Импровизация на тему любви для фортепиано и гитары

   Поэтому я сначала удивился, потом обозлился.

   — А вам что за дело? — стараясь сохранять спокойствие, спросил я.

   — Если спрашиваю, значит, дело есть, — он ответил медленно, с расстановкой, и я впервые за много лет услышал в его речи грузинский акцент.

   — Если вы хотите говорить в таком тоне, — я сел в кресло и пригубил «Хванчкары», — наш разговор закончится прямо вот сейчас.

   — Прости.

   Он сел в кресло напротив.

   — Прости. Но ты можешь и не отвечать. Я знаю. Расскажу тебе всё, но учти: дружба — дружбой, но у меня во всей этой истории есть свой интерес. Я честно предупредил.

   — Шалва Георгиевич, — раздраженно проговорил я, — хватит крутиться. Говорите, или я уйду: мне сегодня играть весь вечер.

   — Это зависит от дальнейших событий, — загадочно произнёс Шалва. — Хорошо, слушай. Дело вот в чем: Ольга, с которой ты провёл сегодняшнюю ночь, — жена Ашокова… официальная жена. Они учились вместе, студентами и поженились. После консерватории Ольга уехала на два года в Вену на стажировку, Ашоков пошёл преподавать в музыкальную школу, — ничего лучшего ему не предложили; скрипач он средненький, ну ты знаешь. Начал крепко пить. Вернулась Ольга — теперь перед ней были открыты все дороги,  у Ашокова же оставалась опостылевшая  музыкальная школа. Не знаю, что произошло между ними, только через год такой жизни Ольга попала в психушку с сильнейшей депрессией после попытки самоубийства. Попытка была больше демонстрацией, как у всех баб. Поставили ей какой-то нехороший психический диагноз, долго лечили. Когда стало лучше, ей разрешили оставаться на несколько дней дома;  через неделю выпишут окончательно, будут наблюдать в поликлинике при институте.

   — Почему они не развелись? — быстро спросил я. — Времена нынче свободные.

   — Не знаю, могу только сказать, что Ашоков уже года два не пьет ни капли и стал ревнивым, как Отелло. Кто-то из поваров видел, как вы с ней беседовали на скамейке, а потом вместе ушли; вот и донесли Ашокову. Скоро, — Шалва глянул на часы, — он будет здесь. Теперь ты всё знаешь. Давай пить вино.

   — Вино потом. Вы не сказали о своём интересе. При чём тут вообще вы?

   Шалва зажмурился будто ребенок, думающий, что опасность исчезнет, если закрыть глаза.

   — Может быть…

   — Нет, говорите. Вы видно забыли, сколько лет мы знаем друг друга и как начинали почти с нуля — вместе.

   — Саша, — заметно пересиливая себя, проговорил он, — ты знаешь, у меня никого нет. Разве что ты, но с сегодняшнего дня и тебя не будет. Вся моя жизнь — в «Концертиуме», в музыке…  да что притворяться, в её призраке, потому что жить музыкой может только музыкант, а не я, тоже призрак, старый и поглупевший. Я ничего не могу поделать с собой, я только дважды слышал дуэт Ольги и Ашокова и понял, что пойду на всё, чтобы они выступали у меня, чтобы звучали скрипка, гитара и голос Ольги. Ашоков в дуэте с Ольгой преображается, это уже не тот посредственный скрипач, которого ты знаешь, — это большой мастер, не знаю, почему так. Через неделю они смогут каждый день выступать у меня. «Концертиум» прославится на весь город, я организую клуб, доступом в который будут обладать только избранные, — серьёзные музыканты, певцы, продюсеры, просто богатые и известные люди. А вот тебе… тебе места не остаётся. Прости, — Шалва с отрешённостью приговорённого к казни посмотрел мне в глаза. — Вот это и есть мой интерес.

   — Да…. — протянул я, — когда же вы скурвиться-то успели, Шалва Георгиевич? Но мне без разницы. Скажите лучше — Ольга согласна?

   — Её никто не спрашивает: не хочет закончить дни в психушке, — согласится. Ашоков нашёл способ её туда запихнуть, найдёт и ещё раз. Тем более что она с очень большими странностями. У  Ашокова есть серьёзные покровители, я не представляю, откуда они взялись.

   В голосе Шалвы мне послышалась неприязнь и даже ненависть, — не ко мне, не к Ашокову, к себе. Но в чём я мог его убедить? Он всё решил. «Пойду, — сказал я. — Только заеду в ваш… клуб и заберу шмотки из гримерной… авось, пригодятся. Радостей вам клубных, Шалва Георгиевич, и исполнения желаний».

   Я взял почти полную бутылку «Хванчкары», в минуту выхлебал её из горла; стало легче. Направился к выходу с твёрдым намерением напиться. Вдруг незапертая за мной входная дверь распахнулась и в прихожей возник Ашоков, крепко держащий за руку Ольгу. Он прошёл в комнату, почти таща за собой жену. Остановился у двери и молча уставился на Шалву. Тот, надо отдать ему должное, глаз не отвёл.

   Я же, быстро оценив ситуацию и так же быстро потеряв к ней интерес, посмотрел на Ольгу. На этот раз она была одета без выкрутасов, в майку и джинсы, накрашена лишь слегка. И как только я увидел её, перед глазами проплыла, нет, пронеслась вся наша ночь. Не было в моей жизни таких ночей, когда плотские удовольствия микроскопически малы и прячутся где-то в глубине нежности, разноцветной и пастельной, которой я и не знал никогда. Ещё вспомнил, что никак не мог понять, кто из нас властвует кем…  так изменчива она была: то дарила любовь крохами, как королева дарит милости, то умоляла о любви словами, движениями тела, умирала и возносилась на Олимп, снова становясь королевой, богиней.

   Я вспомнил это, и желание уходить пропало. Я снова стал самим собой, человеком, для которого всё ставит на места течение жизни. «Шалва Георгиевич, — обратился я к давнему другу, — я, пожалуй, передумал ехать в „Концертиум“, поучаствую ещё в этой мизансцене. Много времени у вас не займу. Откройте ещё бутылочку. Бокал можно не менять». И уселся обратно в кресло.

   Ашоков всем телом повернулся ко мне.

   — Александр, — заговорил он, — мне стало известно, что ты и моя законная супруга совершили адюльтер. Твой моральный облик меня мало интересует, а вот для неё прощение я вряд ли найду.

   Мне стало неожиданно весело.

   — Послушай, Ашоков, а откуда у тебя взялась привычка выражаться так высокопарно?

   — Да? — удивился он. — Не замечал. По-моему, я просто называю вещи своими именами.

   — Ага, — ответил я, глядя мимо него на Ольгу, которая стояла, глядя мимо нас всех. — Ты, Ашоков, мнишь себя восклицательным знаком, во всяком случае в её жизни, хотя ты всего лишь за-пя-тая. За тобой начинается очень длинное и очень интересное для неё придаточное предложение.

   Мои слова произвели именно тот эффект, на который я рассчитывал. Ашоков взмахнул длинными руками, лицо его исказилось, и он буквально одним прыжком с места приблизился ко мне. Нагнулся и прошипел мне в лицо: «Ты, сука, сейчас встанешь и уйдешь отсюда. Я буду выступать с ней, мы талантливы и амбициозны, не то, что ты, слизняк». Я не встал и не ушёл; наоборот, принял в кресле более вольную позу. Мне нравилось, что он стоит передо мной, да ещё нагнувшись. Подумав, я издевательски спросил: «А Ольга согласна? Или этот…как его…адюльтер спутал твои планы?» Он нервозно дёрнул рукой, отмахиваясь от моего вопроса, словно от назойливой мухи. «Её никто не спросит. Главное, вчера не испугалась на публике появиться. А если что, — её пока не выписали. Домой перестанут отпускать и все дела. Там всё законно, не придерешься», — Ашоков хихикнул.

   В этот момент я понял, что если промолчу, согласно своим принципам, то сам стану запятой, да ещё и такой, которая тащит за собой не придаточное предложение, а какое-нибудь простенькое бессмысленное междометие. Тем более, что злость, зревшая во мне с того самого момента, когда я пришёл к Шалве, вздулась, словно дрожжевое тесто, и вылезает из меня, грозясь опрокинуть сосуд, в котором зрела, то есть меня.

   Я встал и с удовольствием схватил скрипача за ворот рубашки. Подержал, смакуя удовольствие и видя внезапную растерянность на его лице. Позади шариком катался Шалва, театрально вздымая руки к небу и восклицая что-то. Ольга стола у двери, не шевелясь. Время будто ударилось о неведомое препятствие, прервав ход, фиксируя секунду, но, сминая препятствие, почти сразу потекло дальше. Я тряхнул Ашокова и внятно, выделяя каждое слово, произнес: «Если с ней хоть что-нибудь произойдет, скотина, я убью тебя, и о последствиях не стану думать. Воткну кухонный нож в твой тощий волосатый живот, и ты сдохнешь в палате-одиночке, как собака, которую хозяева забыли на даче в будке. Я, может, и сяду, но тебе это будет уже неинтересно. Запечатлей мои слова в своём сознании, Паганини хренов». Ничего более остроумного, кроме «хренова Паганини», в голову мне не пришло. Ашоков побледнел и упал в кресло. Видимо, моё неостроумное сравнение каким-то таинственным образом воздействовало на него.

   Я подошёл к Ольге и взял её за руку. Она посмотрела на меня безо всякого выражения, разве чуть-чуть со страхом. «Пойдём, — сказал я. — Поживёшь у меня, а там как сложится». Обернулся к Шалве. «Прощайте, батоно[2] Шалва, мы вряд ли увидимся. А эта рухлядь, — я кивнул на совсем раскисшего Ашокова, — для вас. Под его музыкальным руководством „Концертиум“ расцветёт как орхидея. Но орхидеи хорошо цветут в специальных растворах, они, говорят, ядовитые, эти растворы. Так что берегите себя».

   Через двадцать минут мы с Ольгой пришли ко мне. Пока шли, она молчала. Молчал и я, возникло странное отчуждение, я не мог понять, чем оно вызвано. То, что Ашоков больше не появится, стало ясно даже мне, не любящему возбуждать без крайней надобности мыслительные процессы. Тогда что же? Чего-то не хватало…

   Мы вошли в комнату, она бросила взгляд на смятую неубранную постель, опустила глаза и села на стул. Молчала. Я знал, что не надо сейчас ничего спрашивать, поэтому молчал тоже. Громко тикали настенные часы, со двора доносились крики ребятни. И вдруг я понял, чего не достаёт, что надо сделать, чтобы все срослось и заработало именно так, как нужно. Чтобы время больше не натыкалось, застывая, на какие-то препятствия, это очень плохо для живого человека, когда время застывает, в этом смысле у каждого из нас всё впереди.

Я взял стоящую у стены гитару и дал её Ольге. Она с недоумением взглянула на меня. Я улыбнулся, а сам, поправив невидимые фалды фрака, сел за рояль. Прошёлся по клавишам, наиграв спонтанно родившуюся мелодию. Для верности проиграл ещё раз и оглянулся на Ольгу. В её глазах стало проявляться понимание, она кивнула и, тронув струны, подкрутила колки. Снова кивнула, и я заиграл. В звучание фортепиано сначала несмело, потом громче и даже жестче стали вплетаться звуки гитары. Наша музыка была пока лишь эмбрионом, но росла стремительно, родилась, и стала снова расти, превращаясь из ребёнка во взрослого, но не старея, только становясь сильнее. Это свойство музыки — становиться сильнее, но не стареть и, тем более, не умирать. А мы…Что мы? Мы завершали первый виток спирали, и теперь нам было точно известно, откуда можно ждать помощи. Тем более, что дуэтов для фортепиано и гитары совсем мало, редкая это штука, и для хорошего исполнения очень трудная…