Между нами только ночь

И вдруг эту папку (о, совпадения, случайные лишь на первый взгляд, короткое замыкание неизмеримых сил, перекрестки судьбы!..) мне надлежит вручить — то ли сошедшей со страниц моей рукописи, то ли свалившейся с небес — бывшей стюардессе Елене, ночному интернатскому ангелу, на краткий миг осенившему нас крылами, нежданно явившейся передо мною — в натуральную величину, в физическом теле, из плоти и крови.

— Как ты живешь? — спросила Елена, внимательно вглядываясь в мое лицо.

— Да ничего, — ответила я, пытаясь скрыть смятение.

— Ты замужем? У тебя есть дети? …А моя дочь Даша стала балериной, — с гордостью сказала она. — В Лондонском театре оперы и балета танцует ведущие партии — Жизель, Кармен, Одетту в «Лебедином»…

— Ого! — говорю.

Когда она уходила, унося с собой мою рукопись, я вдруг вспомнила, как Елена коптила мне стеклышко — смотреть на затмение солнца.

Через неделю я встретила Юлю.

— Полный порядок! — сказала она, потирая руки.

И покатилось — редактура, сверка, корректура, верстка, макет… Художника хорошего нашли. Он все звонил мне, спрашивал: чего там больше, в этой моей повести, в процентном отношении — смеха или печали?

— Я постоянно думаю, — он жаловался, Коля его звали, — днем и ночью, все думаю, думаю об одном и не нахожу ответа: в каком ключе рисовать вашу книжку — серьезном или юмористическом?

Спустя два месяца Коля принес иллюстрации. Я онемела, когда их увидела.

Он просто все нарисовал, как это действительно было.

И площадь перед интернатом, и рябиновую рощу, всю сплошь в красных ягодах и черных свиристелях. Оленьи рога, которые ветвились над головой Владимира Павловича, прибитые к стенке гвоздями у него в кабинете. Ветры, гулявшие ночами по лестницам и коридорам интерната, такие буйные, что даже тяжелые гардины в переходе из спального корпуса — с изображением кокосов — норовили надуться и парусить. Окно хлеборезки, оттуда всегда запах хлеба какой-то волнующий. И там, над ящиком для горбушек — плакат: «Кто хлебушком не дорожит, тот мимо жизни пробежит!». Горбушками народ набивал карманы и ел их на ночь или на прогулке. Первый снег — как на большой перемене трудовик Витя Паничкин велел его убирать.

— Да вы что? — все кричат. — Первый снег! Первый снег всегда тает!

А Паничкин:

— Это неважно, что тает. Мне, как трудовику, важно трудовое воспитание воспитанника.

С Витей Паничкиным мы клеили коробки, вязали веники, точили кухонные ножи, унавоживали яблони…

— Хорош баклуши бить! Избаклушились! — покрикивал Паничкин. — Не замирай! Не уходи в себя! Что ты идешь еле-еле?! Надо бодрей, а ты что?! Идешь, как в штаны наложил!

Снег падал будто сквозь землю, а не на землю на Колиных картинках. Все было сплошь в снегу — яблоневый сад и воздух. И уже неясно, неважно, где это происходит — город какой, что за белая улица… Есть только точка на планете с опознавательным знаком: там на ветке шиповника надета коричневая варежка. Там я и мои друзья собрались убирать первый снег.

Вот основной аккорд празднества: веселье и свобода, снег и мы. А над нами летит самолет, и в стекло иллюминатора машет мне рукой стюардесса в пилотке…

Дальше — больше. Звонит Юля — радостная!

— Хорошие новости, — сказала она. И сердце мое учащенно забилось. — Завтра приходи! Будут раздавать авансы населению.

На другой день мне вручили увесистый конверт с весьма солидным гонораром. Из человека, по нашим временам пребывающего за чертой бедности, в один момент я превратилась в горожанина среднего достатка.

— Ну, Маруся, — сказала Елена, когда мы пили втроем английский чай с шоколадными конфетами, — все готово. Сдаем книгу в типографию. Недели через три, от силы через месяц я обещаю, что ты проснешься знаменитой.

О, Иегова! Как расступилось Красное море перед беглецами из Египта, и они оказались на другом берегу — неиссякаемое изобилие бытия со всеми его чудесами обрушилось на меня, только непонятно, то сон был или явь? Я очень легко всегда прихожу в волнение, а тут даже испугалась, как удержаться на этом головокружительном гребне?

Прямо от Юли поехала я к своему интернату и побродила немного вокруг. Мне хотелось подумать о том, о чем я часто думаю теперь: что все — не зря, не напрасно, не даром. Что каждый миг нашей жизни — действительно важный фрагмент какой-то огромной чудесной картины, который имеет и собственную ценность, и смысл, и свет. А поскольку мы до поры до времени не видим всю ее целиком — то, как говорят мудрые хасиды, уже не волнуйтесь вообще ни о чем, и куда бы вы ни шли, идите, танцуя!

Я рассказываю о том, как мне повезло, ведь теперь я уже была не той Марусей, что прежде. Теперь я — писатель, у которого скоро выйдет настоящая книга.

В мыслях я уже видела свою книжку — в твердом переплете, мягкий кожаный корешок, с золотым обрезом, название «Загогулина» оттиснено серебром, шелковая закладочка, цветные иллюстрации в четыре краски, мелованная бумага… — короче, идеальное воплощение моих грез.

Я гуляла в зеленой рябиновой роще, сидела на лавочке во дворе, который веснами напролет директор Владимир Павлович заставлял нас поливать из холодной и черной резиновой кишки, — поражаясь своему необыкновенному счастью. Не из убогого тщеславия, нет! Ибо это в порядке вещей, в этом суть, весь шум из-за этого! — чтобы моя жизнь не растаяла, как дым, а была воспета и отблагодарена.

Естественно, Владимир Павлович давно уже тут не работал. Я слышала, некоторое время он заведовал кафедрой обществоведения в Медицинском институте. Но Владимира Павловича невзлюбили студенты и нарочно задавали ему каверзные вопросы.

Погорел он вот на чем. В присутствии комиссии из райкома партии его кто-то спросил:

— Где похоронен Энгельс?

— Там же, где и Маркс, — с достоинством ответил Владимир Павлович, — на Хайгетском кладбище.

А оказывается, Энгельс попросил развеять его прах выстрелом из пушки.

Роковая ошибка стоила Владимиру Павловичу кафедры. Потом его следы затерялись.

Внезапно я почувствовала симпатию и сострадание к этому человеку.

Мысленно поблагодарив моих учителей за их доброту, я отправилась бродить по городу, сгущались сумерки, зажигались звезды, сияющие лица плыли мне навстречу, не обращая на меня ни малейшего внимания, даже не подозревая о том, что весь этот мир, все человечество, да что там, целое мироздание! — вскоре получит от меня королевский подарок — роскошную книгу «Загогулина»!..

Я зашла в телефон-автомат и позвонила Юрику.

— Надо увидеться! — коротко сказала я.

Он мгновенно примчался. И хотя, по большому счету, его интересовали всего три проблемы: человек, Земля, на которой он живет, и космос, в который он погружен, Юрик все равно удивился, растерялся, обрадовался, испугался.

К писательскому ремеслу мой старший брат всегда испытывал некоторый священный трепет. Он верил, что книга может поднять человека из бедности, избавить от смятения, излечить от недугов. С помощью книги, ему казалось, можно услышать зов истины, достичь чего-то нового, справедливого или хотя бы человечного.

Правда, такой книги, он оговаривал, которую написал Уильям Шекспир, Уильям Сароян, Уильям Теккерей… А его сеструха Маруся если и сделала скромную попытку в этой области… что ж, Юрик был готов за свои деньги издать пару сотен экземпляров для близких родственников. Никак он не ожидал все-таки, что это дело примет настолько серьезный оборот.

Ну, мы зашли в ресторанчик, взяли коньяку, запеченную курицу на решетке, набрали с ним всякой всячины, — в кои-то веки я угощала его! — короче, мы закатили грандиозный пир.

Потом позвонили маме с папой, хотели им рассказать о книжке, потому что такого рода новости больше касаются родителей, чем остальных людей.

— Да, мир полон разных чудес! — воскликнула мама, услышав эту невероятную историю.

Тут папа взял трубку и жутко стал удивляться, как мы с Еленой друг друга узнали.

— Что она тебя узнала — это понятно, — сказал он. — Но как ты ее узнала? Ведь она-то, поди, совсем старушка?

— Ну и что? — послышался голос мамы. — В конце концов, все становятся старушками. И если ничего не болит, это очень даже неплохо. Во всяком случае, козлы всякие не пристают!..

Кстати, Елена и не думала становиться старушкой. По-прежнему статная, она ходила на высоких каблуках — стюардесса! И говорила о себе:

— Я одинокая замужняя женщина.

Муж ее, отец Даши, пилот Кучегоров, огненно-рыжий красавец, прожигатель жизни, был пьющ, горяч, восторжен, хвастлив и очень легкомыслен — он где-то пропадал уже несколько лет.

Юля мне рассказывала, что Елена совсем недавно влюбилась, и с этим связаны большие переживания. Поскольку ее избранник, видимо, не выдерживал ее сияния, а свою нерешительность объяснял таким образом, будто бы Елена для него недостижима, словно горизонт. В самом деле, она — совершенно неправдоподобная женщина. Юля помнила ее маму, та часто повторяла:

— Лена, не забывай о радуге!..

Наконец Елена воскликнула:

— Как я могу забыть о радуге? У меня даже на заднице радуга!!!

Собственно, никто не знал толком ни о ее личной жизни, ни о размерах ее владений, ни о реальной стоимости ее имущества, но все давно уже свыклись с тем, что Елене, как говорится, подвластны все воды проточные и стоячие, дожди, что пролились и что прольются, все дороги, тропинки, заводы и пароходы, что она богаче индийского набоба, какого-нибудь махараджи с крупнейшим на свете алмазом в чалме и залежами золота и серебра в закромах.

Также ходили слухи о ее тайном дворянском происхождении, иначе откуда в простой семье взялась высокородная княжеская фамилия Голицына. Поговаривали, что мать Елены, к слову, и сама никогда не забывавшая о радуге, была возлюбленной князя Федора Голицына.

Вскоре мне стало доподлинно известно, что Елена сняла в аренду какой-то шикарный пансионат в Одессе на берегу моря, сначала один, а потом, когда разорился соседний, она, не раздумывая, закупила и этот, и они с Юлей махнули туда, позабыв обо всем на свете!..

Я звоню узнать, как дела, а мне отвечают — они в Одессе!.. Купаются, загорают, кушают фрукты. Поехал отдыхать на Черное море даже пес Юли, старая такса Додик, так стоит ли волноваться о каких-то делах в середине лета?..

Веселые, отдохнувшие, загорелые, они вернулись только в конце августа. Юля рассказывает:

— Елена для черноморского побережья сыграла такую же роль, как царица Савская для Аравии. Ты представляешь, она своими силами возродила два одесских пансионата! Мы с ней каждое утро плавали за буйки, над нами летали чайки, и как-то однажды к нам с Леной близко подплыл дельфин! …А в пансионате она закатывала такие пиры, что приезжали со всей Одессы. Елена царила на званых пирах — всегда в окружении свиты… «Вот запомните, — говорили ее друзья, — что значит настоящий одесский стол — это кровяная колбаса, барабулька и красный перец!»

Я хотела спросить про книжку, но удержалась: понятно — они возьмутся за нее не раньше, чем остынут от своих головокружительных впечатлений.

Потом Юля позвонила сама. Я очень обрадовалась, подумала, что свершилось, сейчас меня позовут смотреть сигнальный экземпляр.

Но Юля сказала:

— Сегодня вечером в «Иностранке» Елена устраивает для писателей благотворительный бал. Явись обязательно, вино будет литься рекой!

Следом прокатилась волна балов для учителей и библиотекарей.

Поздней осенью она отправила в пионерлагерь «Артек» нескончаемую колонну автобусов со школьниками.

К Новому году в подарок родному «Аэрофлоту» — выпустила богато оформленный глянцевый календарь с изображениями самолетов.

Однако наше дело тоже потихоньку продвигалось. Елена заказала марку издательства очень известному дизайнеру, который в своих работах экспериментировал с красной икрой, как раз он недавно получил Государственную премию. Когда ему звонили и заказывали работу, он скромно отвечал: «У меня гонорар меньше тысячи долларов не бывает». Ему денег отвалили. Он сделал. Им не понравилось. В результате марку издательства просто так нарисовал Коля: яблоко с улыбочкой.

В начале мая мне сообщили, что издательство имеет громадный успех в Министерстве просвещения, Елена блистает в высших сферах, правительство приглашает ее на пикники, издательский проект включен в федеральную программу, а моя «Загогулина» ляжет в основу серии лучших книг для подростков.

Летом Елена и Юля уехали в Одессу.

На осенней книжной ярмарке Елена сняла павильон — поскольку книг не было, на полках выставили пустые корешки, а посередке — она заказала бассейн, где плескался живой крокодил.

К Новому году в «Книжном обозрении» напечатали заметку, что моя книга вышла, тираж распродан, а мне и Коле присудили большую денежную премию.

Уже окончательно сбитая с толку, я позвонила Юле. Она ответила:

— Ерунда! Обычная газетная «утка».

И добавила:

— Не панихидничать! Жизнь продолжается.

Ну, да, да, конечно, надо чуточку подождать, иметь терпение.

И не было этому ожиданию ни конца, ни края.

Хорошо, я уже знала, что существуют периоды времени, когда люди и вещи имеют смутные, почти прозрачные очертания, словно в дремоте, а формы выходят за собственные пределы, тают в паутине и дымке, все истребляется какими-то неясными стихиями.

— Может, я чего-то не понял, — спрашивал Юрик. — Когда они собираются издать твою книжку?

— Что слышно от учительницы? — живо интересовался папа.

Знакомые писатели, прослышав о моем издательском взлете, просили их тоже пристроить к Елене. А в Доме литераторов ко мне подрулил и вовсе незнакомый пожилой человек, бедно одетый, в ветхом твидовом пиджаке и в снегоходах:

— Меня зовут Израиль Аркадьевич. Я намного старше вас, поэтому я так представляюсь. Странно было бы, если бы вы звали меня просто Израиль, — сказал он. — Я хочу попросить вас об одолжении. Не могли бы вы ознакомиться с этой рукописью с целью посодействовать в публикации? — и протягивает истрепанные пожелтевшие листы. — Она посвящена жизни и творчеству…

Повисла пауза.

— Не волнуйтесь, — говорю я. — У меня тоже так бывает — вылетит что-то из головы и никак не вспомнишь. Особенно имена.

Общими усилиями выясняется, что речь идет о Булгарине.

Все трещало по швам, такое уныние на меня нашло! Я начала терять самообладание. Тут звонит моя мама:

— Ты знаешь, — она говорит, — а за Богородицей пришел сам Христос!

— Когда? — я испуганно спрашиваю.

— Когда настала пора.

— И что?

— …Как-то я боюсь, — сказала она, понизив голос, — чтобы все это не оказалось выдумкой.

Жизнь представала передо мной во всей своей первозданной бессвязности. Я спускалась в метро и мчалась опять куда-то без цели и смысла. Вокруг меня, навстречу, да и в том же самом направлении двигались клокочущие потоки жителей этого вероломного мира. Хотелось крикнуть им: «Вставайте, павшие духом! Во мгле отчаяния восстаньте ото сна, пробудитесь!..». И запеть пифийские песни. Так велико во мне было исступленное желание ясности.

Вдруг я увидела художника Колю. Он шагал широкими верблюжьими шагами, в летчицкой куртке, закинув лицо вверх, кусок рубахи голубой торчал из расстегнутой ширинки. Лацкан летчицкой куртки весь в значках — «Аэрофлот» и «Кавказ». Казалось, он тоже не знал, как и я, что ему делать, как быть — одному среди множества людей.

Он заметил меня, поманил легким движением руки, наклонился и прошептал в самое ухо:

— Найди удаленное тихое место, останься там, питай только одну надежду — высохнуть вместе с горными травами и деревьями…

Он был совершенно пьян.

— Вообще, я не суеверный, — снова заговорил Коля, — в приметы не верю, но как увижу птицу во сне, обязательно какая-нибудь неприятность. Вот сегодня под утро увидел глухаря.

— Коля, — я стала звать его, — Коля!..