Радио "Москвина"

Я искренне верила: уж ко мне-то обязательно прилетит умный, добрый, просветленный инопланетянин в шелестящем скафандре и позовет в иные галактики, далекие миры — туда, где …под небом го-лу-бым есть го-род зо-ло-той, с прозра-ачными воротами и яс-но-ю звездой! Ме-ня там встретит огнегривый лев и синий вол, исполненный очей… С ними золотой орел небе-есный, чей так светел взор незабыва-е-мый!..

Ничтоже сумняшеся, рискнула я исполнить эту песню в эфире, пытаясь осилить всю ее, целиком, от начала до конца, подыгрывая себе на гитаре, вплетая в свой нехитрый аккомпанимент некое подобие средневекового лютневого проигрыша.

Первый, кто не выдержал моего отчаянного исполнения «Города золотого», это Виктор Трухан. Прямо посреди песни он включил режиссерский микрофон и громко произнес на весь Союз Советских Социалистических Республик:

— Фальшивишь!

— Витька, — я отозвалась прозой, и это, конечно, тоже прозвучало в эфире. — Дай мне допеть — очень хочется!

— Ну, если очень хочется — допой! — великодушно разрешил Трухан, умывая руки.

— …А в не-бе голубом го-рит одна звезда, она твоя, о, ангел мой, она твоя все-гда! — я продолжала как бог на душу положит, окончательно попирая канон Хвостенко-Гребенщикова. — …Кто любит — тот любим, кто светел — тот и свят!.. — я пела с такой несокрушимой силой, что наш музыкальный редактор Андрей Карпенко потом говорил: есть такие люди, вроде Маринки Москвиной, которым надо позволить петь, как им вздумается. Правильно у них все равно не получится, а НЕ ПЕТЬ они просто не могут, их прямо на куски разорвет, если начать сдерживать.

Полностью восприимчивая, открытая, без единой запертой двери, без единого закрытого окна, я ждала встречи с чем-то непостижимым и безымянным.

— Марина, вы на верном пути! — подбадривал меня палеоуфолог Владимир Иванович Авинский. — Нельзя отгораживаться от внеземных цивилизаций! Как это бесславно — жить в мире зафиксированных понятий! Мы должны создать атмосферу постоянно меняющихся представлений. Хорошо относиться к феноменам НЛО, телепатии, ясновидению, телекинезу, левитации, телепортации. И неустанно искать человекоподобных во Вселенной, не отрицая высшего разума в виде мыслящей плесени, океана, электромагнитных полей, мерцающих контуров. Может существовать цивилизация духов, которые вообще плоти не имеют. …Вплоть до лучистого человечества по Циолковскому!..

Кстати, многие уфологи в нашем университете не разрешали мне в радиопередачах называть НЛО космическими кораблями.

— Мы никого так не называем: инопланетяне, — они говорили мне строго, — «UFO» или НЛО — термин исторический, первичный и международный. Когда американский астронавт с «Джемини-4» увидел и сфотографировал сверкающее блюдце, он сказал: «Вовсе не значит, что это чей-то космический корабль. Вовсе не значит, что это НЕ космический корабль. Это Неопознанный Летающий Объект. И прошу оставить меня в покое!»

Владимир Георгиевич Ажажа меня серьезно отчитывал:

— Почему вы называете их внеземными объектами? Встречи ведь происходят на Земле! Значит, мы видим перед собой особую форму земной жизни. Здесь, на планете, вполне могут находиться неведомые нам эфирные пространства. И совершенно неясно, кто тут хозяева — мы или они. Что если мы как раз — инопланетяне, а они коренные обитатели Земли?

И в качестве домашнего задания вручил мне для всестороннего изучения статью профессора Казначеева «Инопланетяне или сопланетники?»

Ее содержание я честно довела до умов радиослушателей. Правда, сама уже не понимала — кто, собственно, меня слушает? Дети или взрослые? Или запредельные старики? Или накурившиеся подростки, пьющие в подворотнях пиво? Потому что письма приходили от всех слоев населения, но очень многие люди, которые мне писали, явно были немного не в себе. Кое-кто исписывал целые тетрадки корявым почерком, так что можно прочитать только: «Здравствуй, Марина!» Остальное неразборчиво.

Однако радийному начальству мы твердили, глядя прямо в глаза, что передача — детская, абсолютно фантастическая, типа «Туманности Андромеды» Ивана Ефремова, «Головы профессора Доуэля» Беляева или «Аэлиты» Алексея Толстого.

Действительно, дети радостно откликались, вступали в разговор. Поэтому на «летучки» Жанна честно притаскивала пачки писем от ребят: «Маринка! Вчера я гулял с бабушкой во дворе и видел летающую тарелку. Она светилась, кружилась, а потом — фьють! И улетела…»

Я же — под композицию Свиридова «Время, вперед!» — сообщала всерьез, не шутя, без скидки на возраст и умственное развитие радиослушателей:

— Космиты или местные? — вот он, краеугольный камень уфологии! Возможно, мы не одни на этой Земле, а НЛО — живая земная цивилизация, более древняя и высокая — словом, параллельные миры, поэтому мы с ними, в большинстве своем, не сталкиваемся. Только иногда они заглядывают к нам в окошко и прячутся…

На что замечательный писатель Саша Дорофеев, он вскоре уехал в Мексику, прожил там много лет (теперь вернулся в Москву и очень полюбил гулять по улице Эльдорадовской), так вот, Дорофеев, памятуя о моем пристрастии к разным неопознанным объектам, рассказывал мне, раскуривая трубочку:

— Мой товарищ просыпается утром, а у него по груди кто-то бегает. Пригляделся, а это маленькие милиционеры. Он им: кыш! Кыш! А они все равно. Тогда он согнал их с груди и платочек расстелил. Они сбежались, а он раз! Платочек и завязал. И несет их в милицию к самому главному начальнику. «Что? — говорит, — распустили сотрудников?». — «А в чем дело?» — «Бегают, — говорит, — по груди». — «Как так?» — «А вот так!» Платочек на стол, и развязывает.

Тот говорит: «Обождите, товарищ. Я с ними мигом разберусь». Вышел, приходит с двумя милиционерами. Те его к стулу привязали и в психбольницу увезли.

— И ничего в этом нету хорошего! — я отвечала Дорофееву. — Люди не дают себе труда проникнуть в мир другого человека, отозваться на его надежды и чаяния. Им даже в голову не приходит: то, что видит один, — для другого может оказаться полностью прозрачным!

Так устроен глаз человека, мы видим малую толику мира, значит, нам пока не по силам выдержать это зрелище во всей полноте и разнообразии. Но уже древние мудрецы отлично знали, что существует не только видимый мир, но мир невидимый, тонкий, и мы находимся в таинственной связи с ним, хотим мы этого или нет.

Раньше все миры были переплетены, никто ни от кого не прятался. Существа иных цивилизаций открыто появлялись перед первобытными славянами, египтянами, греками, средиземноморцами, индусами — люди воспринимали их естественным образом, как всемогущие духовные силы, стоящие за солнцем, ветром, громом, дождем, жизнью, смертью, плодородием…

Теперь не тот, конечно, период, докладывала я со знанием дела. Но все равно у нас на Земле можно встретить самые что ни на есть неожиданные формы жизни. Это подтверждают радиолокаторы, кинокамеры и даже обычные фотоаппараты. Пусть в нашей повседневной жизни потусторонние герои не слишком бросаются в глаза, однако они с полным правом имеют возможность сфотографироваться на фоне памятника Пушкина или …Пизанской башни.

Итальянский ученый по имени Лучиано Боккони поблизости от Генуи устроил фотолабораторию. Вооружившись магнитометрами, счетчиками Гейгера, чувствительными микрофонами, он стал наблюдать пустое пространство вокруг уединенного холма в районе Аренцано. Если специальные приборы показывают нечто необычное или собака залает, а никого нет, Лучиано — щелк! И сфотографирует. Правда, он снимал в невидимом человеческому глазу спектре — инфракрасном. Ну, и еще какие-то хитрости.

И что же? На фотографиях получилось огромное множество странных, в том числе и человекообразных существ — плотных и непрозрачных, в виде тающих облаков и неясных сгустков. На снимках видны черные расплывчатые тела, блуждающие огни… Небывалой длины фигуры — вроде грифонов, — на них с особенной яростью лаяли собаки. «Грифоны» скользили, плыли, подпрыгивали в воздухе. Живые подвижные существа!

Синьор Лучиано говорил, что все они летали на самых разных высотах или двигались по земле — в двух шагах от него. С бешеной скоростью катились с горы или неподвижно висели в небе над городом, взлетали и приземлялись, парили, покачиваясь, над пожарами и вдруг вытягивались в огромные фигуры, похожие на дельфинов, и гонялись за самолетами.

Он их назвал неоптеродактили — новые птеродактили. Если захотят — они видимые, не захотят — невидимые. А собаки с кошками видят их всегда или по крайней мере чуют.

Они излучают свет, тепло, поражался Лучиано Боккони, обладают магнитными свойствами, это какая-то особая, не биологическая форма жизни, но плазменная или эфирная — легкая, воздушная.

Эх, жаль, я не могла взять интервью у славного Лучиано, побывать у него в лаборатории на вершине холма (могу себе представить, какой оттуда открывался пейзаж!), погулять, поглядеть вокруг сквозь изобретенную им оптику. Вот что было полностью нереально в советские времена: сорваться, поехать в Италию… С кем-то встретиться, с кем тебе захочется… Пожить там в свое удовольствие…

Но жизнь такая интересная штука! Не прошло и десяти лет, как я познакомилась с нашим русским ученым, который независимо от итальянца Боккони изобрел аппаратуру, наблюдавшую жизнь невидимок.

Случилось это так. Я же все время выступаю. Дети, дети!.. Библиотеки, школы, клубы, дома культуры, кинотеатры — огромные залы детей. А тут «Открытое общество» имени дедушки Сороса устроило гастроли детских писателей по всей России.

— Поехали — развеяться в Нижний Тагил? — звала меня с собой предводитель наших беспримерных походов — заведующая детским читальным залом Библиотеки иностранной литературы Ольга Мяэотс.

Или она говорила:

— Ну, что, Маринка? Отвести душу — в Томск?

Или:

— Хватит прохлаждаться в Архангельске. Теперь едем отогреться душою в Геленджик!

Где только мы с ней не побывали: и на Камчатке, даже на Сахалине!..

Однажды мне в руки случайно попал журнал, где я прочитала, что в городе Воронеже геофизику, фотографу, кинолюбителю Генриху Силанову удалось запечатлеть на пленке странных полупрозрачных существ, летающих вокруг нас в атмосфере.

Все началось в Новохоперской области под Воронежем, куда каждое лето Генрих Силанов привозил группу исследователей разных необычных явлений. И знакомые летчики из Борисоглебского летного училища попросили Силанова помочь им разобраться с летающими объектами, которые часто во время учебных полетов преследуют самолеты. Причем ведут себя эти небесные хулиганы весьма разумно: в точности до деталей повторяют траекторию самолета и нарочно мешают посадке.

Воронеж не входил в наши производственные планы, но, когда выяснилось, что там живет русский Лучиано Боккони, я стала туда проситься. Несколько дней мы с Ольгой Мяэотс и поэтом Тимом Собакиным ударно выступали перед воронежской публикой. Наконец нам раздобыли адрес и телефон местного исследователя неопознанных летающих объектов Генриха Силанова.

Я ему позвонила, он пригласил нас в гости. Мы и Собакина собирались взять с собой, но в последний момент Тим занервничал, яростно ополчился на энергетичекие сгустки и, распалившись, бросил мне в лицо, что все эти гуманоиды — типичная дьявольщина.

Я предложила Тиму остаться в гостинице. Собакин расстроился, обиделся, выпил лишнего, жалобно бормотал нам вслед:

— На кого ж вы меня покидаете?.. Ладно, черт с вами, я тоже иду и буду молчать, как рыба.

В общем, вел себя крайне противоречиво. Но мы побоялись с ним связываться, вдруг в нем взыграет? Дружба дружбой, а мы его решили не брать. Чтобы он не нервировал воронежского ученого своим мятежным состоянием духа.

Был темный вечер. В Воронеже падал снег, и там такие ветлы старые на улицах растут. Особенно мне этот город запомнился памятниками писателей — как по дороге шагает золотой Андрей Платонов — полы пальто развеваются, чувствуется, что сильный ветер дует ему в лицо!.. И, конечно, его дом-музей, где я узнала о том, каким Платонов был замечательным мелиоратором. Или Иван Сергеевич Бунин в натуральную величину, без всякого пьедестала, непринужденно сидящий на кресле в парке, а рядом — на редкость правдоподобный ирландский сеттер…

Кажется, мы заехали на окраину Воронежа. Здесь уже встретили нас не ветлы, а высоченные южные пирамидальные тополя. Снег повалил густыми хлопьями. Мы подняли головы и стали глядеть вверх, прищурившись, чтоб снегом не слепило глаза: сквозь облака просвечивали крупные голубые звезды, которых почти задевали, раскачиваясь на ветру, сверх всякой меры взмывшие ввысь, обледенелые тополиные ветки.

Ни одна лампочка не горела в подъезде блочной пятиэтажки, зато на четвертом, а то и на пятом этаже в потоке электрического света возник сам Генрих Силанов. Заблаговременно — без стука и звонка! (А то есть анекдот: тук-тук-тук! — стучится кто-то к ясновидящей. А ясновидящая: «…КТО-О ТАМ?»)

Нет, Силанов был точно такой, как на фотографии в журнале, — с феноменально внимательным взглядом, просвечивающим пространство, как рентген. Кстати, этот журнал «Воронеж» я хранила до встречи с ним несколько лет!

Мы с Ольгой заранее купили большую коробку конфет — чернослив в шоколаде с миндальным орехом внутри. Генрих Михайлович усадил нас чай пить на кухне и давай рассказывать, как начинал свою охоту за НЛО с обычным фотоаппаратом и сколько у него было с этим связано досадных недоразумений.

— То я встречал на снимках предметы, которых не видел в натуре, — он жаловался, — то, наоборот, — абсолютно зримый объект, потрясающий воображение, — ни на фотографию, ни на негатив почему-то не попадал!

В один прекрасный день Силанов понял, что диапазон чувствительности глаза не совпадает с диапазоном объектива. И чтобы расширить оптические возможности в ультрафиолетовую часть спектра, он взялся выплавлять линзы из речного кварцевого песка и шлифовать их вручную, как делал триста лет назад Исаак Ньютон!

Мы, конечно, с Ольгой, наперебой искренне восхищались проницательностью Генриха Михайловича. Поэтому тоже ему понравились. Особенно Ольга. Силанов прямо глаз с нее не сводил. Хотя я снимала его на видеокамеру и требовала смотреть в объектив. Вообще я намеревалась сделать фильм про Новохоперскую аномальную зону — там вдоль реки на сотни километров с юга на север тянется тектонический разлом, так называемая геопатогенная зона, очень привлекательная для «летающих тарелок». В этом смысле Воронежская область не менее интересное место, чем Памир. Думала, поеду летом с Генрихом Силановым в экспедицию, вступлю в контакт с неведомыми мирами. У меня уже и сценарную заявку на телевидении приняли. (Правда, потом отказали, объяснив тем, что в стране не хватает средств даже на фильмы о хорошо заметных явлениях, а уж о невидимых — и подавно!)

Два часа подряд Силанов демонстрировал нам фотографии диковинных звездолетов и портреты пришельцев крупным планом, которые наснимал своим удивительным аппаратом.

— Так это «наши» или «варяги», — я спрашивала, — примчавшиеся с других планет?

— Ни то, ни другое, — отвечал Генрих Михайлович. — Они ниоткуда не летят, не тратят на перемещение сотни тысяч лет, которые нам бы пришлось затратить, соберись мы на другие планеты. НЛО овладело временем и пространством. Судя по моим наблюдениям, они прокалывают пространство и мгновенно проникают в наш мир. Вот пожалуйста — на фотографии над лесом появляется НЛО. Я его не вижу своими глазами. Но у нас вдруг зашкалил магнитометр! Я схватил аппарат и неожиданно для себя снял момент проникновения. Этот самый «прокол». Обратите внимание, что вокруг объекта пространство деформировалось. Как от камня, брошенного в воду, расходятся круги! Прямо волны разбегаются по картинке! Мы не знаем, какую энергию они используют, чтобы так возбудить пространство, деформировать, проколоть и очутиться здесь. Они, может быть, из будущего прилетают, понимаете? Зато мы видим — какие бывают возможности, как у них происходит посадка, подзарядка.

Этот НЛО я видел воочию, рассказывал Генрих Михайлович. Заметил яркие вспышки в небе. Сфотографировал — и, глядите, какой красавец сел на противоположном берегу Хопра! Плотно так сидит на земле, сам ярко светится, а ничего не освещает вокруг, не распространяет свет — в нашем понимании…

Порой их видно безо всякой оптики. А иногда, наоборот: пейзаж красивый снимаем и вдруг обнаруживаем на пленке — проявилось. Да просто чувствуешь: рядом что-то есть… Как, например, это плазменное существо с человеческими очертаниями. Три метра роста! При большом увеличении у него виден глаз и зуб, говорил Силанов, явно любуясь прозрачным великаном, гордясь каждым зубом его и каждым глазом!

О! Парочка в скафандрах опускается с небес на землю. Они медленно приземляются вниз головой. Для них ведь не существует верха и низа.

А эти широкими шагами деловой походкой шагают по воздуху над лесом — прочь от зависшего в небе аппарата. Три часа ночи. Яркая голубая вспышка — я снимаю.

Загадочная фигура стоит на земле у нас в лагере среди палаток и что-то темное держит в руке, похожее на чемодан, продолжает Силанов.

— Командировочный, — вдруг подала голос Ольга, чем очень насмешила Генриха Михайловича.

— А этого симпатягу я называю «снежным человеком». Он меня дважды провожал, — с нежностью вспоминал Генрих Михайлович. — Я пошел вечером на озеро Желтояр. Иду по лесной дороге, тишина, вдруг вижу боковым зрением: полностью бесшумно — ни шороха, ни звука шагов — громадная тень появляется из-за дерева— чуть ли не четырехметровая фигура.

Дальше я двигался вперед, повернув голову, не упуская его из виду. Он понял, что я его заметил. Проводил до кромки леса и остановился. Я пересек поле, добрался до озера, посидел на берегу. И все мысли у меня, естественно, — о нем. Как я пожалел, что не взял с собой камеру.

Когда я возвращался, он меня встретил на том же месте и проводил обратно до лагеря. Было уже поздно, темно. А утром я отправился на то же место, где он меня ждал вчера, и снял наугад. Я уже не видел его. А на фотографии, обратите внимание, он смотрит прямо на меня. По всем приметам — снежный человек: остроконечная голова, покрыт шерстью. Видимо, такой тип гуманоидов.

— Нет, ну надо же! — говорю, разглядывая снимок. — Вполне человекообразная фигура, довольно объемная. Главное — не просвечивает.

— Я же и говорю: нормальная форма жизни, только плазменная! — радостно воскликнул Генрих Михайлович. — Я снимаю в ультрафиолетовом диапазоне, Лучиано Боккони в инфракрасном, так что, друзья мои, по обе стороны маленького спектра, в котором мы обитаем, лежат гигантские области, где кипит своя жизнь.

— А если бы вам расширили границы видения, — спрашиваю, — вы бы согласились?

— Да, — твердо сказал Генрих Михайлович. — Потому что я исследователь.

— А я бы ни за что не согласилась! — сказала Ольга.

— Почему?

— Потому что — страшно!

— Понимаете, — стал объяснять ей Силанов, — когда происходит контакт, страх блокируется. Хотя он потом догоняет — дня через два, через три. Вот кто испугается сейчас, это вы. Я вам такое сейчас покажу!..

— Может быть, хватит? — спросила Ольга.

Ей было в самом деле достаточно, я потом поняла. Но мы так увлеклись с Генрихом Михайловичем. Прямо оторваться не могли. Тем более он стал демонстрировать фрагменты перемещения цилиндра с иллюминаторами — извилистую траекторию полета над Хопром.

— О, как он был красив, — воспевал Генрих Михайлович свои «нормальные формы жизни». — Днище красное, розовое, голубое, синее, синее, синее — и все черное! Весь тот берег заслонил, когда приземлился. Абсолютно материальное тело — он порвал металлический трос! И оттуда подвысыпала компания сороконожек-саламандр. Креветки светящиеся — по пять метров!

— Вы с таким восторгом рассказываете! — говорю.

— А как без восторга? — воскликнул он. — Когда такой разнообразный мир!

— Можно я вас сфотографирую? — неожиданно обратился Генрих Михайлович к Ольге.

— Ни в коем случае! — ответила Ольга, перепугавшись, что на этой фотографии у нее из-за плеча будут выглядывать какие-нибудь ужасные призраки.

— Видите ли, — Силанов замялся, — я мог бы сфотографировать вас и без вас, после того, как вы уйдете. Мой фотоаппарат умеет снимать прошлое. Я это обнаружил, когда сфотографировал абсолютно пустынный берег реки, где не только людей, даже следов их пребывания не было. А на снимках получились палатки, сохнущие рыбацкие сети, часть надувной резиновой лодки, несколько автомобильных бамперов с четкими номерами… Просохшие сети давно сняли с кольев, палатки свернули, рыболовы отчалили восвояси, а берег помнит их. Так я обнаружил, что у Земли есть память. Фотографировал тополь над рекой — у него от старости обрушилась верхушка, а на снимке отчетливо, хотя и бледнее, чем все остальное, видна его бывшая ветвистая крона. Снимал траву, а на снимке проявилось из прошлого изображение дикого кабана. Снимал поляну — обычную с кустами и травкой, а на фотографии — мужские фигуры с оружием древних воинов. Вот еще — танк времен Первой мировой войны. Или — на фоне безлюдного хоперского леса — на фотографии проявились солдаты — сидящие в окопе, идущие сквозь деревья, в касках, со скатками шинелей и винтовками. Краеведы по форме каски определили, что этот солдат — ополченец чехословацкого корпуса, сформированного в здешних краях Людвигом Свободой в 1943 году.

Машина времени! — воскликнул он. Жаль, моими путешествиями правит случай. Мне пока непонятно, как попасть в определенную эпоху! Но я верю, что когда-нибудь можно будет запечатлеть любое событие, происходившее на Земле, если суметь настроиться. Даже момент зарождения жизни у нас на планете!!! Впрочем, если я сниму табуретку, на которой вы только что сидели, а потом встали и ушли, на отпечатанной фотографии вы будете сидеть как ни в чем не бывало, хотя при съемке, повторяю, вас тут уже не сидело.

…Через неделю Генрих Михайлович прислал нам конверт с фотографией. Там была четко изображена его комната и — на фоне окна — пара неясных энергетических сгустков. Судя по очертаниям, это были мы с Ольгой Мяэотс.

Глава 6

Сердце — дом без границ

(Эфир от 10 апреля 1990 г. 19.05–20.00)

О, как я вдохновилась! Выходит, никто не исчезает, не уплывает, не улетает от тебя, не покидает, что меня ужасно тревожило. Меня сводили с ума пространство и время, память, погружение в гущу этого мира и воспарение над ним, душа, сознание, человеческое тело, моя чудовищная привязанность к людям и Земле, желание остановить мгновение и ненасытная жажда любви — весь этот клокочущий, бурлящий поток, сбивавший с ног и увлекавший по острому каменистому руслу.

Во мне роились страшные подозрения, что смерть, болезнь, разлуки, безоговорочная сдача на милость земного притяжения, разные «нельзя» и «невозможно», всего лишь вредные привычки, которые люди перенимают друг у друга.

Я мечтала овладеть пятью сверхъестественными способностями — божественным зрением, божественным слухом, чтением чужих мыслей, проникновением в свои и чужие прошлые жизни, а также волшебной возможностью появляться в любом месте на этой планете.

И для этого были причины. От меня навеки уезжала в Иерусалим моя золотая подруга, писатель Дина Рубина.

До дня ее отъезда, вот до того мгновенья, когда Динкин самолет из «Шереметьево» оторвался от взлетной полосы, я отказывалась верить, что она улетает навсегда. Мы с ней встречались, смеялись, ни с кем я, наверное, столько не хохотала, сколько с ней. А я со многими хохотала. Я до сих пор, встретив человека, смотрю первым делом: удастся ли мне с ним похохотать? И если да — то становлюсь ему верным товарищем и уж остаюсь им до своего последнего вздоха, даже если он спустя какое-то время впадет в хроническую ипохондрию.

Правда, по крупному счету у Динки всегда было трагическое мироощущение. Все в ней дышало трагедией — и форма, и содержание. Катастрофы вселенной лежали на ее плечах, драмы всех времен и народов терзали ей сердце, горечь встречного-поперечного ранила ее душу.

— Как подумаю, что в Индии и Пакистане люди убивают друг друга, — жаловалась Динка, — все! Эта мысль наваливается на меня ночами, душит и не дает спокойно спать.

— Вот Динка — человек! — ставил мне ее в пример мой муж Леня. — Любая неприятность — ее неприятность. А у тебя? Даже твоя неприятность — не твоя.

Леня преувеличивал. Как раз я очень страдала, что мы, наверняка, больше не увидимся с Динкой. Никто ведь из нас не разъезжал тогда по разным странам — только дипломаты ездили уговаривать друг друга не развязывать мировую ядерную войну, пока не придет пора.

А те, кто просто-напросто собирался благостно пожить в какой-нибудь другой стране, подышать иным воздухом, почувствовать, что в любой точке нашей планеты человек человеку племянник, — считался предателем своей прекрасной родины.

Мы познакомились в Москве, Дина Рубина была уже маститым писателем. «Я старый молодой писатель», — она про себя говорила. (Естественно — если человек с шестнадцати лет начал печататься в московских литературных журналах, будучи ташкентским девятиклассником!)