На переломе

1

Начало операции по уничтожению окруженных вражеских войск было назначено на 10 января 1943 года. Донской фронт еще в декабре активно готовился к решительному наступлению, которого с огромным нетерпением и понятным волнением ждал весь наш народ. Более целеустремленная подготовка началась примерно с середины декабря. Тогда уже определились основные черты общего замысла операции и наиболее вероятное направление главного удара, который должны были наносить 65-я армия генерала П. И. Батова, а также смежными с ней флангами 21-я армия генерала И. М. Чистякова и 24-я армия генерала И. В. Галанина.

С середины декабря 1942 года штаб артиллерии нашего фронта приступил к конкретному планированию артиллерийского обеспечения намеченной операции, а затем занялся штабами артиллерии армий и дивизий, артиллерийских полков и дивизионов. Наблюдая за работой штаба артиллерии фронта, я не раз мысленно отмечал, как быстро наши офицеры совершенствуются и становятся мастерами своего дела. Ведь для того чтобы в мирных условиях подготовить и, как мы говорим, сколотить штаб артиллерии фронта, понадобились бы многие месяцы, а то и годы. А тут прошло всего два с половиной месяца — и родившегося на моих глазах штаба уже нельзя было узнать.

Опыт накапливался незримо, и не всегда легко объяснить этот сложный процесс, тем более что у каждого он протекал по-своему. Бесспорно было одно: каждая допущенная ошибка, каждый, даже небольшой, промах немедленно наказывался жизнью. Ведь за ошибками следовали какие-то неудачи, а в бою они стоили крови. В условиях боевой обстановки чувство ответственности достигало предельной остроты, и это способствовало быстрому росту мастерства офицеров штаба. Конечно, многое зависело от их личных качеств, от общего уровня подготовки, от умения руководителей. Если с этих позиций подходить к оценке деятельности нашего штаба, то она окажется очень высокой. Тут, пожалуй, в первую очередь нужно отдать должное начальнику штаба артиллерии фронта Г. С. Надысеву. Георгий Семенович с завидной быстротой распознал сильные и слабые стороны каждого подчиненного. И это позволяло ему распределять работу между офицерами штаба так, чтобы они справлялись с ней наилучшим образом.

Пожалуй, самая сложная и ответственная работа ложилась на плечи оперативного отдела, офицеры которого должны были обладать разносторонними знаниями, чтобы решать многообразные задачи. Если бы мне задали вопрос, что должны знать офицеры оперативного отдела, и особенно начальник отдела, то я затруднился бы ответить. Правильнее был бы вопрос: а могут ли они чего-нибудь не знать, если это хоть как-то связано с боевой деятельностью артиллерии? А ведь на фронте артиллерии было немало! В стрелковых дивизиях насчитывалось 39 артиллерийских полков, не считая батальонной и полковой артиллерии. Своя артиллерия была у танковых, механизированных, кавалерийских корпусов и стрелковых бригад. Помимо этого фронт имел 86 артиллерийских и минометных полков резерва Верховного Главнокомандования.

В 65-й армии была создана самая большая группировка — почти половина всех полков резерва Верховного Главнокомандования. В перегруппировке и сосредоточении в новых районах участвовали 35 артиллерийских полков. И вот опять мы столкнулись с теми же трудностями, что и во время подготовки к наступлению 19 ноября 1942 года.

Нет слов, наша суровая зима, да еще в степных условиях, была тяжелым испытанием для противника. Но и нам она принесла не меньшие трудности. Оборудование боевых порядков артиллерии требовало значительно больших затрат труда и времени, чем в октябре — ноябре. Земля настолько промерзла, что пришлось отложить лопаты и взяться за ломы, за кирки-мотыги. Без этих инструментов немыслимо было рыть окопы для орудий, щели и пр.

Очень острой стала проблема топлива. Люди еще бережливее относились не только к бревну или полену, но и к каждой щепочке. На особый учет брали все, что могло служить топливом или материалом для оборудования фронтового жилья.

Положение с транспортом стало еще труднее. В ходе ноябрьских и декабрьских боев у нас не обошлось без потерь. А кому не ясно, что потери восполняются не всегда так быстро, как хотелось бы и как требует обстановка?! Состояние автомобильного и тракторного парка ухудшилось. Ветхие тракторы и изрядно поношенные машины не выдерживали зимней нагрузки и выходили из строя. Ремонт их, как правило, затягивался, а порой становился даже невозможным.

Таким образом, многие полки, принимавшие участие в боях с начала контрнаступления, оказались в очень тяжелом положении. Но их командиры и не думали проситься в тыл для приведения подразделений в порядок. Личный состав этих частей был готов на любые трудности, лишь бы скорее покончить с окруженным противником. В воспитании боевого наступательного духа личного состава большую роль играла повседневная партийно-политическая работа. Но особенно большое влияние оказывала наша печать, начиная от «Правды» и «Красной Звезды» и кончая дивизионными газетами. Кто из фронтовиков не помнит гневных статей Ильи Эренбурга, Бориса Полевого и многих других писателей и журналистов-фронтовиков? Взахлеб читали их солдаты и офицеры в окопе, блиндаже, на марше. У многих бойцов можно было найти в нагрудных карманах газетные вырезки со статьями, которые волновали, звали в бой за спасение Родины.

2

Если при подготовке ноябрьского контрнаступления Ставка основное внимание уделяла Юго-Западному фронту, который, как известно, выполнял главную и самую сложную задачу, то с приближением завершающей операции это внимание было перенесено на нас. В середине декабря к нам прибыл командующий артиллерией Советской Армии генерал-полковник артиллерии Н. Н. Воронов с большой группой генералов и офицеров, составлявшей его оперативный штаб.

Среди прибывших находились знакомые мне генералы А. К. Сивков и И. Д. Векилов, полковники К. П. Казаков, М. В. Ростовцев и Я. Е. Сиваков, подполковник Д. Р. Ермаков, майор В. П. Ободовский. Д. Р. Ермаков после отъезда с Донского фронта был назначен в штаб артиллерии Советской Армии и успешно справлялся с обязанностями старшего помощника начальника оперативного отдела.

Получилось, что в Заварыкино, куда мы переехали еще 30 ноября, собрались три штаба: штаб фронта, штаб Василевского и штаб Воронова. От такого большого наплыва людей в деревне стало тесно. Начальник штаба фронта М. С. Малинин хотел очень просто разрешить жилищную проблему: переселить штаб артиллерии фронта в Малую Ивановку, за 40 километров от Заварыкино. Я, конечно, не мог согласиться с таким «мудрым» решением. Оно лишило бы нас всякой оперативности в работе. Пришлось побороться, но не уступить. Все немного потеснились, и никого не пришлось выселять из деревни.

Перед приездом к нам Н. Н. Воронова близилась к концу наша разработка плана артиллерийского наступления. Особенно большое внимание мы уделили построению артиллерийской подготовки, так как нас не удовлетворило то, что мы делали 19 ноября прошлого года. Мы стремились создать более четкий график артиллерийского огня, чтобы надежнее поражать противника и экономнее расходовать боеприпасы.

Продолжительность артиллерийской подготовки была определена нашим штабом в 50–60 минут. Об этом я и доложил Н. Н. Воронову и К. К. Рокоссовскому. Было принято решение проводить артиллерийскую подготовку 55 минут. Так сказать, была взята золотая середина. Разговор этот состоялся ночью, а утром я выехал в дивизии, поручив Г. С. Надысеву разработать график артиллерийской подготовки.

Вернулся я поздно. Не успел еще отдышаться с дороги, как услышал новость. Ко мне примчался Г. С. Надысев и доложил, что моего распоряжения выполнить не сумел, так как помешали представители Н. Н. Воронова. Вскоре после моего отъезда к Георгию Семеновичу прибыли генералы Сивков и Векилов и, действуя от имени Воронова, потребовали разработки графика артиллерийской подготовки из расчета ее продолжительности в 2 часа 30 минут. Они предложили при этом свой вариант, в который включали не оправдавшие себя паузы, ложные переносы и другие периоды. При этом расход боеприпасов они оставляли тот же, какой был намечен на 55 минут. Даже непосвященному легко понять, что если уж решили увеличить продолжительность артиллерийской подготовки в три раза, то нужно соответственно больше и боеприпасов!..

Я не мог согласиться с таким решением, тем более что этот вопрос уже обсуждался и предложенная нами продолжительность артиллерийской подготовки была утверждена. По-моему, генералы Сивков и, особенно, Векилов находились в плену старых представлений об артиллерийской подготовке и мало считались с уроками, которые нам давала война.

Если в ходе первой мировой войны в подавляющем большинстве случаев артиллерийская подготовка в крупных наступательных операциях была большой продолжительности, то к этому имелись веские основания. При относительно небольшом количестве артиллерии, которой располагала армия царской России, это оправдывалось. Артиллерийские уставы Красной Армии тоже ориентировали нас на продолжительную артиллерийскую обработку обороны противника перед наступлением. Но и это понятно: наши довоенные уставы разрабатывались с учетом опыта первой мировой войны. Тогда считалось, что плотность артиллерии в 35–50 орудий на 1 километр фронта достаточна для проведения наступательной операции. Другого опыта ведения большой войны в то время у нас не было.

С совершенно новыми явлениями мы столкнулись в ходе Великой Отечественной войны. У обеих сторон на полях сражений действовала совершенно новая боевая техника — танки и авиация. К тому же количество нашей артиллерии непрерывно возрастало. В декабре 1941 года в армиях, принимавших участие в контрнаступлении под Москвой, количество орудий и минометов исчислялось сотнями, а в контрнаступлении на Волге и Дону в ноябре 1942 года — тысячами. К 10 января 1943 года количество артиллерии в армиях ударного направления должно было стать еще большим. Все это коренным образом меняло старые понятия и нормы и требовало разработки новых методов боевого применения артиллерии.

Мне хорошо запомнился урок первой наступательной операции в июне 1942 года, когда я был начальником артиллерии 16-й армии. Тогда наша армия наступала на Жиздру. В наступлении участвовали 5-й гвардейский стрелковый корпус, 1-я гвардейская мотострелковая дивизия и 10-й танковый корпус. Войск для задуманной операции имелось достаточно, а вот артиллерии, как показала жизнь, оказалось мало. Мы с трудом создали плотность в 42 орудия на 1 километр фронта. Боеприпасов у нас было около трех боевых комплектов, и мы считали, что этого вполне достаточно. Огонь артиллерии планировался продолжительностью в 2 часа 30 минут, потому что требовалось значительное время для подавления разведанных целей и всей системы обороны противника.

Составленный нами план после доклада начальнику артиллерии фронта генералу И. П. Камера был утвержден командармом К. К. Рокоссовским. В свою очередь командарм докладывал об этом плане командующему фронтом Г. К. Жукову и начальнику артиллерии Красной Армии Н. Н. Воронову, и оба они одобрили его. Видимо, и все наши старшие начальники считали, что созданной нами плотности артиллерии вполне достаточно для достижения успеха. Но в жизни все получилось не так, как мы предполагали. Взять Жиздру нам не удалось. Из-за малого количества артиллерии и ограниченного количества боеприпасов плотность огня оказалась далеко не достаточной, и мы не могли надежно подавить систему обороны противника. С большим трудом нашим войскам удалось продвинуться на 6–8 километров. На этом операция и закончилась.

Еще тогда у меня возникла мысль: будь у нас больше орудий и минометов, мы смогли бы в более короткий срок подавить вражескую оборону. Тогда же стало ясно, что в современных условиях нужно создавать более высокую плотность артиллерии.

И я, и офицеры штаба артиллерии фронта старались быть самокритичными. Мы, не стесняясь, обсуждали, осмысливали свои действия в проведенных операциях и, если находили их неправильными, ошибочными, искали новых, более целесообразных решений. Воюя, мы непрерывно учились.

Оценивая опыт артиллерийской подготовки 19 ноября

1942 года, мы пришли к выводу, что ложные переносы огня (а они у нас проводились) в условиях применения большого количества артиллерии себя не оправдывают. Они никого не обманывали, если не считать их авторов. Отказались мы и от пауз, и от расчленения артиллерийской подготовки на многочисленные периоды. И вот ко всему этому вновь тянули нас генералы Сивков и Векилов.

Планируя артиллерийское наступление на 10 января 1943 года, мы отказались от нескольких ложных переносов огня, но один все же оставили — и напрасно. В остальном наш график был прост. Оценивая характер обороны и моральное состояние вражеских войск (оно было много ниже, чем к 19 ноября), мы решили, что удар артиллерии должен быть очень сильным, но более коротким. Этот вопрос я обсуждал не только со своим штабом, но и с Бескиным и Турбиным. Образно говоря, мы намеревались сбить противника с ног одним ударом увесистого кулака, а не тратить время на слабенькие пощечины, от которых можно быстро оправиться.

Не считая себя непогрешимым, я все же был крайне недоволен вмешательством Сивкова и Векилова и решил твердо отстаивать разработанный вариант, считая его более целесообразным. В ту же ночь, часа в 2–3 (это было 21 или 22 декабря), я доложил обо всем Рокоссовскому. Он меня поддержал, и мы вместе еще раз доложили этот спорный вопрос Н. Н. Воронову. Наконец наше предложение было окончательно утверждено.

Из разговора с Н. Н. Вороновым мы поняли, что он не одобряет план, предложенный Сивковым и Векиловым, и те действовали по своей инициативе. Так или иначе, но инцидент был исчерпан и мы продолжали свою работу уже без серьезных столкновений с генералами и офицерами оперативной группы Н. Н. Воронова. И если уж быть объективным, то нужно признать, что они оказали нам неоценимую помощь в период подготовки к решающим боям. Наравне с офицерами штаба артиллерии фронта они выезжали в армии и там, поделив «сферы влияния», кропотливо и бесстрашно трудились в частях. Представители Ставки помогали артиллеристам не только понять план их действий, но и тщательно подготовиться к его выполнению.

Работа генералов и офицеров группы Воронова и нашего штаба начиналась в штабах артиллерии армий и заканчивалась на огневых позициях и наблюдательных пунктах частей. Пусть никто не думает, что работа штабных офицеров — чисто бумажное дело. Всякие нелестные эпитеты, как-то: «Канцелярская крыса», «Бумажная душа» и т. п., которыми не раз награждались офицеры штабов в мирное время, а иногда и на фронте, не только оскорбительны, но и несправедливы. Многие офицеры даже высших артиллерийских штабов сложили головы или получили ранения отнюдь не в тиши штабных хат и землянок. Да и в самих штабах, даже удаленных от линии фронта, «бумажная» работа не всегда оказывалась безопасной. Не боясь преувеличения, могу утверждать, что при выполнении заданий в войсках от штабных офицеров часто требовались не только большие знания и мужество, но и подлинный героизм. В память о тех, кто, не щадя крови и самой жизни, повседневно выполнял свои нелегкие штабные обязанности, я и пишу эти строки.

Кстати, если говорить о бумажной стороне дела, надо сказать, что штабные документы, особенно оперативные, могут разрабатывать только офицеры, обладающие солидными знаниями, большим боевым опытом и необходимыми навыками. Подбор кадров штабных офицеров и их подготовка — нелегкое дело, и далеко не каждого офицера можно назначить на штабную должность.

Должен заметить, что до Великой Отечественной войны у нас почти не было достаточно подготовленных офицеров для армейских и фронтовых штабов. Эти кадры выковывались в ходе войны, в огне сражений. Примерно к середине 1942 года то в одном, то в другом месте начали появляться вполне подготовленные и работоспособные штабы артиллерии фронтов и армий. Всем нам необходимо было непрерывно учиться, совершенствовать способы управления артиллерией, чтобы еще лучше использовать ее в бою.

Поначалу офицерам нашего штаба было не очень легко работать, так как их во многом ущемляли. Как и на Брянском фронте, мне пришлось постоять за них. В этом снова помогли мне К. К. Рокоссовский и М. С. Малинин. На наше счастье, в штабе фронта нашлись разумные и толковые руководящие офицеры оперативного и разведывательного отделов, которые очень быстро поняли, что тесное взаимодействие с отделами штаба артиллерии приносит большую пользу общему делу. У наших разведчиков общий язык был найден очень быстро. Это и понятно, потому что они, больше чем кто-либо другой, совершенно не могли обходиться друг без друга. Справедливости ради нужно отметить, что и до моего приезда между разведывательными отделами обоих штабов был установлен очень тесный контакт. Так что в этом отношении новому начальнику разведывательного отдела было много легче. А вот полковнику Сазонову не сразу удалось добиться признания в оперативном отделе штаба фронта. Начальник оперативного отдела В. М. Крамар и его заместитель Л. П. Казаков не сразу наладили нужные отношения с нашими операторами и довольно долго приглядывались к ним. Зато, когда взаимное понимание было достигнуто, между офицерами обоих оперативных отделов установились очень тесные взаимоотношения, и не только деловые, но и товарищеские. В последующие годы войны эти отношения переросли в хорошую фронтовую дружбу.

Итак, со второй половины декабря началась деятельная подготовка к операции по уничтожению окруженной армии Паулюса. Еще 13 декабря 1942 года штаб артиллерии фронта дал указания об использовании артиллерии в армейских наступательных операциях. Спустя две недели, 27 декабря, армии фронта получили подробную директиву о применении артиллерии.

Кое-кто неодобрительно высказывался о наших директивах, считая, что мы чересчур увлекаемся и обременяем подчиненные штабы и части лишними документами. Но мы были другого мнения. Дело в том, что далеко не во всех штабах и частях имелись нужные уставы и наставления, да и они во многом устарели. В ходе боевых действий возникали все новые и новые проблемы, для решения которых мы искали наиболее правильные пути. В этом смысле штаб артиллерии фронта являлся не только органом управления, но и своеобразной научной лабораторией, в которой непрерывно велась большая творческая работа.

В последних числах декабря офицеры штаба артиллерии, закончив разработку руководящих оперативных документов, устремились в войска, в части, на передовую. В те дни офицеры всех штабов — от дивизионных до фронтового — трудились почти круглосуточно, забывали о сне и едва успевали поесть. Каждый считал, что ему повезло, если он заставал на огневой позиции или наблюдательном пункте солдатскую кухню или термосы с обедом. Но чаще всего приходилось довольствоваться постоянным спутником — фронтовым сухарем. Если кому-нибудь за сутки удавалось хотя бы урывками вздремнуть два-три часа, тот считал, что отдохнул прилично. Помню, какому-то штабному офицеру задали вопрос, что, по его мнению, самое страшное на войне. К общему удивлению, он без всякой рисовки ответил, что самое страшное — это когда двое-трое суток кряду некогда поспать.

Между тем работы с каждым днем действительно становилось все больше и больше, хотя бы потому, что у нас намного прибавилось артиллерии. К 1 января 1943 года были переданы в состав Донского фронта 62-я армия под командованием прославленного полководца, ныне Маршала Советского Союза В. И. Чуйкова, 64-я армия под командованием генерал-лейтенанта М. С. Шумилова и 57-я армия под командованием генерал-лейтенанта Ф. И. Толбухина. Эти армии входили раньше в состав Сталинградского фронта и участвовали в операции по окружению войск Паулюса. Сталинградский фронт, остальные армии которого действовали на котельниковском направлении, был переименован в Южный фронт.

Таким образом, всего за 10 дней до начала нашего генерального наступления в подчинение К. К. Рокоссовского вошли еще 14 стрелковых дивизий, 7 стрелковых бригад со своей артиллерией и 24 артиллерийских полка резерва Верховного Главнокомандования. Численность артиллерии Донского фронта увеличилась почти на 3 тысячи орудий и минометов.

Разработав план операции в штабе фронта, К. К. Рокоссовский и мы, его ближайшие помощники, командующие и начальники родов войск, находились главным образом в 65-й и 21-й армиях. В эти горячие дни нужно было вырвать время и побывать в трех новых армиях, и не просто с визитом вежливости, а для ознакомления армейского командования с планом операции.

Ставка Верховного Главнокомандования обещала усилить нашу группировку еще двумя артиллерийскими дивизиями по 8 полков в каждой и семью отдельными артиллерийскими полками. Нужно было готовиться к приему этих частей, а это дело — очень хлопотное. Получилось, что после 1 января 1943 года количество артиллерийских частей фронта должно было увеличиться на 14 артиллерийских полков стрелковых дивизий и 47 полков резерва Верховного Главнокомандования. В контрнаступлении 19 ноября 1942 года в составе Донского фронта действовало всего 53 артиллерийских полка и немногим больше 4 тысяч орудий и минометов. К 10 января 1943 года у нас должно было действовать более 120 полков и около 7,5 тысячи орудий и минометов. Еще больше возросло количество наших «катюш». Это новое для того времени оружие с ласковым прозвищем было крайне неласково к врагу. «Катюши» и их старшие братья «андрюши» — рамы, посылавшие на голову противника тяжелые 300-миллиметровые мины, — были очень грозным оружием. Количество этих боевых установок в битве за Москву в ноябре и декабре 1941 года исчислялось только десятками. В 1942 году счет их пошел уже на сотни. В частности, у нас на Донском фронте к 19 ноября

1942 года насчитывалось 424 установки. А к 10 января 1943 года на нашем фронте было уже 1656 таких боевых единиц. Один их залп составлял более чем 15 тысяч мин. И вот всю эту армаду — артиллерию, минометы и полевую реактивную артиллерию — нужно было подготовить к решению больших задач. Требовалось организовать четкое управление ими в бою.

Обо всем этом легко сейчас говорить. Но не будь тогда за моими плечами опыта командования артиллерией 16-й армии в сражениях под Москвой, недолгого командования артиллерией Брянского фронта и большого экзамена на аттестат зрелости в ноябре 1942 года на Донском фронте, трудно сказать, как бы я справился со своими задачами. Мне не раз приходилось наблюдать даже в 1944 и 1945 годах растерянность некоторых командующих артиллерией армии, попадавших после длительного пребывания на относительно «тихих» участках фронта на активное направление. Они не только терялись, но порой проявляли даже какую-то беспомощность, не имея опыта в руководстве большим количеством артиллерии.

Поездка в новые армии была для меня особенно важна. Мне хотелось главным образом выяснить, в какой мере командующие артиллерией и их штабы способны самостоятельно решать задачи по управлению артиллерией. К их чести могу отметить, что все мои тревоги были напрасны. А тревоги возникли не случайно. Когда мы получали указания о передаче в наш фронт 62, 64 и 57-й армий, я вспомнил разговор с начальником управления кадров генералом П. В. Гамовым во время моего недолгого пребывания в Москве перед отъездом на Донской фронт. Павел Васильевич тогда очень нелестно отозвался о генерале Н. М. Пожарском, исполнявшем обязанности командующего артиллерией 62-й армии. И вот, объезжая новые армии, мне пришлось убедиться, что не так уж хорошо изучил он свои кадры.

Н. М. Пожарский оказался очень дельным и храбрым генералом. Он хорошо знал всех командиров полков, великолепно ориентировался в обстановке, быстро схватывал все новое и умело руководил действиями армейской артиллерии. Ему неутомимо помогал очень толковый, знающий и энергичный начальник штаба подполковник В. Ф. Хижняков.

Особенно запомнилось посещение 64-й армии. Все мы, начальники родов войск, приехавшие с К. К. Рокоссовским, собрались в домике командарма М. С. Шумилова. Там находились член Военного совета армии генерал 3. Т. Сердюк, заместитель командующего артиллерией Советской Армии генерал М. Н. Чистяков, начальник штаба армии генерал Н. М. Ласкин. Начальник артиллерии армии Н. С. Петров болел, и вместо него присутствовал начальник штаба артиллерии полковник А. Н. Янчинский.

Перед заслушиванием докладов армейского командования К. К. Рокоссовский очень коротко, но достаточно полно обрисовал обстановку на Донском фронте и подробно остановился на задачах 64-й армии. Мне он поручил проинформировать присутствовавших по всем артиллерийским вопросам.

Полковник Янчинский доложил об артиллерийском обеспечении наступления. Доклад был четкий, а план не вызвал серьезных замечаний и не нуждался в существенных поправках или изменениях. После уточнения некоторых деталей он был утвержден.

Пока я был занят у командарма, Сазонов и Левит познакомились с офицерами штаба артиллерии и с их работой. Сазонов вручил начальнику оперативного отделения все необходимые фронтовые документы и подробно разъяснил наши требования. Левит передал армейским разведчикам разведывательные документы. На армейскую разведывательную карту он нанес все обнаруженные нами аэродромы и другие данные о противнике в полосе 64-й армии, о которых здесь еще не знали.

Полковник Янчинский выразил удовлетворение таким методом, работы начальников отделов штаба артиллерии фронта и заявил, что раньше у них такого не было. Окончательно он был покорен оперативностью нашего штаба и управления артиллерийского снабжения. Через считанные дни в армию были доставлены дефицитные материалы для разведывательных дивизионов, без которых те не могли выполнить многие важные задачи.

Артиллерийские части новых армий находились примерно в таком же состоянии, что и наши. Но они имели большой боевой опыт и на них можно было вполне положиться. Однако средств тяги и транспорта, особенно в артиллерии стрелковых дивизий, было очень мало. С разрешения К. К. Рокоссовского мы вынуждены были пойти на крайние меры. Пришлось пойти даже на то, чтобы временно использовать тягачи и автомашины для усиления артиллерийских частей первого эшелона за счет дивизий второго эшелона.

Поставив задачи этим трем армиям, мы возвратились на главное направление, в 65-ю армию. В ее полосе на каждый километр фронта приходилось по 135 орудий и минометов. В других же армиях плотность артиллерии была много меньше.

Последние дни перед наступлением были в этой армии напряженными. Командующему артиллерией и его штабу пришлось выполнить большую и сложную работу по планированию огня. Сложность этой задачи заключалась в том, что в войсках новые требования к артиллерии только еще начинали осваивать и осмысливать. К тому же в полосе 65-й армии впервые было решено осуществить поддержку атаки пехоты и танков огневым валом. О таком методе мы знали еще до войны, но на фронте многие старшие артиллерийские начальники почему-то побаивались его: они считали, что организация огневого вала очень сложна. Для этого требуется много артиллерии и снарядов. Но сложности мы не боялись, а боеприпасов к 10 января 1943 года в этой армии, во всяком случае, было достаточно.

Избранный нами метод поддержки атаки требовал затраты большого труда. Но зато он обещал более надежную поддержку пехоты и танков. По этому методу с началом атаки пехота и танки должны были наступать, имея перед собой надежную завесу огня. Такая завеса должна была последовательно перемещаться вперед и как бы вести пехоту за собой, прикрывая ее от огня и контратак противника.

Метод этот был действительно самым надежным. Но, чтобы он дал желаемый результат, требовалась идеальная организованность. Кроме того, артиллеристам предстояло научиться четко выполнять таблицу огня, вовремя переносить его по сигналам и т. д. Вместе с тем надо было и пехоту научить двигаться за разрывами снарядов своей артиллерии, не боясь поражения осколками и не отставая от огневого вала. Артиллеристы провели большую разъяснительную работу в пехотных частях, показывая, как надо наступать за огневым валом.

Большую дополнительную нагрузку создало в эти дни запоздание обещанной Ставкой 11-й артиллерийской дивизии под командованием полковника А. Д. Поповича. Эта дивизия могла прибыть не раньше чем за сутки до начала наступления. Пришлось для ее восьми полков силами имевшихся в армии частей выбирать и оборудовать боевые порядки. Кроме того, надо было заблаговременно выполнить и все топографические работы.

Когда эта дивизия прибыла к нам, ее встретили на станциях выгрузки специальные группы, в состав которых входили и топографы, работавшие на участках. Они являлись основными проводниками и сразу же после выгрузки сопровождали полки в назначенные им районы, указывали частям огневые позиции и наблюдательные пункты. Командирам подразделений были тут же вручены координаты этих точек. Благодаря принятым мерам дивизия успела вовремя развернуться и произвести пристрелку.

Перегруппировка и сосредоточение артиллерии, как и других родов войск, производились только ночью и со всеми мерами маскировки. За пять дней до начала наступления артиллерия всех армий производила методический круглосуточный обстрел противника на глубину досягаемости ее огня. Делалось это с целью изнурения противника и обмана его относительно направления главного удара наших войск.

3

Если в декабре 1942 года в армии Паулюса еще теплилась какая-то надежда на спасение, то в январе никто (во всяком случае, руководящие генералы и офицеры) уже не питал больше никаких иллюзий на этот счет. К концу декабря 1942 года у окруженного противника не могло быть сомнений, что он охвачен железным кольцом наших войск, из которого ему не вырваться. Тем не менее моральное состояние немецко-фашистских войск почти до конца декабря во многих частях оставалось высоким.

Поддержание бодрости немецких солдат достигалось постоянным обманом. Даже после разгрома нашими войсками котельниковской группировки немецкие офицеры продолжали рассказывать своим солдатам, что прославленный полководец Манштейн приближается к «котлу» и вот-вот прорвет вражеское кольцо, спасет окруженных.

Помимо этого пряника в арсенале фашистских офицеров был и кнут. Они жесточайшими мерами добивались повиновения своих солдат, дисциплина которых к концу декабря начала заметно падать. Вообще же эта печальная страница истории похода на Восток тщательно скрывалась и от немецкого народа в самой Германии, и от немецких солдат на фронте. Но разве шило в мешке утаишь? Как ни пытались обмануть немецкого солдата, тревожный слух полз и просачивался в войска. Да и время делало свое дело. Шли дни, а обещанной помощи все не было, и жизнь в «котле» с каждым днем становилась тяжелее и безнадежней.

Общее состояние немецких соединений было плачевное. К концу декабря 1942 года многие вражеские дивизии были изрядно потрепаны и от них остались только номера. На многих участках начали действовать сводные отряды, состоявшие из солдат чуть ли не всех родов войск. В боях на Казачьем кургане 27 декабря из 14 солдат, взятых в плен, оказалось 3 танкиста, 4 артиллериста, 2 связиста, 2 сапера, 2 солдата из команды аэродромного обслуживания и только 1 пехотинец.

В артиллерийских частях окруженных войск положение было не лучше. Артиллерия в своем большинстве осталась без средств тяги и без боеприпасов. Орудия таких частей были оттянуты в глубину кольца на западную окраину города и целые артиллерийские подразделения действовали как пехота.

Уже во второй половине декабря гитлеровцам пришлось подтянуть животы. Единственный путь снабжения по воздуху едва обеспечивал жизнь впроголодь. Нормы выдачи хлеба сократились до 150–250 граммов в сутки, а о жирах и говорить нечего.

В румынских дивизиях дело обстояло и того хуже. Поначалу суточный рацион состоял из 200 граммов хлеба и 25 граммов конины. К концу же декабря он снизился до 50 граммов хлеба. Никакого мяса румынские солдаты не получали.

К 1 января почти весь конский состав был съеден. Правда, немецкое командование предпочитало начинать с румынских лошадей, что отнюдь не способствовало сплочению войск хозяев и их сателлитов. Немецкие офицеры, доживая последние дни и пользуясь еще правом сильного, бесцеремонно отбирали лошадей у румын: сначала из обозов, потом перешли к офицерским и, наконец, подобрались к генеральским. Никакие протесты не помогали, и трудно сказать, удалось ли румынским генералам отведать своей конины.

Из показаний пленного командира 20-й румынской пехотной дивизии генерала Димитриу Ромулуса стало известно, что в результате высоких хозяйственных способностей офицеров 6-й немецкой армии «из 6500 лошадей, имевшихся в соединении, к первым числам января 1943 года не осталось ни одной. Жизнь была ужасной». Кстати, Димитриу был молодым командиром 20-й дивизии и молодым генералом. 15 января командир 20-й пехотной дивизии генерал Тытырану и его начальник штаба подполковник Пыдуряну улетели в Бухарест, и место командира дивизии занял полковник Димитриу. Но он недолго оставался в этом звании. 17 января 1943 года по радио известили о присвоении ему генеральского звания. В «котле» так уже повелось: для поддержания бодрости духа руководящих офицеров и генералов очередные и внеочередные звания присваивались по радио. Это выглядело подачкой, которая должна была служить стимулом к дальнейшей бесплодной борьбе.

Перед фронтом 24-й и 66-й армий оборона противника была достаточно развита, так как в полосах этих армий ни в ноябре, ни в декабре существенного продвижения наших войск не было. И дивизии противника на этих участках были менее потрепаны. Зато перед фронтом 21-й и 65-й армий вражеская оборона была организована наспех. Оборонявшиеся на этом направлении части ослабли в результате больших потерь в ноябрьских и декабрьских боях. Именно в полосах 21-й и 65-й армий Мы и собирались нанести главный удар 10 января 1943 года.

Но советское командование не хотело напрасных жертв и стремилось склонить командование окруженных войск к капитуляции. Во избежание напрасного кровопролития, 8 января командованию окруженных войск был предъявлен ультиматум с предложением прекратить бессмысленное сопротивление. Это был акт высокой гуманности. Но противник не принял ультиматума.

Отказом от капитуляции немецко-фашистское командование подписало смертный приговор десяткам тысяч солдат и офицеров 6-й немецкой армии.

Впервые идею послать парламентеров в «кольцо» высказал во второй половине декабря 1942 года начальник европейского отдела по информации Главного политического управления Красной Армии полковник А. Е. Евсеев. Он даже успел договориться с начальником информационного отделения разведывательного отдела штаба фронта майором А. М. Смысловым, чтобы тот пошел с ним в логово врага. Но тогда представитель Ставки Н. Н. Воронов и К. К. Рокоссовский сочли это преждевременным. В первых числах января такой вопрос возник вновь. На этот раз предложение послать парламентеров выдвинул начальник нашего разведывательного отдела полковник И. В. Виноградов. Оно было принято.

Для выполнения такого ответственного задания были назначены инструктор 7-го отдела политического управления фронта подполковник Н. В. Дятленко и майор А. М. Смыслов. Начальник АХО штаба майор Л. С. Чернорыж снабдил обоих парламентеров новыми погонами, привезенными из Москвы. Это были первые погоны на нашем фронте, и майор Смыслов, щеголяя в них, приковывал к себе общее внимание офицеров штаба, которые продолжали носить петлицы, хотя приказ о введении погон всем уже объявили.

Парламентерам вручили пакет с ультиматумом на имя командующего 6-й армией Паулюса. Было решено перейти линию фронта в полосе 24-й армии, в районе разъезда Конный. Наших посланцев сопровождала большая группа во главе с начальником разведывательного отдела 24-й армии подполковником Т. Ф. Воронцовым. По балкам, под сильным минометным обстрелом, они благополучно прошли на участок минометного взвода, где Н. В. Дятленко и А. М. Смыслов должны были перейти линию фронта.

Командир минометного взвода, молодой кавказец и бывалый фронтовик, доложил, что на этом участке вряд ли удастся не только пройти, но даже высунуть голову из окопа. В подтверждение своих слов он поднял над бруствером свою шапку-ушанку, и, несмотря на белый флаг над окопом, она немедленно была пробита пулей немецкого снайпера.

Парламентерам стало не по себе, но они ничем не выдали своих чувств. Однако, просидев некоторое время в окопе, почти под непрерывным обстрелом, все пришли к выводу, что на этом участке перейти линию фронта не удастся. Обозленные и неудовлетворенные, продрогшие и усталые, Смыслов и Дятленко возвратились в штаб фронта. Но первая неудача не заставила командование фронта отказаться от идеи передачи ультиматума немецкому командованию через парламентеров. Решено было сделать еще одну попытку.

Может быть, такое решение и не приняло бы наше командование, если бы знало об одном приказе Паулюса, изданном в конце декабря 1942 года. Но этот приказ был захвачен только 20 января 1943 года на участке 64-й армии. В нем говорилось:

«За последнее время русские неоднократно пытались вступить в переговоры с армией и с подчиненными ~ей частями. Их цель вполне ясна: путем обещаний в ходе переговоров о сдаче в плен надломить нашу волю к сопротивлению. Мы все знаем, что грозит нам, если армия прекратит сопротивление: большинство из нас ждет верная смерть, либо от вражеской пули, либо от голода и страданий в позорном сибирском плену. Но одно точно — кто сдастся в плен, тот никогда больше не увидит своих близких! У нас есть только один выход: бороться до последнего патрона, несмотря на усиливающиеся холода и голод. Поэтому всякие попытки вести переговоры следует отклонять, оставлять без ответа, а парламентеров прогонять огнем. В остальном мы будем и в дальнейшем твердо надеяться на избавление, которое находится уже на пути к нам.

Главнокомандующий Паулюс».

И вот, не зная требований Паулюса в отношении наших парламентеров, Смыслов и Дятленко 9 января около 8 часов утра прибыли В полосу 21-й армии, в район Мариновки, где намечался переход через линию фронта. К ним в качестве трубача-сигналиста примкнул капельмейстер одного из полков 96-й стрелковой дивизии. О путешествии в стан врага мне рассказал А. М. Смыслов.

Видимо, в те дни уже далеко не во всех частях приказы немецкого главнокомандующего выполнялись столь ревностно, как в былое время. Так или иначе, но когда был поднят белый флаг, а три наших смельчака выбрались из траншеи и двинулись в сторону противника, в морозном воздухе не раздалось ни одного выстрела. Больше того, казалось, все кругом вымерло, и не было замечено никаких признаков, говорящих, что в расположении противника кто-нибудь видит наших офицеров. Вот тут-то и пригодился капельмейстер-трубач. Пройдя метров сто, парламентеры остановились. Капельмейстер призывно протрубил какой-то сигнал, и группа двинулась дальше.

Так пришлось останавливаться и трубить два или три раза. Вдруг впереди, метрах в ста, они увидели в окопе двух немцев и остановились. Оглядевшись, увидели еще две пары немецких солдат, наблюдавших за ними из траншей справа и слева. В этом месте изгиб траншеи образовывал как бы вмятину в оборону противника, и наши парламентеры оказались в полукольце. Сложив руки рупором, Смыслов крикнул по-немецки:

— Идите к нам!

Дятленко размахивал флагом и жестами звал немцев к себе.

Навстречу вышли трое: обер-лейтенант, лейтенант и унтер-офицер. Приблизившись к нашим посланцам, обер-лейтенант спросил, что им нужно. Смыслов заявил, что имеется пакет на имя их главнокомандующего. При одном упоминании имени Паулюса вся немецкая тройка вытянулась, как по команде «Смирно». Нашим представителям завязали глаза, предварительно отобрав у них пистолеты. Зная о неизбежности этой процедуры, парламентеры запаслись чистыми повязками и избавились таким образом от грязных тряпиц, которые держали немецкие офицеры.

Взяв парламентеров под руки, немцы повели их к себе. Путь был не очень легким. Пришлось спуститься на дно балки и подняться на противоположный берег с завязанными глазами. Не видя дороги, парламентеры скользили и неоднократно падали, увлекая за собой конвоиров. После недолгого путешествия с препятствиями наших представителей привели в блиндаж и там с них сняли повязки. Блиндаж был малоопрятен. На стене висели ходики нашего 2-го государственного часового завода, а в углу стоял грязный мешок с картошкой. Вид обитателей блиндажа нельзя было назвать бодрым.

Осмотревшись, наши офицеры заявили обер-лейтенанту, что они должны доставить пакет командующему 6-й армией. Обер-лейтенант предложил парламентерам подождать в блиндаже, а сам отправился с докладом к своему командиру дивизии. Отсутствовал он долго, а когда вернулся, начал говорить что-то не очень убедительное. По его словам, командир дивизии согласен отвезти парламентеров к Паулюсу, но боится, что они сами откажутся от этой крайне рискованной поездки, так как русская артиллерия вот уже четвертый день ведет непрекращающийся обстрел многих районов. Далее офицер сказал, что особенно опасно на станции Карповка, через которую лежит «единственный путь в штаб армии». Парламентеры выслушали его с нескрываемым удивлением.

— Пусть господин генерал не беспокоится за нас, — заявил А. М. Смыслов. — Мы имеем приказ своего командования, и огонь артиллерии, чей бы он ни был, не может явиться нам помехой. Доложите, господин обер-лейтенант, своему генералу, что мы готовы ехать немедленно.

Обер-лейтенант, несколько растерянный, поспешил обратно к командиру дивизии. Но на этот раз он вернулся намного скорее.

Поняв, что наших офицеров артиллерийским огнем не испугаешь, командир дивизии без обиняков сообщил, что немецкое командование отказывается принять парламентеров. Тогда наши представители потребовали расписки на пакете. Но и в этом было отказано.

Парламентеров с завязанными глазами повели обратно к переднему краю. Смыслова бережно вел под руку унтер-офицер чех Юзек. Когда оба они чуть отстали от остальных, Юзек тихо заговорил на вполне приличном русском языке:

— А что за бумагу вы принесли в этом пакете? Нам, наверное, сдаваться надо. Да?

Дальше он стал рассказывать, что у него есть жена, дети и что война всем осточертела. Юзеку очень хотелось еще поговорить с советским офицером и отвести душу, но вся группа уже приблизилась к тому месту, где произошла первая встреча наших парламентеров с немецкими офицерами. Советским офицерам развязали глаза, обер-лейтенант вернул им пистолеты, вежливо откозырял и приказал не оборачиваясь следовать к себе. У наших парламентеров возникли опасения. Уж очень непонятно и нелогично было требование не оборачиваться! Ведь ничего нового они увидеть не могли. Направляясь ровным шагом к своим окопам, наши отважные офицеры каждую минуту ожидали предательского выстрела в спину. К счастью, все обошлось благополучно. Не ускоряя шагов, они дошли до нашей первой траншеи. Там их радостно встретил начальник разведывательного отдела фронта И. В. Виноградов.

Но мало что изменилось из-за отказа вручить пакет Паулюсу. Об ультиматуме советского командования было хорошо известно не только Паулюсу, но и офицерам и даже солдатским массам. Огромное количество листовок с текстом ультиматума было сброшено 8 января над вражескими войсками, и они попали по назначению.

4

Рано утром 9 января я выехал в армии Батова и Чистякова. Хотелось еще раз проверить, все ли готово к наступлению, не забыто ли, не упущено ли что. В другие армии по моей просьбе Н. Н. Воронов послал генералов и офицеров своей группы, которые оказали нам неоценимую помощь. Помню, в 64-ю армию поехал М. Н. Чистяков, в 57-ю — И. Д. Векилов и в 66-ю — А. К. Сивков.

За день я успел побывать с командующими артиллерией 21-й и 65-й армий на наблюдательных пунктах частей, еще раз просмотреть оборону противника и наш передний край, сделать последние уточнения по отдельным вопросам. Начальники артиллерии этих армий Д. И. Турбин и И. С. Бескин были очень энергичны, знали свое дело и свои части. Мы хорошо понимали друг друга. Они заверили меня, что намеченный план действий выполнят — полностью и точно.

Накануне наступления во всех частях и подразделениях проводились партийные и комсомольские собрания, оказавшие большое влияние на ход боевых действий. На этих собраниях разъяснялись задачи, место и роль коммунистов и комсомольцев на каждом боевом участке. Собрания явились источником огромного боевого подъема. В тот день сотни и тысячи беспартийных солдат и офицеров подали заявления о вступлении в ряды Коммунистической партии. Заявления были короткие, но необычайно выразительные. Каждый хотел идти в бой коммунистом.

…Перед моим возвращением в штаб фронта из артиллерийских частей возвратились начальники оперативного и разведывательного отделов. Они доложили, что во всех проверенных ими частях пристрелка закончена и указания о подготовке боеприпасов и орудийных расчетов выполнены с большой тщательностью.

Несколько слов об этих указаниях. Для того чтобы точно соблюсти график артиллерийской подготовки, я приказал у каждого орудия на огневых позициях заранее разложить боеприпасы в определенном порядке. Для каждого периода артиллерийской подготовки предусматривался расход установленного количества снарядов и мин. Полученные на каждый такой период боеприпасы укладывались отдельными штабелями. Во избежание какой-либо путаницы каждый штабель обозначали специальной табличкой с соответствующей надписью. Не могу утверждать, что этого не детали и на других фронтах, но такая идея родилась в нашем штабе, и тогда мы считали себя первооткрывателями.

Мы потребовали, чтобы на щите каждого орудия имелись четко записанные установки для стрельбы на период артиллерийской подготовки. Это требование было отнюдь не ново для кадровых офицеров. В мирное время о нем знали даже младшие командиры и наводчики. Но и такими мелочами приходилось заниматься штабам артиллерии фронтов и армий. Ведь на фронт попадало немало вновь сформированных частей, в составе которых находились молодые и малоопытные офицеры, необстрелянные и недостаточно подготовленные солдаты. Вот и приходилось учить элементарным вещам. И я не считаю зазорным, что штабы артиллерии фронтов и армий занимались порой делами такого мелкого масштаба. Тут уж, как говорится, лучше пересолить, чем недосолить.