Помоги проекту - поделись книгой:
Собака весела и жизнерадостна. Она сама вскакивает на станок и без сопротивления переносит эксперимент. Павлов изучает рефлекс, не нарушая ни одного из его звеньев. Все на месте — сигнальные проводники в мозг, нервные центры, исполнительные проводники к рабочему органу. Только одно изменил экспериментатор в организме собаки — ток слюны. Он направляется не внутрь, а наружу — в пробирку, подвешенную на щеке собаки. Но это не вносит никакого расстройства в обработку пищи, так как у собаки не одна, а целых три пары слюнных желез.
И вот начинается опыт. Он не выводит из строя ни одного органа, ни одной части, он ничего не разрушает. Наоборот, он создает — связь между центрами в веществе головного мозга. И о каждой вновь созданной связи головной мозг оповещает ясным и четким языком капель слюны, падающих в пробирку. Замыкание временных связей — вот чем занимается верхний этаж головного мозга, вот в чем состоит его основная работа.
И эта работа порождает то, что психология именует душой. Но психолог только гадает о мыслях и чувствах собаки, а физиолог показывает, что действительно происходит в веществе ее мозга.
«Душа» прочно и крепко вгонялась в законы работы головного мозга.
Оставалось одно: доказать, что с разрушением «орудия души» — полушарий головного мозга — исчезают и условные рефлексы.
Вот когда в лаборатории Павлова приступили к опытам с удалением полушарий и их отдельных частей.
Начались поиски «органа условных рефлексов».
В лаборатории Павлова были собаки с целым набором выработанных условных рефлексов — на свет, на разнообразные звуки, на всевозможные запахи. Эти рефлексы закреплялись в течение многих месяцев. Потом производилось удаление больших полушарий.
Полная и невозвратная потеря всего накопленного — таков был результат опыта.
Ничто: ни свет, ни звуки, ни запахи — знакомые, сотни раз испытанные раздражители, вызывавшие безотказно течение слюны, — теперь ничто не действовало.
Собака, апатичная, безучастная к окружающему, стояла в станке, вяло огрызаясь на любое прикосновение…
Лампочка, совсем недавно приводившая ее в сильнейшее возбуждение, теперь могла вспыхивать десятки раз перед глазами. Собака только моргала в ответ на вспышку света. Слюна не текла.
И только безусловные раздражители — пищевые или разрушающие — сохраняли свое действие. Как только пища или кислота попадала в рот, слюна начинала течь — вступали в действие могучие приводы безусловного рефлекса.
Месяцами пытались получить у такой собаки новый условный рефлекс.
Кормили в станке под звуки рожка. Потом перешли к музыкальному сопровождению каждого кормления, в любое время, когда животное получало. пищу. Условный рефлекс не возникал.
«Большие полушария есть орган условных рефлексов», — уверенно говорил Павлов.
Да, теперь уже сомнения не оставалось. Замыкание временных связей — это работа коры полушарий. Здесь в веществе мозга совершаются удивительные изменения, которые позволяют любому звуку, любому запаху, любому предмету в окружающем мире сделаться сигналом о предстоящей пище или грозящей опасности. Да, замыкание временной связи, а не представление о предстоящей пище заставляет собаку ронять слюну при звуке шагов служителя, который кормит собаку. И не желание собаки, а прочность временной связи приводит в движение мышцы, которые бросают собаку навстречу служителю, несущему корм. Не психика собаки действует через мозг, а мозг порождает то, что вы называете психикой, — внутреннюю сторону временных связей. Не «орудие души», а орудие самой тонкой связи животного с внешним миром — вот что такое головной мозг.
Только так, смотря на работу мозга не изнутри, а снаружи, придет физиолог к власти над самым сложным, самым совершенным из всех созданий природы — головным мозгом. Только так, изучая работу мозга объективно, физиологически, придет наука к разгадке величайшей тайны природы — сознания человека. Только на этом пути будут вскрыты причины всех процессов, происходящих в головном мозгу. А с выяснением причин придет и господство над процессами, возможность управлять ими, полная, неограниченная власть, торжество новой медицинской науки, овладение тайнами всех нормальных и болезненных отношений организма с внешним миром.
Павлов сражается
Павлов защищал правду, потому что он верил в лучшее время, ради которого он, работал. Его противники защищали ложь, потому что они не верили ни в какие лучшие времена и ложью служили своим хозяевам. Эта ложь — вера в бога и в бессмертную душу — нужна была царю, помещику и капиталисту, чтобы держать в повиновении порабощенный народ, утешать его сказкой о царстве небесном. Вот почему в ненависти своих противников чудилась иногда Павлову лютая злоба доживающего последние дни, обреченного на гибель старого мира.
Он перечитывал «Автобиографические записки» Сеченова, вышедшие через два года после смерти великого учителя. Какая это была большая, героическая жизнь! Сколько было в ней трудностей, испытаний и борьбы!
Инженерное училище. Работа сапером. И только на двадцать втором году жизни исполнение заветной мечты — университет. Долгие годы учебы. Наконец — профессорство в Медико-хирургической академии и «Рефлексы головного мозга» — гениальный взмах сеченовской мысли.
Психическая жизнь со всеми ее двигательными проявлениями поддерживается влияниями извне — вот главное в этой изумительной мысли. Извне — это значит, что не в силу велений воображаемого духа, обитающего в смертном теле, а в силу вполне определенных, вещественных причин — воздействий, поступающих в наш мозг через органы чувств: глаз, ухо, язык, нос, кожу.
Это был первый вызов, который сделала наука суевериям и заблуждениям, сковывавшим развитие знаний о работе головного мозга.
И вызов приняли. Темные силы не простили Сеченову его выступления против веры в бессмертную душу. Они поняли то, чего не было написано в книге, но что вытекало из каждой ее строчки. Душа — это сознание, мысль, чувство. Она порождается головным мозгом в ответ на воздействия внешнего мира. А той души, о которой учит церковь, — бессмертной и нетленной души нет.
А нет души — нет и бога. Этот вывод был ясен царским чиновникам. Нет бога — значит, не должно быть и церкви. Конец православию, конец христианству, конец самодержавию — вот о чем читали в книге Сеченова царские чиновники.
Сеченова вынудили подать в отставку из Медико-хирургической академии, где он проработал двенадцать лет. Трижды его кандидатуру — крупнейшего русского физиолога, заслужившего почетную известность во всей Европе — проваливали на выборах в Академию наук. Профессору с сорокалетним стажем отказали в звании заслуженного профессора, заставили уйти из Петербургского, потом из Московского университета. И последний — за два года до смерти — чувствительный удар: его отстранили от преподавания на курсах для рабочих.
Такова была эта жизнь. Павлов преклонялся перед этой героической, подвижнической жизнью. И сам жил так же. Труд — подвиг, труд — борьба. Такой была жизнь Павлова.
Началась империалистическая война. Трудно работать Павлову. Не хватает средств на собак, посуду, реактивы. Один за другим соратники Павлова — военные врачи — отправлялись на фронт.
Загадка сна — вот что стало центром внимания лаборатории в эти трудные годы.
Сонное торможение — досадная помеха в работе, нудный спутник всех опытов с условными рефлексами.
Неделями иногда бился сотрудник, чтобы выработать условный рефлекс на какой-нибудь особый раздражитель. Вот наконец дело пошло, слюнная железа отвечает на раздражение точным количеством капель слюны, рефлекс закрепился… И тогда начинается: как только зазвучит условный раздражитель, собака начинает клевать носом, валится с ног, повисает на лямках — она крепко заснула!
— Что ты будешь делать! — с досадой говорил сотрудник, расталкивая уснувшее животное.
Чего только не предпринимали в лаборатории Павлова, чтобы бороться с досадной помехой!
— В чем здесь дело? — говорил Павлов, по своей привычке размышляя вслух перед сотрудниками. — Заметьте: сам по себе раздражитель никакого снотворного действия не производит. Можно сколько угодно раздражать собаку теплотой, хоть каждый день, — и сонное состояние не разовьется. А свяжите теплоту с безусловным рефлексом, получите на это условный рефлекс — и снотворное действие готово. А почему?
Он выразительно смотрел на сотрудников, вызывая на ответ.
— Концентрация раздражения, — подсказала сотрудница.
— Вот именно, — подхватил Павлов. — Пока тепло не связалось с едой, раздражение теплом рассеивается по всей коре больших полушарий. — Он сделал широкий жест руками. — А как только связь возникла, раздражение собирается в одну точку и начинает в нее долбить. На это возникает в мозгу противодействие — торможение. И рано или поздно «долбление» приводит к такому состоянию, когда торможение разливается по всему мозгу. Вот вам и сон.
Да, теперь это ясно. Сон — разлитое торможение. Торможение, которое приводит в покойное, бездеятельное состояние весь головной мозг.
Покой, отдых мозга. Какая же важная для медицины задача — научиться управлять этим состоянием!
«Покой и деятельность, — говорит себе Павлов. — Тормозное и раздражительное состояние — это два основных состояния мозга. Найти, от чего они зависят, — большое дело».
Работа мозга требует какого-то минимума раздражения извне. Он вспоминает недавно виденного больного, оставшегося всего с двумя окнами в окружающий мир — одним глазом и одним ухом. Закрыты окна — и сознание затуманивается. Но это не тормозное состояние. У больного мозг впадает в полное бездействие. А торможение — это работа. Она требует тоже каких-то воздействий извне. Длительное накопление раздражения, «долбление» в одну точку — вот что приводит к развитию торможения и его рассеиванию в веществе мозга, вот что вызывает сон.
Ключи к решению труднейших задач чувствует в своих руках Павлов.
Он думает теперь о загадке сна неотступно. Открытие условий сонного торможения — это новый шаг к власти над работой больших полушарий.
Полную, неограниченную власть над работой больших полушарий принесет миру «настоящая» физиология головного мозга.
«Наука в современной жизни» — называется статья Тимирязева. Павлов читает ее залпом, не отрываясь, от начала до конца.
«Факты заставляют нас с тревогой вглядываться в будущее нашей науки в нашем обществе», — читает Павлов.
«…Прежде у нас была одна забота — спасать от мрака светом науки, — читает он. — Теперь появляется другая — спасать науку от настигающего ее мрака».
Он опускает книгу на стол. Бодрая, мужественная статья! Да, Павлов не одинок в своей борьбе. Тимирязев — надежный, преданный союзник. Пока живут такие люди, как он, за науку бояться нечего. Она будет жить и двигаться вперед, громя и разрушая все возникающие перед ней препятствия.
Павлов поднимается из-за стола, глубоко взволнованный прочитанной статьей, стоит у окна кабинета насупясь, опустив сжатые кулаки на подоконник, сосредоточенный, хмурый, суровый.
Он уже не выступает в Обществе русских врачей — сюда для Павлова дорога закрыта. Но есть другие места, есть другие научные учреждения. Он готов, наконец, защищать свои убеждения и перед теми, кто прямо стоит поперек его дороги, — перед философами и психологами, проевшими зубы на защите «бессмертной» души от посягательств физиологии. Он готов воевать и с теми, кто посвятил себя зоопсихологии — науке о душе животных, если им угодно называть наукой гадания о «внутреннем мире» бабочек и собак.
Он снова поведет в бой испытанную и закаленную армию — факты. Он готов отвечать на любое возражение. Но он потребует одного — чтобы его противники сумели объяснить все приведенные им факты. И второе его требование, еще более обязательное, — это чтобы со своим объяснением в руках его противники сумели
«Да, да, именно предсказать! — думает Павлов. — Тот, кто предскажет, тот будет прав сравнительно с тем, кто не сможет предсказать. Это уж будет означать банкротство последнего!».
Он покажет им результаты своих последних опытов. Он заставит их убедиться в том, что во власти физиолога — действительно предсказывать явления, происходящие в веществе мозга в ответ на определенные воздействия. Это будет жестокий бой, но Павлов заставит противников признаться в банкротстве.
…Он не шел, а почти бежал с заседания философского общества. Бой кончился… Он шагал по пустынным улицам ночного Петербурга, все еще продолжая мысленно спорить с разгромленным и обращенным в бегство противником.
В ночном мраке его воображение рисовало их лица, искаженные бешенством, бессильной злобой, отчаянием. Философы, психиатры, неврологи, зоопсихологи, писатели — кого только не было на этом заседании! С ожесточенными, яростными жестами, путаясь в широких рукавах подрясника, что-то кричал в лицо Павлову со своего места протоиерей Смирнов. Ничего не поделаешь, батюшка, богословию лучше не ввязываться в борьбу с наукой — жила тонка, не выдержит.
Он идет по пустынным улицам Петербурга, подставляя разгоряченное лицо холодному ветру. Идет один, отказавшись от спутников, — так легче думается. Но он не чувствует себя одиноким. С ним все честные люди. С ним идет правда, которая победит ложь рано или поздно.
По декрету Ленина
Раньше весь человеческий ум, весь его гений творил только для того, чтобы дать одним все блага техники и культуры, а других лишить самого необходимого — просвещения и развития. Теперь же все чудеса техники, все завоевания культуры станут общенародным достоянием, и отныне никогда человеческий ум и гений не будут обращены в средства насилия, в средства эксплуатации.
«Принимая во внимание совершенно исключительные научные заслуги академика И. П. Павлова, имеющие огромное значение для трудящихся всего мира…».
Так начинался этот замечательный документ — постановление Советского правительства о помощи Павлову.
«…Создать наиболее благоприятные условия для обеспечения научной работы академика Павлова и его сотрудников», говорилось в постановлении.
«…Отпечатать роскошным изданием заготовленный академиком Павловым научный труд, сводящий результаты его научных работ за последние 20 лет», — было сказано в этом документе.
«…Предоставить академику Павлову и его жене специальный паек. …Обеспечить пожизненное пользование занимаемой им квартирой».
Подпись: «Председатель Совета Народных Комиссаров
От имени народа и большевистской партии обращался к Павлову великий основатель нового, невиданного в мире, социалистического государства.
Не сразу понял Павлов, что пришла та пора, о которой мечтали лучшие люди его молодости. Одно было ясно — его наука нужна, и он будет служить своей родине, своему народу так, как может.
Неврозы — болезненные состояния коры полушарий — сейчас в центре внимания Павлова.
Неврозами занимаются в его лаборатории в Институте экспериментальной медицины. Неврозы изучают здесь — в Физиологическом институте Академии наук. Неврозам посвящено несколько глав новой книги Павлова-его «Лекций о работе больших полушарий. головного мозга».
Он не перестает думать о болезненных состояниях мозга, вызывающих у человека нарушения самого высшего проявления жизни — работы сознания.
Весь накопленный опыт изучения мозга собаки, наблюдения в психиатрической клинике, неустанное размышление — все приводит его к заключению, что с решением загадки неврозов откроется перед ним последняя тайна жизни, как называл он когда-то сознание человека.
Теперь уже многое ясно. Не остается ни малейших сомнений в том, что основа работы головного мозга животных и человека — одна. Это замыкание временной связи, анализ и синтез раздражений, идущих из внешнего мира, возбуждение и торможение, расплывающиеся и вновь собирающиеся в определенных участках вещества мозга.
Но на этой основе у животных — примитивный внутренний мир, ничтожные зачатки сознания, а у человека — неисчерпаемое богатство его психической жизни, его мысли и чувства, его ум, которым проникает он в тайны природы. От чего же зависит это различие?
Учебники в один голос утверждают, что болезни мозга и нервов — это одно, а болезни психики, душевные болезни — это совершенно другое.
Но Павлову ясно, что различие между нервными и душевными болезнями совершенно условно.
Точной разграничительной линии между теми и другими никто провести бы не мог, потому что ее нет в действительности.
Как можно представить себе психическое расстройство без нарушения мозговой ткани? Конечно, различие между нервными и психическими заболеваниями заключается только в сложности или в тонкости нарушения работы мозга.
Вот откуда у Павлова несокрушимая уверенность в том, что изучение неврозов у собак — это ключ не только к так называемым нервным, но и душевным болезням человека. А отсюда прямая дорога к заветной цели — к законам работы человеческого сознания.
Учебники описывают неврастению, истерию, шизофрению, маниакально-депрессивный психоз, циркулярный психоз, паранойю… и сколько еще других с такими же причудливыми названиями, принесенными — в медицину из греческого языка.
Все это болезни мозга, нарушения его нормальной работы. Понять, в чем они заключаются, на чем они основаны, — значит уяснить себе, как происходит нормальная работа человеческого мозга. И путь к этому — через изучение неврозов у животных.
Не запомнить всех бесчисленных проявлений нервных и душевных болезней. Но под всем этим бесконечным разнообразием проявлений — удивительное сходство порождающих болезни причин.
Это переутомление мозга, вызванное длительным, непосильным умственным напряжением, или нервное потрясение, необычайно сильное душевное переживание.
Причины сходны. А последствия различны.
Значит, все дело заключается в том материале, на которым? действуют причины. Один мозг отвечает на раздражение так. а другой иначе. Вот где источник необыкновенного разнообразия проявлений нервных и душевных болезней. Это различия в устройстве и работе нервов и мозга. Павлов называет их — типы нервной системы.
То, что одна собака по характеру отличается от другой, было ясно Павлову с давних времен, когда он приступил к своим первым физиологическим опытам.
Собаки, совсем как люди, отличаются друг от друга по своему поведению. Одна резва, весела, подвижна, жизнерадостна. Другая медлительна, солидна, спокойна. Третья робка, труслива, беспокойна.
И работа с ними совершенно различна. Одни сами прыгают на операционный стол, быстро привыкают к операции, легко ее переносят. Другие шарахаются в сторону от каждого движения человека, поджимают хвост, припадают к полу и упираются, когда их поднимают.
Что говорить, каждая из них обладала особым характером. Любая собака была своеобразным животным, отличным от другого. Вот почему в лаборатории Павлова никогда не водилось обычая называть собак номерами, как неодушевленные предметы. Нет, каждая имела кличку, и под этой кличкой все знали живое существо с особыми, только ей свойственными повадками, привычками, склонностями.
Но в первые годы исследования условных рефлексов повадки собак интересовали Павлова и его сотрудников только со стороны удобства работы. С одними собаками было работать легко, с другими трудно. У одной рефлексы вырабатывались быстро, у другой медленно. Одна неизменно засыпала в станке, другая часами выносила нудное повторение неподкрепляемых условных раздражителей.
Значение этих различий стало ясным, когда в лаборатории Павлова впервые научились вызывать неврозы у собак. Трудная, непосильная задача для мозга — вот один способ нарушения его нормальной работы, способ получения невроза.
Резкое, потрясающее раздражение — второй путь к неврозу.
Но почему на одних собак ни тот, ни другой прием не оказывает почти никакого действия, а у других он вызывает сильнейшие нарушения в работе головного мозга?
Почему у одних собак в ответ на эти воздействия возникает безудержная раздражимость, а у других — постоянное торможение?
Вот когда прояснилось значение различий в характере и повадках собак. Эти различия зависят от того, что нервная система каждой собаки, так же как и у человека, своеобразна. Эти различия объясняются свойствами вещества мозга, особенностями его работы.
Давным-давно, две с половиной тысячи лет назад, древнегреческий врач Гиппократ пытался объяснить различия людей тем, какой сок преобладает в теле каждого человека.
Кровь — по-гречески «сангвис» — преобладает в теле подвижных, горячих, жизнерадостных людей.
Слизь — флегма — в теле медлительных, спокойных, солидных.
Поделиться книгой: