Черные орхидеи (сборник)

— На той же машине, разумеется?

— Нет, на автобусе.

Судья посмотрел на судебного клерка. Тот слегка покачал головой. После этого судья снова обратился ко мне.

— Вы не только ловкий и бессовестный лжец, Крайслер, — «мистера» он отбросил, так что я решил, что время обмена любезностями миновало, — но и лжец неосторожный! Из Майами в Сен-Кетрин автобусы не ходят. Накануне вы ночевали в Майами?

Я кивнул.

— И ночевали в отеле, — продолжал он, — но вы наверняка забыли название этого отеля, не так ли?

— Ну, говоря по правде…

— Пощадите нас! — Судья поднял руку. — Ваше нахальство переходит все границы, и суд больше не позволит вам шутить с ним. Мы уже достаточно наслушались! Машины, автобусы, Сен-Кетрин, отели, Майами — но все вранье, сплошное вранье! Вы никогда в жизни не были в Майами. Как вы думаете, почему вы здесь задержаны?

— А вы мне просто скажите, тогда мне и думать не надо будет, — подбодрил его я.

— Конечно, конечно! Чтобы провести тщательное расследование. И мы связались с властями, ведающими вопросами иммигрантов, проверили все самолеты, выполняющие рейсы в Майами. Ни в одном списке пассажиров или иммигрантов вашего имени не было. В тот день также никто не видел человека с вашими приметами. А на вас трудно не обратить внимание.

Я прекрасно знал, что он имеет в виду. У меня были самые рыжие волосы и самые черные брови, которые я когда-либо видел, и это сочетание бросалось в глаза. Сам-то я уже привык к нему, но не мог не согласиться с тем, что от других это требует известных усилий. Если же добавить к этому мою хромоту и шрам, который опускался от правой брови к мочке правого уха, то по части идентификации личности я для любого полицейского был просто подарком.

— Насколько мы знаем, — продолжал судья холодно, — один раз вы все-таки сказали правду. Но только один раз…

Он прервал свою речь, чтобы взглянуть на юношу, который как раз в этот момент открыл дверь, ведущую в какие-то внутренние помещения, и поднял брови. Ни нетерпения, ни раздражения — полное спокойствие. Судья Моллисон не любил суетиться.

— Только что получено на ваше имя, — сказал юноша. — Радиограмма. Вот я и подумал…

— Дайте сюда! — Судья скользнул взглядом по конверту, кивнул куда-то в пространство и снова обратился ко мне.

— Итак, один раз вы сказали правду. Вы сказали, что приехали из Гаваны. Это верно. Там вы забыли вот это! В полицейском участке, где вас задержали для допроса и суда… — Он сунул руку в ящик стола и вынул оттуда небольшую книжечку, на обложке которой отчетливо сочетались синий, золотой и белый цвета. — Узнаете?

— Британский паспорт, — сказал я спокойно. — Мои глаза не телескоп, но я полагаю, что это, должно быть, мой паспорт. Иначе вы не затеяли бы вокруг этого столько возни. Но если он все это время был у вас, то почему же вы…

— Мы просто хотели установить меру вашей правдивости, которой вы, видимо, совершенно лишены, и меру вашей лживости, которая, судя по всему, весьма высока. — Он с любопытством посмотрел на меня. — Вы ведь хорошо знаете, что это значит? Если мы имеем ваш паспорт, то, очевидно, имеем и многое другое. Однако вы и бровью не повели. Вы или чрезвычайно хладнокровны, Крайслер, или чрезвычайно опасны… Правда, может быть еще и третье: вы очень тупы.

— А чего вы ожидали от меня? — спросил я. — Ожидали, что я упаду в обморок?

— Наша полиция и власти по делам иммигрантов находятся, по крайней мере в данный момент, в очень хороших отношениях со своими кубинскими коллегами. — Казалось, он совершенно не слышал моего вопроса. — А наши телеграммы в Гавану дали нам нечто более важное, чем ваш паспорт. Мы получили богатую и весьма интересную информацию. Ваше имя совсем не Крайслер! Вас зовут Форд. Вы провели два с половиной года в Вест-Индии, и вас хорошо там знают на всех крупных островах…

— Это все слава, судья… Когда у вас столько друзей…

— Дурная слава! За два года — три приговора за мелкие преступления…

Судья Моллисон бегло просматривал бумагу, которую держал перед собой.

— Источник средств к существованию неизвестен. Лишь однажды вы три месяца работали в качестве консультанта фирмы по подъему затонувших судов. — Он взглянул на меня. — И что… что вы делали в этой должности?

— Определял глубину вод.

Он довольно глубокомысленно посмотрел на меня и вернулся к своей бумаге.

— Был сообщникам преступников и контрабандистов, — продолжал он. — Главным образом, сообщником преступников, занимающихся похищением и нелегальной переправкой драгоценных камней и металлов. Организовал или пытался организовать выступление рабочих в Нассау и Мазантилло, как подозревают, с целью отнюдь не политической. Высылался из Сан-Хуана, Гаити и Венесуэлы. Объявлен персона нон грата на Ямайке и получил отказ на просьбу остановиться в Нассау… — Он прервал чтение и посмотрел на меня. — Британский подданный — нежелательный гость даже на британских островах!

— Это всего лишь результат предубеждения, судья.

— И в Соединенные Штаты вы наверняка проникли нелегально! — Судью Моллисона не так-то легко было сбить с его тропинки. — Каким именно образом — не берусь сказать. В этой стране такие вещи случаются часто. Возможно, просто высадились где-то ночью между портом Шарлотты и нашим портом. Но это не имеет значения. Таким образом, в дополнение к нападению на служителей закона и нелегальному ношению оружия вас можно также обвинить в нелегальном проникновении в эту страну. И человеку с вашим прошлым, Форд, можно было бы вынести за все это довольно суровый приговор.

Однако он не будет вынесен. А если будет, то, по крайней мере, не здесь. Я посоветовался с властями по делам иммигрантов, и они согласились со мной, что будет лучше всего просто выслать вас из страны. Мы не желаем иметь дела с такими личностями, как вы. Из беседы с кубинскими властями мы поняли, что вы бежали после того, как были задержаны по обвинению в подстрекательстве докеров к выступлению, а также за попытку убить полицейского. За такие преступления на Кубе полагается суровое наказание. Первое обвинение не влечет за собой выдачи преступника соответствующему государству, а в связи со вторым нам не предъявили никаких требований. Однако, поскольку мы решили руководствоваться положением о высылке из страны, мы намерены выслать вас в Гавану. Завтра утром соответствующие власти встретят вас на аэродроме.

Я стоял не шевелясь и молчал. В зале была очень тихо. Наконец я прокашлялся и сказал:

— Я считаю, что вы поступаете со мной жестоко, судья.

— Все зависит от того, что понимать под жестокостью, — равнодушно ответил он. Он поднялся и хотел уже выйти, как вдруг взгляд его упал на конверт, который принес ему юноша, и он сказал:

— Минутку, тут что-то еще…

Он снова сел и вскрыл конверт. Вынув из него несколько тонких листков бумаги, он взглянул на меня с мрачной усмешкой.

— Мы решили запросить Интерпол о том, что известно о вас в вашей собственной стране, хотя я и не думаю, что мы получим о вас что-нибудь новенькое. Мы и так имеем о вас все нужные сведения. Да… да… так я и думал, ничего нового… в списках больше не значится… Впрочем, минуточку! — Его спокойный и равнодушный голос теперь поднялся чуть не до крика, от которого вскочил дремавший репортер судебной хроники и выронил блокнот и перо.

— Минутку! — Судья вернулся к первой странице каблограммы. — Париж, улица Поля Валери, 37-б, — быстро прочитал он. — Ваш запрос получен… и так далее и так далее… С сожалением сообщаем, что преступник под именем Крайслер в списках картотеки больше не числится. Возможно, является одним из четырех других, хотя и маловероятно. Выяснить невозможно без черепного индекса и отпечатков пальцев. Тем не менее!.. Тем не менее мы считаем необходимым сообщить, что по вашему описанию он имеет примечательное сходство с покойным Джоном Монтегю Тэлботом. Не зная причины вашего запроса и степени срочности, прилагаем копию краткого жизнеописания Тэлбота. Сожалеем, что не можем помочь, и так далее…

Джон Монтегю Тэлбот. Рост 5 футов 11 дюймов, вес 185 фунтов, волосы рыжие, с пробором налево, глаза синие, брови черные и густые, ножевой шрам над правым глазом, нос с горбинкой, зубы исключительно ровные, левое плечо выше правого вследствие довольно сильной хромоты…

Судья посмотрел на меня, а я — на дверь. Я не мог не согласиться с тем, что описание составлено весьма недурно.

— Год рождения неизвестен, вероятно, в начале двадцатых годов. Место рождения неизвестно. Никаких сведений о жизни и деятельности в период войны. В 1945 году окончил Манчестерский университет со степенью бакалавра технических наук. В течение трех лет работал у Зибе, Горман и Ко… — Он прервал чтение и взглянул на меня своим острым взглядом. — Кто такие Зибе, Горман и Компания?

— Никогда о них не слышал.

— Ну, разумеется, не слышали! Зато я слышал. Это очень известная европейская фирма, специализирующаяся, между прочим, на производстве разного рода подводного оборудования. Имеет довольно тесное отношение к вашей работе по подъему затонувших кораблей в Гаване, не так ли? — Он явно не ждал ответа, так как сразу возобновил чтение: — Специализировался по подъему судов, затонувших в глубоких водах. Оставил фирму Зибе и Горман и перешел в голландскую фирму по подъему судов, но был уволен оттуда через полтора года в связи с пропажей двух золотых слитков на сумму 60 000 долларов, поднятых фирмой в гавани Бомбей с затонувшего корабля, перевозившего оружие и драгоценности и взорванного в вышеназванных водах 14 апреля 1944 года. Вернулся в Англию, работал в фирме по спасению и подъему затонувших кораблей в Портсмуте, вступил в контакт с известным похитителем драгоценностей под именем Моран, во время работы по подъему «Нонтукет Лайт», затонувшего в июне 1955 года с ценным грузом бриллиантов по пути из Амстердама в Нью-Йорк, обнаружилось, что часть бриллиантов на сумму 60 000 долларов исчезла. Тэлбот и Моран были арестованы в Лондоне, но бежали из полицейской машины, причем Тэлбот ранил полицейского офицера выстрелом из малокалиберного автоматического пистолета, который ему удалось скрыть от полиции. В результате ранения полицейский офицер умер.

Я наклонился вперед и сжал руки. Глаза всех присутствующих были устремлены на меня, но я смотрел только на судью. В душном зале не звука, только жужжание мухи под потолком и тихие вздохи веерообразного вентилятора над головой.

— В результате слежки выяснилось, что Тэлбот и Моран укрылись в помещении склада в районе Темзы…

Теперь судья Моллисон читал медленно, даже с остановками, как будто ему было нужно время, чтобы оценить все значение произносимых слов.

— Окруженные преступники игнорировали приказ сдаться, и в течение двух часов все попытки полиции, вооруженной автоматами и слезоточивыми бомбами, были безрезультатными. Вследствие взрыва в помещении возник пожар большой силы, все выходы были под наблюдением, но попыток выйти из склада не последовало. Оба преступника погибли в огне. Двадцать четыре часа спустя пожарные не обнаружили никаких следов Морана — очевидно, тело было полностью уничтожено огнем. Обгорелые останки Тэлбота были опознаны благодаря кольцу с рубином на левой руке, металлическим пряжкам на ботинках и немецкому автоматическому пистолету малого калибра, который, как известно, он всегда носил с собой… Судья замолчал, и несколько мгновений в зале царила тишина. Он смотрел на меня с удивлением, как будто не верил своим глазам, а потом моргнул и перевел взгляд на человека в плетеном кресле.

— Пистолет малого калибра, шериф! Вы имеете представление?

— Имею… — На лице шерифа было холодное и подлое выражение, и голос его вполне соответствовал выражению его лица. — Насколько я знаю, есть только один пистолет этого типа — немецкий «лилипут».

— То есть именно такой пистолет, который имел при себе заключенный, когда его арестовали. — Это было утверждение, а не вопрос. — И к тому же на его левой руке кольцо с рубином. — Судья снова покачал головой, потом надолго уставился на меня. И было видно, как недоверие постепенно переходит в твердое убеждение. — Леопард никогда не меняет своих пятен! Вы обвиняетесь в убийстве, возможно, в двух… Кто знает, что вы сделали на этом складе со своим помощником и сообщником? Это его труп был обнаружен на складе, а не ваш!

Весь зал замер от напряжения и страха. Сейчас звук упавшей булавки показался бы ударом грома.

— Убийство полицейского… — Шериф облизал пересохшие губы, взглянул на Моллисона и повторил эти слова шепотом: — Убийство полицейского! В Англии за это вздернут за шею, не так ли, судья?

Последний к тому времени уже, кажется, вновь обрел утраченное было равновесие.

— В компетенцию нашего суда не входит…

— Воды!

Это был мой голос, но даже в моих ушах он прозвучал не более чем утробный хрип. Я наклонился вперед, слегка пошатываясь и опираясь одной рукой о барьер, а другой прикладывая к лицу носовой платок. У меня было достаточно времени, чтобы составить в уме точный план действий, и мой вид, как я надеялся, производил нужное впечатление.

— Я… мне кажется, я умираю… Неужели… неужели здесь нет воды?

— Воды? — В тоне судьи прозвучали одновременно и нетерпение, и сочувствие. — Боюсь, что…

— Вон там, — простонал я, едва заметно махнув рукой в пространство позади охранявшего меня полицейского офицера. — Умоляю…

Полицейский обернулся — я был бы очень удивлен, если бы он этого не сделал, — и в то же мгновение я, изогнувшись, ударил его левой рукой пониже пояса. Попади я тремя дюймами выше, и его плотный пояс с тяжелой металлической пряжкой переломил бы мне кисть. Еще не успел замереть крик в тишине потрясенного зала, а я уже оттолкнул его как раз в тот момент, когда он собирался упасть, выхватил из его кобуры тяжелый «кольт» и деликатно помахал им перед всеми присутствующими. И все это еще до того, как полицейский, кашляя и задыхаясь, успел грохнуться на дощатый пол.

Я быстро окинул взглядом весь зал. Человек с переломленным носом уставился на меня с той степенью изумления, какую только могли выразить грубые черты его лица: нижняя челюсть отвалилась, а огрызок сигары неправдоподобно повис на нижней губе. Девушка с темно-русыми волосами наклонилась вперед, глаза ее были испуганными, а рука прижата ко рту. Судья перестал быть судьей и превратился в своё восковое изображение, только что вышедшее из-под руки скульптора. Клерк, репортер и дежурный у двери остолбенели, а школьницы и их наставница, старая дама, продолжали таращить глаза. Однако любопытство на их лицах сменилось страхом. У той, что сидела ко мне ближе всех, брови полезли на лоб, а губы задрожали — казалось, что она вот-вот заплачет или закричит. В душе я понадеялся, что она все-таки не закричит, но в следующее мгновение я уже понял, что это не имеет никакого значения, — ведь и то, что произошло, наверняка вызовет взрыв криков и воплей. К тому же шериф вовсе не был так беззащитен, как я думал вначале: он уже вынимал пистолет.

Правда, его движения были отнюдь не такими острыми и ловкими, к каким я привык по фильмам моей юности. Длинные полы его куртки мешали ему, мешали и подлокотники кресла. Прошло целых четыре секунды, прежде чем он успел вытащить свой пистолет.

— Не советую делать глупостей, шериф! — сказал я. — Ведь пушка в моей руке нацелена прямо на вас!

Но судя по всему, храбрость этого человека была обратно пропорциональна его росту. По его глазам, губам, обнажившим его тесно сжатые прокуренные зубы, можно было сразу сказать, что его не остановить — разве что одним способом. Я вытянул руку и поднял револьвер так, что дуло его приходилось на уровне моих глаз (тот фокус бьющего-без-промаха-Дэна — стрелять от бедра — годится только для кино), и, как только рука шерифа выпуталась из складок его куртки, нажал на спуск. Резонирующий звук тяжелого «кольта», многократно усиленный акустикой этого маленького зала, заглушил все остальные звуки. Никто не мог сказать, вскрикнул ли шериф, поразила ли пуля его руку или пистолет, который он в ней держал, ясно было только одно, что мы видели: правая рука и весь правый бок шерифа судорожно передернулись, и его пистолет отлетел и шлепнулся на стол в нескольких дюймах от блокнота ошеломленного репортера.

А мой «кольт» уже был направлен на человека у двери.

— А ну-ка, идите сюда, дружок! — пригласил я его. — А то у вас такой вид, будто вы размышляете, а не позвать ли на помощь!

Я дал ему пройти несколько шагов по проходу, как вдруг услышал у себя за спиной какую-то возню. Я мгновенно обернулся.

Но можно было и не спешить. Полицейский офицер, правда, поднялся на ноги, но это было все, на что он способен. Он сгибался почти пополам, прижимая одну руку к животу, а другой почти касаясь пола. Ко всему прочему, он надрывно закашлялся и словно ловил ртом воздух, чтобы заглушить боль. Потом он медленно поднял голову, но все равно стоял сильно согнувшись. В лице его не было и тени страха, а только боль, гнев, стыд и решимость победить или умереть.

— Отзови свою овчарку, шериф! — твердо сказал я. — Иначе в следующий раз ему действительно плохо придется!

Тот обжег меня взглядом и выплюнул лишь одно непечатное слово. Он сидел скорчившись в своем кресле, крепко зажав левой рукой запястье правой. Судя по внешнему виду, он был слишком занят своими собственными неприятностями, чтобы еще думать о чужих.

— Отдай пистолет! — прохрипел полисмен. Даже эти слова он выдавил с трудом, словно что-то сжимало ему горло. Потом он, шатаясь, шагнул в мою сторону. Нас разделяло не больше шести футов. Он был еще почти мальчик — вряд ли ему было больше 22–23 лет.

— Судья! — попросил я настойчиво.

— Не делайте этого, Донелли! — судья Моллисон вышел из своего оцепенения. — Не делайте этого. Этот человек — убийца! Ему уже нечего терять! Стойте, говорю я вам!

— Отдай пистолет! — Слова судьи Моллисона не произвели на офицера никакого впечатления. Голос Донелли звучал деревянно, без всяких эмоций — как звучал бы голос человека, который принял решение уже так давно, что оно успело превратиться в единственную и всепоглощающую идею всей его жизни.

— Не двигайся с места, сынок, — сказал я спокойно. — Ведь судья правильно сказал: мне нечего терять! Один шаг вперед, и я выстрелю тебе в бедро. А ты представляешь, Донелли, что может сделать на таком расстоянии одна свинцовая пуля? Попав тебе в бедро, она разобьет бедренную кость, да так, что ты на всю жизнь останешься хромым, как я. А если она к тому же заденет артерию, то ты наверняка истечешь кровью, прежде чем… Да стой же ты, дурень!

Второй раз в зале суда прогремел выстрел из «кольта». Донелли распростерся на полу, обхватив руками ногу выше колена и уставившись на меня каким-то удивленным и потемневшим взглядом.

— Каждый из нас рано или поздно получает свой урок! — сказал я и взглянул в сторону двери. Ведь выстрелы наверняка привлекли чье-нибудь внимание. Но никто не появлялся. Меня, правда, это не очень волновало — ведь кроме тех двух констеблей, которые меня схватили в «Ла Контессе» и теперь временно вышли из строя, шериф и Донелли представляли всю полицию Марбл-Спрингс. Но даже несмотря на это, дальнейшее промедление было не только глупо, но и опасно.

— Вы все равно далеко не уйдете, Тэлбот! — Тонкие губы шерифа уродливо искривились, когда он произнес эту угрозу сквозь плотно сжатые зубы. — Через пять минут после вашего бегства вас уже будут разыскивать все полицейские округа. А через пятнадцать мы поднимем на ноги всю полицию штата! — Он умолк, содрогнулся, и судорога боли передернула его лицо. Когда он снова взглянул на меня, выражение его лица было далеко не из приятных. — Вас будут преследовать как убийцу, Тэлбот! Вооруженного убийцу! Полиция получит приказ стрелять при первом вашем появлении! И стрелять для того, чтобы вас убить!

— Послушайте, шериф, — начал судья, но тот его перебил:

— Извините, судья, но этот человек уже в моей компетенции! — Он взглянул на полисмена, стонавшего на полу. — В тот момент, когда он захватил этот пистолет, он перестал быть вашим… Ступайте, Тэлбот!!! Все равно далеко не уйдете…

— Значит, будут стрелять, чтобы меня убить? — повторил я задумчиво и оглядел зал. — Нет, нет, только не так, джентльмены… Хотя кое у кого могут возникнуть мысли о славе, о доблести, о медалях, которые они могут заработать…

— О чем это вы? — крикнул шериф.

— Видимо, истерика, — пробормотал я и покачал головой. Потом взглянул на девушку с темно-русыми волосами. — Простите, мисс, но вам придется…

— Что, что вы хотите? — Может быть, она и испугалась, а может быть, просто притворилась испуганной. — Что вам от меня нужно?

— Только вас! Вы слышали, что сказал шериф? Как только фараоны меня увидят, они сразу начнут палить вовсю… Но не станут же они стрелять в девушку, особенно в такую красивую, как вы! Я в тисках, мисс. И мне нужна гарантия. А гарантия — это вы! Пошли!

— Черт вас возьми, Тэлбот! Вы не можете этого сделать! — Голос судьи Моллисона прозвучал хрипло и испуганно. — Вы подвергаете смертельной опасности невинную девушку!

— Вовсе не я! — отпарировал я. — Если кто-либо и подвергает ее опасности, то только друзья шерифа!

— Но… но мисс Рутвен — моя гостья! Я… я пригласил ее сюда, чтобы…

— А это нарушит правила старого южного гостеприимства? — Я схватил девушку за руку, не очень вежливо поднял ее с места и потащил за собой по проходу. — Поспешите, мисс, у нас нет времени…

Тут я был вынужден отпустить ее руку и прыгнуть к человеку с перебитым носом. Дело в том, что уже какое-то время я следил за ним и за сменой выражений на его неандертальской роже — пока он принимал решение, которое с самого начала было для меня ясно, как божий день. Но прежде, чем он успел сунуть правую руку под левый лацкан, на его локоть опустился тяжелый «кольт». Удар был так силен, что у меня хрустнула рука. А что почувствовал он, можно было лишь догадываться. Во всяком случае, нечто ужасное, если судить по тому воплю, который он издал, и по тому, как он рухнул на скамью. Очень может быть, он всего-навсего лез в карман за второй сигарой. Что же, это отучит его держать портсигар под мышкой слева!

Он все еще продолжал выть, когда я, хромая, быстро прошел по проходу, увлекая девушку за собой, захлопнул дверь и запер ее с наружной стороны на щеколду. Этим я выиграл от силы десять-пятнадцать минут, но мне этого было достаточно. Схватив девушку за руку, я побежал с ней по дорожке к улице.

У тротуара стояли две машины. Одна открытая — «шевроле», полицейская машина, на которой шериф, Донелли и я прибыли в здание суда, вторая — «студебеккер», очевидно, принадлежащий судье Моллисону. Машина судьи казалась на вид более быстроходной, однако большинство американских машин снабжены автоматическим устройством, с каковым я не был знаком. Я не знал, как привести «студебеккер» в движение, а всякое промедление могло оказаться роковым. А с устройством «шевроле», напротив, был уже знаком. По дороге в суд я сидел рядом с шерифом, который вел машину, и я не упускал ни одного его движения.

— Садитесь! — сказал я девушке, кивнув в сторону «шевроле». — И живо!

Уголком глаза я видел, как она открыла дверцу полицейской машины. А мне пришлось уделить несколько мгновений «студебеккеру». Самый быстрый и эффективный способ вывести машину из строя — это разбить распределитель зажигания. Но, не сумев до него добраться, я тут же отказался от этой идеи и обратил внимание на передние колеса. Если бы у меня был мой обычный «лилипут», пуля бы проделала в шине крошечную дырочку, которую ничего не стоило тут же залатать. Но разрывная пуля «кольта» распорола ее почти надвое, и «студебеккер» тяжело осел на переднее колесо.

Девушка уже сидела в машине. Не теряя времени, я прыгнул прямо через борт на водительское место, бросил мгновенный взгляд на щиток управления и выхватил белую сумку из пластика, которую девушка держала в руках. В спешке сломав застежку и вырвав кусок подкладки, я вытряхнул все содержимое сумочки рядом с собой на сиденье. Сверху оказались ключи от машины, что означало, что она сунула их на самое дно сумочки. Вполне возможно, что она была испугана и не замышляла недоброе, но, возможно, страх ее был только притворством.

— Наверное, считали, что поступаете очень умно? — Я включил мотор, отпустил тормоз и рванул машину с такой силой, что ее задние колеса завертелись и завизжали еще до того, как она смогла рвануться с места. — Еще один фокус, и вы пожалеете! Считайте это предупреждением!

Я опытный водитель, и если речь идет об устойчивости и о маневрировании, то американские машины не вызывают у меня восторга. Но что касается разгона, тут мощные американские машины могли посрамить среднюю спортивную модель как британского, так и континентального происхождения. «Шевроле» рванулся вперед так, будто был снабжен ракетным устройством, и, когда я выправил машину и, улучив мгновение, взглянул в зеркало, мы были уже в ста ярдах от здания суда. Я успел только увидеть судью и шерифа, выбежавших на дорогу и глазеющих вслед «шевроле», когда навстречу нам понесся крутой поворот направо. Быстрый поворот руля вправо, протестующий рывок колес, второй поворот руля влево, а потом, все увеличивая скорость, мы выскочили за пределы городка и помчались по открытой местности.

Глава 2

Мы помчались почти прямо на север по белой, пыльной ленте шоссе, приподнятого над окружающей местностью на несколько футов. Слева от нас, переливаясь как изумруд, сверкал и искрился на солнце Мексиканский залив. Между дорогой и морем тянулась низменная полоса поросшего мангровыми деревьями побережья, а справа — болотистые леса, не пальмовые, какие ожидаешь встретить в этих местах, а сосновые, и к тому же удручающе чахлые на вид.

Поездка не доставляла мне особого удовольствия. Я гнал машину на предельной скорости, но ее мягкое покачивание совершенно не успокаивало меня. У меня не было темных очков, и, хотя солнце не било прямо в глаза, слепящее отражение субтропического солнца от белой дороги вызывало резкую боль в глазах. И хотя это была открытая машина, ее огромное и сильно изогнутое ветровое стекло исключало всякое дуновение прохлады, несмотря на то, что ветер свистел у нас в ушах. В зале суда, защищенном от солнца, температура достигала почти ста градусов, а сколько градусов было здесь, на открытом воздухе, я даже не мог и решить. Во всяком случае, было жарко, как в доменной печи. Нет, эта поездка решительно не доставляла мне удовольствия.

То же самое, очевидно, испытывала и девушка, сидевшая рядом со мной. Она даже не спрятала обратно в сумочку выброшенные мною вещи, а просто сидела, крепко сжав руки. Время от времени, на особенно крутых поворотах, она хваталась за верхний край дверцы, и это было единственное движение с ее стороны с той минуты, как мы покинули Марбл-Спрингс, если, конечно, не считать того, что она повязала голову белой косынкой. Она ни разу не взглянула на меня, и я даже не знал, какого цвета у нее глаза. И конечно, она ни разу не пыталась заговорить со мной. Раз или два я взглянул на нее, но каждый раз она упрямо смотрела вперед на дорогу — с бледным лицом и плотно сжав губы. Только на левой щеке горело красное пятнышко. Ею все еще владел страх — может быть, даже сильнее, чем раньше. Видимо, она думала о том, что ждет ее впереди. Я и сам задавал себе этот вопрос.