяти, ряд неприятных ситуаций с мужчинами, 450 долларов, оставленных в баре, и одно утро, когда я проснулась дома и обнаружила, что я каким-то образом потеряла джинсы, в которых из него вышла, и вернулась домой в платье.

Я пробовала бросить пить много раз, но не была готова к этому по-настоящему. Я почувствовала себя готовой в 27 лет. Проснувшись с очередным провалом в памяти и помня только фрагменты какой-то сомнительной выходки прошлой ночи, я поняла, что дошла до точки. Эта ситуация была не хуже, чем любая из предшествовавших ей, но я почувствовала, что готова назвать ее последней. Можно просыпаться и говорить себе «Так жить нельзя» только определенное число раз, и я исчерпала свой лимит.

Скоро выяснилось, что не пить – это вовсе не самое сложное. Настоящая проблема заключалась в том, что теперь мне предстояло без алкоголя справляться и с неловкими ситуациями, и с избытком эмоций, и с отторжением. Как оказалось, всего этого в моей жизни было много. Мне приходилось встречаться лицом к лицу с чувствами, которые я привыкла ненавидеть и заглушать алкоголем. Прежде тяжелые недели на работе можно было забыть после одной-двух бутылок вина. Грубое равнодушие мужчин можно было обсудить с подругами за четырьмя высокими бокалами крепкого сидра или шестью рюмками чего подешевле в баре. Но теперь у меня не осталось ничего, чтобы заливать свои горести. Я должна была испытать дискомфорт, потянуться к бутылке, затем преодолеть это чувство и найти новый способ разобраться с моими проблемами.

Позже, когда я запретила себе лишние покупки, уже через месяц я заметила сходство между отказом от алкоголя и отказом от покупки кофе. Хотя латте – напиток сравнительно безопасный, отказаться от двух привычных порций в день оказалось не менее сложно, чем от вечернего бокала (ладно, нескольких бокалов) вина. Я никогда не представляла, что буду настолько скучать по кофе.

Я начинала думать о латте первым же делом с утра в те дни, когда просыпалась такой усталой, что едва раскрывала глаза. Иногда мне казалось, что проще одеться и спуститься в кофейню на первом этаже, чем зайти на собственную кухню и сварить себе целый кофейник. Позже утром я снова думала о кофе, когда хотела сделать перерыв в работе. Голос в моей голове твердил, что я его заслужила. И я думала о нем, когда собиралась выйти по делам или куда-либо поехать. Я не понимала, как много моих привычек завязано на покупку кофе, пока не запретила себе его покупать. Каждый раз, когда я думала о нем, мне приходилось останавливаться, обдумывать, чем вызвано мое желание, и осознанно реагировать на него иначе.

Отказаться от кофе навынос было, конечно, куда легче, чем бросить пить, – этого я не отрицаю. Когда я хотела утром латте, я шла на кухню и заваривала кофе во френч-прессе. Иногда я баловала себя, добавляя ореховый сироп, и пыталась сделать домашний аналог латте. А в длительные поездки я брала с собой бутылку воды и термос с кофе. Со временем все это вошло у меня в привычку. К середине августа я была довольна всеми переменами в моей жизни.

Когда я бросала пить, все обстояло совсем не так, да и с запретом на покупки ситуация была другой, даже по сравнению с тем, что сейчас. Годами я верила, что алкоголь нужен мне для того, чтобы сделать жизнь лучше, и точно так же я считала, что ее сделает лучше шопинг. Я не мечтала о покупках каждый день. Порой я не думала о них неделями. А потом внезапно ловила себя на том, что страстно хочу купить что-то, о чем и не помышляла секунду назад.

Например, я узнавала о хорошей книге и в какой-то момент обнаруживала себя на сайте онлайн-магазина. Или заходила в обычный магазин, чтобы купить новую тушь для ресниц, а потом замечала ряды теней для век и задумывалась, тот ли оттенок я использую и не пора ли попробовать что-нибудь новенькое. Я понятия не имела, что такое BB-крем (и до сих пор не очень понимаю), но реклама постоянно твердила мне, что он сделает мою кожу идеальной, и я начинала думать, что он мне нужен. Затем я замечала, что шарф, лежащий рядом с толстовкой, которую я планировала купить (из одобренного списка покупок), похоже, совершенно в моем стиле. Так, может, и он мне нужен? Конечно, нет. Я не нуждалась во всем этом и ничего не покупала.

Опять же тяжелее всего я переживала вовсе не то, что я не могу ничего купить. Тяжелее всего было по-новому реагировать на привычные триггеры. Я чувствовала, что как только я хоть на минуту забуду о запрете, я тут же начну покупать вещи снова. Шопинг не отпускал меня, словно бывший парень, с которым никак не получается расстаться окончательно.

Каждый раз я делала паузу, оглядывалась вокруг и пыталась понять, почему мне захотелось что-то купить. Причины были разные: компьютер с доступом к интернет-магазинам под рукой, красивая выкладка товара или приятный аромат в магазине. Но чаще всего дело было в привычке. В прошлом каждый раз, когда я чего-то хотела, я покупала желаемое – не задумываясь, наплевав на баланс и сбережения. Теперь я боролась с этими импульсами единственным доступным мне способом – напоминала себе, от какого количества вещей я избавилась и сколько у меня еще осталось. У меня было всего предостаточно.

Пока я не начала попадать в такие ситуации, я не подозревала, что запрет на покупки окажется настолько тяжелым испытанием. Моя задача оказалась посложнее, чем просто не тратить деньги. Мне придется изменить привычки и порядки, которые я вырабатывала годами.

Я искала научные сведения о том, как долго формируются привычки, но найденные ответы сильно разнились. Некоторые исследователи утверждали, что достаточно 21 дня, другие рассказывали про 66 дней или даже 12 недель. Сама же я спустя два месяца все еще выявляла триггеры и боролась с ними, одновременно пытаясь понять, почему они вообще возникают. Меня это не удивляло – и до сих пор не удивляет. Спросите любого зависимого, сколько ему потребовалось времени, чтобы больше не чувствовать, что его наркотик (неважно, алкоголь это, еда или что-то другое) – единственное спасение в любой ситуации, и я уверена, никто не скажет: «21 день».

К концу августа прошло 56 дней моего эксперимента, но я все еще чувствовала, что мои дурные привычки вот-вот возьмут верх над благими намерениями. Я разобралась в том, как именно я привыкла тратить деньги, но мне еще предстояло узнать, как сильно эмоции влияли на мои решения.

3. Сентябрь. Шопинг-терапия, до свиданья!

Месяцы трезвости: 20

Сэкономлено (от заработанного): 12 % (я путешествовала весь месяц)

Уверенность в том, что я справлюсь: 60 %

Когда вы слышите слово «шопоголик», вы, наверное, представляете женщину на высоких каблуках, которая несет ворох пакетов, полных одежды, обуви и косметики. Я представляла себе то же самое, наверное, потому, что обычно так шопоголиков и изображают. О них есть книги – даже целая серия. Фильмы о шопоголиках. И картинка на обложке всегда одна и та же: женщина на каблуках с кучей пакетов, полных одежды, обуви и косметики.

Вот почему я никогда не идентифицировала себя с этим образом. Если не считать машины, большую часть своего долга я набрала, тратя деньги на вечеринки и выпивку. Я просто вела образ жизни, который не могла себе позволить, но мои кредитные карты сделали его доступным. Проблема заключалась не в шопинге. Порой я забегала с подругами в торговый центр, но это не было моим типичным времяпровождением. Порой я бездумно покупала что-то, выбирала книги, на самом деле не нужные мне, и, заходя в магазин за одной вещью, выходила с пятью. Но я не носила обувь на высоком каблуке и никогда не приносила домой уйму пакетов с одеждой, обувью и косметикой. Значит, я не была шопоголиком, правда?

Очень просто сравнить себя со стереотипной картинкой и решить: «Я так не выгляжу, значит, я не такая». Сделав так, мы начинаем чувствовать себя лучше, хотя мы только что оскорбили всех людей, которые подходят под стереотипное описание. Пусть я и не ассоциировала себя с шопоголиками, я, безо всякого сомнения, была одержима шопингом.

Честно говоря, я бесконтрольно и запойно потребляла все, включая еду и алкоголь. Я даже не могла прекратить часами смотреть телевизор и потратила на это огромную часть моей жизни: я сидела перед экраном в свои 20 лет, если только не развлекалась где-нибудь пьяная в стельку. Я не считала себя алкоголичкой, хотя в какой-то момент врач точно бы поставил мне такой диагноз. Я часто врала о том, сколько выпила, врала о том, сколько потратила, и врала о том, как я все это оплатила – конечно, наличными, а не кредиткой, ведь «я могу себе такое позволить». Когда дело касалось шопинга, я точно так же врала и использовала те же самые оправдания.

Время от времени я попадалась в ловушку шопинг-терапии и покупала вещи в попытке почувствовать себя лучше. Моим привычным средством было пьянство. Но если со мной происходило что-то серьезное, что-то по-настоящему выбивающее меня из колеи – вот тогда я особенно сильно вредила себе покупками, которые на самом деле не могла себе позволить. Обычно такими событиями оказывались расставания.

За несколько недель до того, как я приняла решение о запрете на шопинг, я начала встречаться с мужчиной. Мы с Эндрю познакомились в июне, когда я в очередной раз приехала в Торонто. Там находился финансовый стартап, ради которого я оставила госслужбу в 2012 году (теперь я работала удаленно, но часто летала в город). Эндрю был бухгалтером. Нас быстро сблизила любовь к цифрам и таблицам, мы чувствовали, что мы на одной волне, и легко смешили друг друга. Несмотря на то что мы жили в тысячах миль друг от друга, между нами сразу возникла связь, к которой, как мы думали, стоило присмотреться получше.

Конфетно-букетный период был и правда сладким и романтичным. Эндрю жил в трех часовых поясах от меня, и, когда я просыпалась, меня уже ждало приятное текстовое сообщение, которое заканчивалось изображением сердца или поцелуя. Мы часами допоздна говорили по телефону и устраивали свидания по Skype, во время которых ужинали и смотрели вместе какой-нибудь черно-белый фильм, каждый на своем экране. Спустя несколько месяцев он спросил, хочу ли я встречаться с кем-то еще или мы можем считаться парой. Я почувствовала себя на седьмом небе от счастья. Если бы мы были рядом, я думаю, он бы подхватил меня на руки и закружил, и романтичный поцелуй из черно-белого кино скрепил бы наше решение.

Эндрю был не только очень милым, он еще и не боялся задавать важные вопросы и разговаривать о вещах, которые обсуждать не принято, особенно в начале отношений. Мы рассказали друг другу, сколько мы зарабатываем. Мы говорили о наших убеждениях, религиозных и политических. Мы не раз касались вопроса моей трезвости и того, что это для меня значит. (Эндрю пил в компании, но я понимала, что вряд ли встречу стопроцентного трезвенника.) И мы много говорили о наших предыдущих отношениях, пытаясь разобраться, почему все пошло не так и почему они закончились.

Эндрю честно признался, что он разведен. Он прожил со своей будущей женой более десяти лет, а потом они поженились, так как это казалось логичным шагом. Но вскоре она стала ему изменять, и брак быстро развалился. Он мог бы во всем ее обвинить. Большинство людей так бы и поступили. Наверное, я сама бы так поступила, если бы была на его месте. Однако он задумался о собственной роли в случившемся: о том, что он принимал их отношения как данность, и о том, что он не мог вовремя остановиться, когда они спорили. Благодаря этому он понял, что брачные клятвы – всего лишь слова и чтобы сохранить любовь, нужны действия.

Меня не раз поражали его размышления, когда мы обсуждали личные темы. Не из-за чего-то, что он говорил обо мне, но из-за того, что его рассказы заставляли меня задуматься о собственной жизни. Я вспоминала мои последние серьезные отношения, и на ум приходили вещи, которые я предпочла бы забыть. Я видела, как мой бывший, Крис, толкает меня в постель и накрывает мое лицо подушкой, не переставая на меня орать. Или как он толкает меня в стену, когда я пытаюсь уйти, забирает ключ и запирается от меня в квартире, чтобы я не могла вернуться. Впервые за годы я также вспомнила и мою ответную реакцию. Я не вела себя идеально, и я не была идеальной. Я спрятала все эти воспоминания в коробку – ту самую, что хранилась в углу сознания, закопанная под воспоминаниями обо всех хороших вещах, которые произошли с тех пор, как мы расстались: о том, как я, наконец, вернулась к учебе, стала дипломированным специалистом по связям с общественностью, нашла работу на другом конце страны, выплатила долг, взялась за свое здоровье, перестала пить и так далее. Мои беседы с Эндрю помогли мне увидеть правду: не только Крис был виноват в случившемся. В наших отношениях я тоже вела себя не лучшим образом.

Каждый раз, сделав подобное открытие, я чувствовала себя так, словно Эндрю держит передо мной зеркало. За время наших бесед он помог мне увидеть вещи, которые, наверное, были болезненно очевидными всем вокруг и которые я сама никогда не замечала раньше. Как и он, я обычно замыкалась в себе во время конфликта. Еще я слишком легко уступала. Я всегда предпочитала думать, что все идет настолько хорошо, насколько вообще возможно. И после того, как мои отношения с Крисом закончились, я сказала себе, что выбираю одиночество, чтобы сфокусироваться на себе и своей работе. Но когда перед тобой держат зеркало, приходится смотреть правде в глаза: я избегала отношений, потому что боялась пройти через все это снова. Я впустила в мой мир подруг, но возвела высокие стены между собой и мужчинами.

Эндрю узнал все это обо мне, как и я сама, и ничто его не отпугнуло. На самом деле во время наших бесед он строил планы. Мы строили планы. Настоящие планы. Например, мы намечали свидания на следующие шесть месяцев (одна поездка раз в шесть недель) и решали, как мы разделим расходы (тот, кто летит, платит за билеты, а тот, к кому летят, платит за все остальное на месте). Я каждый день по нему скучала и совершенно в нем не сомневалась. Кажется, у нас могло что-то получиться.

Я прилетела, чтобы провести с ним неделю после Дня труда, и мы немедленно начали вести себя так, будто мы вместе уже годы. На кухне мы ловко обходили друг друга, пока он готовил, а я наводила порядок. Когда мы шли по магазину, я напоминала ему, что он забыл включить в список. Мы держались за руки или прикасались друг к другу каждый раз, когда оказывались рядом. Даже на диване мы сидели, словно два наконец совпавших элемента головоломки. Все казалось идеальным – у нас может что-то получиться, думала я – до самого вечера перед моим отлетом.

Эндрю был необычно молчалив. Он занял свое привычное место на диване: его голова у меня на коленях, он обнимает меня одной рукой. Но он ничего не говорил, пока мы смотрели фильм, и ничего, когда он закончился, и ничего, когда мы забрались в постель. Той ночью у нас не было секса. Он не прижимался ко мне и не притягивал меня к себе, как он делал в предыдущие ночи. Он лег на бок на своей стороне кровати, повернувшись спиной ко мне. Это была его стена. Он воздвиг свою стену. Надвигался конфликт, неловкая ситуация, и он закрылся от меня. Теперь между нами была стена. Я лежала на спине и смотрела в потолок, думая о том, что мне сказать, чтобы ее разрушить. Может, мне спросить у него, все ли в порядке? Может, мне ничего не говорить, а просто прижаться к нему? Может, стоит проявить инициативу и посмотреть, поможет ли секс? Я решила, что второй вариант будет неплохим началом, но прежде чем я успела пошевелиться или сказать хоть слово, он захрапел. Я упустила шанс сломать стену. Поняв это, я свернулась в клубок так, что мы лежали спинами друг к другу, и слезы тихо полились из моих глаз. До той ночи я не знала, что можно чувствовать себя одинокой, лежа с кем-то в одной постели.

Во время поездки в аэропорт я поняла, что все кончено. Я не знала почему, я не знала, что случилось, но я знала, что это конец. Мы не выглядели как два человека, которые только что провели неделю вместе. Мы держались напряженно и разговаривали словно пара вежливых коллег на конференции.

– Ну что, тебе тут понравилось? – спросил он.