Сторожка у Буруканских перекатов

— Лидия Сергеевна, слышали?! — радостно закричал Шурка. — Это Алексей Петрович!

— Слышала, Шура, слышала, — ответила девушка. — Неужели это он?.. — Лида бросилась к пилоту: — Летим!.. Вы определили, откуда послышался выстрел?

— Примерно определил. Полезайте в машину, — приказал пилот.

Через несколько минут вертолет уже летел в том направлении, откуда раздался одиночный выстрел.

— Сысоевский ключ! — прокричала Гаркавая, склонившись к пилоту и показывая на карту и вниз. — Так и есть, он на Сысоевском ключе! — ликовала девушка.

Внизу, затененный могучими деревьями, замысловато петлял ручей шириной не больше пяти — семи метров. Вертолет как бы ощупью шел на самой малой скорости вдоль русла ручья, готовый каждую минуту зависнуть над любой точкой земли. Лопасти винта, облитые золотом предвечернего солнца, бешено выписывали над машиной сияющий правильный круг. Внезапно в полукилометре над лесом взвился темно-сизый клуб дыма и столбом потянулся вверх.

— Алеша! — вырвался радостный крик из груди девушки. — Он, Алеша!

— Приготовь трап, — прокричал Шурке пилот. — Когда дам знак — открой дверцу и выбрось вон тот свободный конец. — И объяснил Лиде: — Сесть не смогу, негде.

И вот они чуть в стороне от костра, метрах в двадцати над землей. Потоки воздуха из-под винта растрепали столб дыма, раскидав его сизые клочья далеко по зарослям. Может, из-за этого с вертолета не сразу заметили Колчанова, который показался неподалеку, на галечном берегу ручья.

Тотчас же туда послушно подвинулся вертолет, Шурка расторопно открыл дверцу кабины и выбросил веревочный трап. Однако Колчанов, вместо того, чтобы немедленно броситься к трапу, продолжал оставаться на месте. Он махал руками и показывал куда-то в сторону. Только теперь все поняли, в чем дело: с Колчановым был большой серый пес, трусливо наблюдавший с того берега ручья за невиданной птицей.

— Я спущусь к нему, а вы летите к его бивуаку! — прокричала Гаркавая пилоту.

— Добро! — Пилот кивнул. — Только поторапливайтесь! — Он выразительно показал руку с часами: было без десяти шесть.

— И я с вами, можно? — спросил Шурка, когда Лида была уже у дверцы.

— Нет, Шура, — властно сказала Гаркавая, — ты скатай там палатку и приготовь все для погрузки на вертолет. Идет?

— Ладно, — с неохотой ответил Шурка, помогая ей вылезти из кабины и стать ногами на верхнюю перекладину трапа. Он придерживал трап и следил за Гаркавой до тех пор, пока девушка не ступила на землю. Потом ловко и уверенно выбрал трап, плотно прикрыл дверцу, и вертолет полез вверх.

А в это время Гаркавая стояла перед Колчановым — великорослым, сутуловатым детиной, обросшим черной бородой, и бесконечно счастливыми глазами рассматривала каждую черточку его обострившегося, с хмурыми бровями лица.

— Жив, Алеша, жив… Как я боялась… — Она не заметила, как оказалась в такой близости к нему, что голова ее коснулась его широкой груди. — Как я боялась за тебя…

Колчанов застенчиво обнял ее, потом бережно отстранил.

Выслушав рассказ Лиды о причинах, приведших ее сюда столь необычным способом, он еще больше нахмурил брови и проговорил недовольно:

— Решительно не к чему было поднимать эту нелепую панику. Я бы и сам завтра добрался до Чогора.

— А ты видел, что у тебя лодка пробита в двух местах и надпись на палатке?

— Это еще пять дней назад…

— Браконьеры?

— Они. Я знаю, кто это сделал. Только не пойманный — не вор. Думаю, что он мне все-таки попадется, негодяй.

— Но кто это?..

— Ты его не знаешь, из города один хорек. Он каждый год тут хищничает. В прошлом году я с ребятами поймал его и передал Кондакову. По-моему, это он опять пожаловал сюда. Когда я проходил перекаты, он с приятелем прятался в протоке.

— Так мы видели их лодки!..

— Я тоже видел их. Правда, он перекрасил моторку и другой мотор поставил, кажется, восемнадцатисильный японский «томоно». Он мощнее прошлогоднего. А лодка та же. Но не было бы счастья, да несчастье помогло, — весело проговорил Колчанов. — Вот я проявлю пленку и покажу тебе, что я тут нашел. — Сумрачное по самой своей природе лицо его заметно преображалось — становилось светлым и приветливым. — Целое нерестилище обнаружил, Лидочка, больше сотни бугров насчитал!

— Все это очень хорошо, Алеша, но нам нужно поторапливаться, чтобы засветло прилететь в село.

— Да ты на самом деле ихтиолог или нет? — вдруг сердито спросил Колчанов.

— Почему ты думаешь, что я не ихтиолог? Ты глубоко ошибаешься, Алеша… Но ведь вертолет ждет, времени у нас в обрез.

— Время, время! — сердито ворчал Колчанов, сгребая ногой головни в ручей. Потом подобрал рюкзак, кинокамеру, ружье. — Я ей, можно сказать, про святая святых, а она и слушать не хочет.

— Честное слово, Алеша, я рада за тебя — и что ты жив и что все это нашел.

— Между прочим, Лида, — уже спокойно сказал Колчанов, — я не полечу с вами. Лодку бросить не могу, — добавил он, когда они, загасив костер, двинулись вниз по ключу.

— Ты что же, все лето тут будешь сидеть у лодки? И вообще, как ты на ней уедешь?

— Заклею и уеду.

— Чем ты ее заклеишь?

— Смолой. Я тут надрезал кору на нескольких лиственницах, уже натекло граммов двести, и сегодня, думаю, будет столько же. Отрежу несколько кусков палатки и начну наклеивать на дыры один на другой с обеих сторон днища.

На пути к бивуаку он не раз останавливался у крупных лиственниц и, неуклюже горбясь, осторожно отвязывал от ствола коробочку, искусно свернутую из березовой коры. На дне желтел чистейший янтарь — древесная смола.

Было около семи часов, когда Колчанов и Гаркавая достигли берега Бурукана. Бивуака уже не было — палатку со всем ее содержимым погрузили в кабину, а лодку пилот привязал к днищу фюзеляжа. Колчанову оставалось только затащить в вертолет пса и самому занять место в кабине машины. Перегруженный вертолет с трудом оторвался от земли и взял курс на Средне-Амурское — пилот спешил достичь его засветло.

4. Это не нравится профессору

Профессор Сафьянов коротал время за разговором с секретарем райкома партии Иваном Тимофеевичем Званцевым — человеком лет пятидесяти, мускулистым, подтянутым. Разговор затянулся, и Сафьянов то и дело подходил к окну, беспокойно всматривался в предвечернее небо, прислушивался. Вертолета не было.

— Подождем до заката солнца, Николай Николаевич, — успокаивал профессора секретарь райкома, — часов до восьми, а уж потом будем принимать какое-нибудь решение.

Они снова занялись разговором и, будучи людьми деловыми, так увлеклись, что забыли о вертолете. Оба сразу умолкли, услышав характерный звук мотора над селом. Они бросились к окну в ту самую минуту, когда вертолет уже снижался, направляясь к стадиону.

— Иван Тимофеевич, — обратился профессор к секретарю райкома, — у вас зрение, по-видимому, поострее моего… Если я не ошибаюсь, — он говорил с придыхом, — под фюзеляжем подвешен какой-то предмет… Не так ли?

— Совершенно точно, Николай Николаевич, и предмет этот не что иное, как моторная лодка Колчанова.

— Вы уверены, что это именно его лодка? — глухо спросил Сафьянов.

— Да, у нас в районе пока две такие лодки — у Колчанова и в конторе связи…

— Значит, с Алешкой что-то стряслось, — голос профессора дрогнул. — Что-то стряслось… — Он схватил свою шляпу и бросился вон из кабинета.

Вертолет уже приземлился, когда к нему великовозрастным «замыкающим» ватаги ребятишек прибежал Сафьянов. Держась за сердце, он растолкал детей, окруживших машину, и очутился у дверцы в ту самую минуту, когда она отворилась. За спиной Лиды Гаркавой, первой показавшейся в дверях, он увидел улыбающегося Колчанова.

— Сдаю Алексея Петровича целым и невредимым! — бойко проговорила Лида, спрыгивая на землю.

— Ах ты, разэтакий паршивец! — загудел профессор, протягивая навстречу Колчанову руки. — А старик-то тут совсем было перетрусил. Сейчас же докладывай начальству, негодник, по какому праву ты снова забрался на Бурукан и почему там задержался!

Он долго жал ему руку, потом обхватил его широкие плечи, легонько прижал к себе и потряс.

— Николай Николаевич, все в порядке! — торопился успокоить своего шефа Колчанов. — Но разрешите мне сейчас пока распорядиться насчет имущества — палатки, рюкзака, лодки…

— А почему это прицепили ее? Мотор отказал? — спрашивал Сафьянов, заглядывая под фюзеляж вертолета.

— Видите, что… — Колчанов показал на пробоины.

— Авария? На камни налетел?

— Если бы так! Браконьеры просадили, когда меня не было.

— Значит, верно чуяло мое сердце, что у тебя произошло столкновение с ними.

— Никакого столкновения не было, Николай Николаевич. — Отвязывая лодку, Колчанов бросал обрывки фраз, рассказывая о том, что случилось.

— Скажи спасибо Лидии Сергеевне, — заметил с укоризной профессор, — это она подняла тревогу, а то бы куковать тебе там до белых мух. Ну так вот, Алешка, — переменил разговор Сафьянов, — я тебе сюрприз подготовил. Попробуй-ка, негодник, догадаться — что? Не догадываешься? А ну-ка вспомни про свою мечту, о которой ты писал прошлой осенью?

— Акваланг?.. — У Колчанова посветлело лицо.

— Весь комплект: акваланг, гидрокостюм, ныряльную маску, ласты, подводное ружье, да в придачу — подводную кинокамеру! Каково?

— Я даже и не знаю, как вас отблагодарить, Николай Николаевич, — пробормотал Колчанов, краснея от радости. — Теперь все ямы кругом излазаю. И обязательно обследую дно у Шаман-косы. Там ведь всегда скапливается калуга.

— О том, что и где обследовать, мы еще поговорим. А сейчас пойдем, тебе надо побриться, перекусить…

…Вечером ученые рыбники собрались на чай в квартире Гаркавой. Поначалу все шло хорошо, беседа текла тихо и мирно. Но вот речь зашла о буруканских нерестилищах кеты.

— Я все-таки утверждаю, Николай Николаевич, — говорил Колчанов, помешивая ложечкой густой дымящийся чай, — что Бурукан не потерян для нас как нерестовая река и со счетов нельзя ее сбрасывать.

— Ну-ну, — профессор оживился, доставая из кармана «Казбек». — Наберусь-ка я терпения, послушаю. Только прошу конкретно, с выкладками.

— Будут и выкладки. Первое, — Колчанов выпрямился, и стул под ним жалобно заскрипел. — Довоенное обследование, как и прошлогоднее, имело один и тот же недостаток: оно охватывало лишь главное русло и протоки, находящиеся непосредственно в пойме реки. Я дважды внимательно прочитал довоенный отчет. Лишь самые крупные ключи подвергались тогда изучению, да и то только в устьях, в наиболее глубоких местах. Так или не так?

— Ну, так. И чем ты это объясняешь?

— Тем, что испугались объема работ. По моим подсчетам, для Бурукана в этом случае потребовалось бы втрое увеличить объем. В сумме же общая нерестовая площадь только в ключах могла оказаться не меньшей, а возможно, и большей, чем в русле Бурукана, заиленного лесосплавом.

— Дорогой мой Алеша, хватит! — прервал его Сафьянов. — В довоенное время у нас работали специалисты ничуть не хуже тебя. Но вот главный вопрос: на каком основании ты игнорируешь такой метод определения лососевого стада, как контрольный подсчет?

— Не игнорирую, Николай Николаевич, но и не отдаю ему предпочтения, потому что хорошо знаю методику этого так называемого контрольного подсчета. Она несовершенна! — вызывающе повысил он голос. — Она не учитывает всех тончайших деталей климатического, гидрологического, наконец биологического процессов, совершающихся в природе. Вы же хорошо знаете, что в разное время суток при различной погоде эти процессы неодинаковы, а потому и неравномерно стадо лососей, заходящее в устье реки в отдельное не только время суток, но и в отдельные часы и минуты. Я это сам проследил, Николай Николаевич, и, кстати, отразил в последнем отчете. Вам нужны доказательства? Пожалуйста. Мой подсчет нерестовых бугров на одном только Сысоевском ключе показывает, что, если верить контрольному подсчету, производившемуся на устье Бурукана, две трети кетового стада зашло только в Сысоевский ключ.

— А почему бы и не так? — не сдавался профессор.

— Николай Николаевич! — с удивлением воскликнул Колчанов. — Да взгляните на карту Бурукана — и вы увидите дюжину подобных ключей, прилегающих к главному руслу. Для того чтобы не быть голословным, я накрутил на пленку эти бугры и смогу продемонстрировать их вам при первой же возможности.

От опытного взгляда профессора Сафьянова не мог ускользнуть короткий, но полный теплой ласки взгляд Гаркавой, которая, по-видимому, была полностью солидарна с его учеником.

— Что же, все это не исключено, — неохотно согласился профессор. — Но я утверждал и утверждаю, что Бурукан может представлять для нас интерес только как река, имеющая массовые нерестилища, — он подчеркнул слово «массовые», — а, стало быть, по главному руслу, иначе говоря, в довоенном объеме. Жалкие остатки бугров по ключам дела не меняют. Я все-таки продолжаю верить, что главное мерило — контрольный подсчет кетового стада на устье реки. А подсчет этот показывает, дорогой Алексей Петрович, что заход кеты в Бурукан сократился в сравнении с довоенным в одиннадцать раз! — Сафьянов обвел победным взглядом своих собеседников.

Наступило неловкое молчание. Всем было ясно, что профессора не сбить с его позиций отрицания Бурукана как нерестовой речки. Чтобы преодолеть неловкость, Гаркавая спросила:

— Кстати, Николай Николаевич, чем вы объясняете исчезновение нерестилищ в русле Бурукана за послевоенные годы?

— Причин несколько, — ответил профессор, вяло скручивая мундштук погасшей папиросы в жгутик. — Главная из них — резкое сокращение захода лососевого стада вообще в Амур в связи с хищническим выловом кеты японскими рыбопромышленниками на путях миграции в Тихом океане. За последнее десятилетие они ежегодно вылавливают, на главной дороге нашего лосося в Тихом океане до двух миллионов центнеров. Ничего подобного не бывало прежде. И если бы эта рыба вся попадала на стол японского трудящегося! Ничуть нет, большая ее часть идет на самый дешевый экспорт или залеживается и пропадает массами на складах, а потом перерабатывается на удобрения.

Профессор взялся за остывший чай. Отхлебнув несколько глотков, он подал чашку Гаркавой, попросил:

— Подлейте горяченького, Лидия Сергеевна, страсть не люблю пить холодный чай. Казалось бы, в этих условиях, — продолжал Сафьянов свою главную мысль, — наши товарищи на Амуре должны были сделать все, чтобы оберегать как зеницу ока то сравнительно небольшое стадо лосося, которое достигает вод Амурского бассейна. В действительности этого пока мы не наблюдаем. Те меры, которые, как известно, сейчас осуществляются, далеко недостаточны, чтобы они могли всерьез сказаться на воспроизводстве стада амурской кеты. По-прежнему лесники не всегда соблюдают правила рубки и сплава леса на притоках Амура — оголяют берега, а в результате промерзают речки и, стало быть, нерестовые бугры вместе с их содержимым. Во время сплава оставляют неразобранными заломы, и галечник заносится илом. Ну и, разумеется, немалый вред запасам лосося приносят браконьеры. В масштабе бассейна в общем-то наберется солидный куш, который перепадает в их руки.

— Но ведь и раньше браконьеры вылавливали кету, — заметила Гаркавая, не спускавшая глаз с профессора.

— Видите ли, милая Лидия Сергеевна, — Сафьянов с некоторым высокомерием поднял усталый взгляд на девушку, — украсть десять рыбин из тысячи или пять из ста — это не одно и то же. Вот в чем суть, дорогой ихтиолог, это надо понимать. Что касается Бурукана, — после короткого раздумья продолжал профессор, — то здесь мы имеем дело в некотором роде с исключительным фактом. Бурукан — река сплавная. Во время войны на его берегах велись интенсивные заготовки леса для строек Комсомольска-на-Амуре. Тогда мало с чем считались: все подчинялось цели номер один — разгромить врага. В итоге — берега реки оголились, нерестилища заилились. А так как местные лесозаготовители заодно облавливали нерестилища, благо контролировать их было некому, то оказались сильно подорванными и стада самих производителей. В совокупности все это и привело к тому, что мы имеем сегодня: кеты больше нет в Бурукане. Нужно срочно строить там рыбоводный завод! — Сафьянов легонько стукнул кулаком по столу, и во всех трех чашках дзинькнули ложки. — В этом и только в этом спасение остатков кетового стада, еще находящих там себе пристанище. Но для этого нужны большие деньги…

За столом наступила тишина. Сразу показались громкими нудный и тягучий писк чайника на плите, тиканье ходиков на стене, отчетливый равномерно-нескончаемый перестук двигателя сельской электростанции: дук-дук-дук-дук…

— А я все-таки добьюсь восстановления нерестилищ Бурукана без строительства там дорогостоящего рыбоводного завода! — внезапно нарушил тишину Колчанов.

— Один? Без шефа? — с деланным удивлением спросил Сафьянов и многозначительно скосил глаза в сторону своего ученика, почти не поворачивая к нему головы.

Сказанное казалось шуткой, но ни от Колчанова, ни от Лиды Гаркавой не ускользнула нотка обиды, едва заметно прозвучавшая в голосе профессора.

— Отнюдь нет, Николай Николаевич, — поспешил Колчанов успокоить своего шефа, — только с вашей помощью.

— Тогда прошу все бабки на стол! — Сафьянов весело и решительно хлопнул обеими ладонями по столу.

— Я заложу там аппараты Вальгаева, Николай Николаевич.

— Что, опять?! — И без того длинное лицо Сафьянова сейчас вытянулось еще больше, а глаза стали сердитыми. — Я уже слышал эти песни и больше не желаю их слушать! — проговорил он решительно. Потом сбавил тон и с недобрым ехидством продолжал: — Вот что, Алешка. Я тебя еще никогда не сек, но, видит бог, я прибегну к этому великолепному средству воспитания молодых людей! Я вышибу из тебя эту святую блажь!

— Выслушайте меня до конца, Николай Николаевич, — пытался было остановить его Колчанов, мягко и простодушно поглядывая на профессора.

— И слушать не хочу, не желаю слушать глупостей. Вот что, дорогой мой Алексей Петрович, — почти совсем сердито и даже, как показалось молодым людям, едко проговорил Сафьянов. — Если ты не хочешь, чтобы мы с тобой сильно поссорились, — выбрось эту глупость из головы. Аппарат Вальгаева! Об аппарате Вальгаева мне все рассказали в институте. Это детская забава, профанация науки, попытка решить проблему негодными средствами. Но главное даже не в этом. По семилетнему плану на Бурукане намечено построить большой рыбоводный завод, оснащенный новейшим оборудованием. Но и это не главное в нашем споре. Главное — твоя судьба ученого, паршивец ты этакий! Рыбоводство — дело в основном рыбоводов и практиков. Этих людей вполне достаточно, и они неплохо умеют делать свое дело. Что касается нас с тобой, так у нас и без того непочатый край работы. Мы — ученые аналитики и систематики, наша задача — до конца разгадать все тайны подводного царства и описать всю сложнейшую взаимосвязь процессов, происходящих в мире рыб. Пока мы этого не сделаем, до тех пор невозможно грамотное, целенаправленное воздействие человека на ту часть живой природы, которая лежит под водой. А много ли сделано в этом направлении? Вот тут-то и надо подумать над тем, куда и как тратить силы ученых-исследователей: по-хозяйски собрать их на главном направлении или раскидать по второстепенным, ничего не дающим науке участкам. Так-то вот, дорогой мой. И еще: ты думаешь о своем будущем? Ты не забыл, что являешься аспирантом по последнему году, а я — руководитель твоей диссертационной темы? Ты думаешь когда-либо защищать диссертацию? — все больше наседал профессор на загнанного в угол подшефного. — Если думаешь обо всем этом, так вот моя тебе конкретная программа: лето ты будешь работать в моей экспедиции, а по окончании полевых работ немедленно начнешь форсировать диссертацию.

Колчанов долго не отвечал. Он вычерчивал какие-то замысловатые линии на блюдце и, казалось, ни о чем больше не думал. Потом тяжело вздохнул, поднял усталый взгляд на шефа и коротко сказал:

— Я подумаю, Николай Николаевич.