Последняя ставка

Голубые глаза Скотти широко раскрылись, и Леон знал, что мальчик ошарашен тем, что ему впервые позволили сесть в кресло, над которым на проводах висели чаша, наконечник копья и корона.

– Это королевское кресло, – прошептал мальчик.

– Совершенно верно. – Леон сглотнул и продолжил уже более твердым голосом: – И каждый, кто садится туда… становится Королем. Давай-ка сыграем в карты. – Он отпер ящик стола и вынул оттуда горсть золотых монет и деревянную полированную шкатулку размером с Библию.

Монеты он бросил на ковер.

– Банк неполон.

Скотти выгреб из кармана расплющенные пенни и дырявые фишки, бросил их на пол перед креслом и неуверенно улыбнулся отцу.

– Банк полон.

«Бесформенная мелочь против золота», – подумал Леон. Поистине достойный банк.

Присев на полу перед мальчиком, Леон открыл шкатулку и вытряхнул в ладонь колоду из необычно больших карт. Он раскинул их на ковре, накрыв сделанные ставки, и взмахнул над ними рукой.

– Смотри, – негромко сказал он. Комната заполнилась ароматом, похожим на смесь благовоний с запахом горячего металла.

Леон больше смотрел на лицо мальчика, чем на карты Таро. Он хорошо помнил ту ночь, когда впервые увидел запретную колоду Ломбардского Нулевого Таро при свете свечи на чердаке в Марселе в 1925 году, помнил, как глубоко растревожили его эти загадочные картинки, как голова его будто бы заполнилась множеством голосов, и как после этого он почти целую неделю заставлял себя не спать.

Мальчик прищурил глаза, и дыхание его стало глубоким и медленным. От ужасной мудрости его детское гладкое лицо, казалось, немного постарело, и Леон попытался догадаться по чуть заметным движениям губ, на какой из карт в какой момент останавливался его взор: на Дураке (рядом с которым в этой версии Таро не было обычного пса), стоявшем на изображенном резкой ломаной линией обрыве, с выражением злого безумства на лице, на Смерти, которая тоже стояла на неровном краю обрыва и больше походила на распиленную вдоль мумию, чем на скелет, и держала лук, смутно похожий на оружие Купидона, на Справедливости в образе короля, призывающего из гробов нагих людей, на несхожих картинках, изображавших Чаши, Жезлы, Мечи и Монеты… и везде неприятные, хоть и невинные на первый взгляд узоры из веток, или цветущих лоз, или ив, кое-где выходящих на передний план… и все исполнено ярчайшим золотом, и красным, и морской лазурью…

Глаза Скотти заполнились слезами. Глаза Леона тоже увлажнились, но он сморгнул слезы, собрал карты и принялся тасовать колоду.

Сознание мальчика теперь было открыто и отвязано от личности.

– Теперь, – хрипло сказал Леон, – тебе нужно выбрать восьмер…

– Нет, – перебила его появившаяся в двери Донна.

Леон сердито вскинул голову, но при виде маленького пистолета, который Донна сжимала обеими руками, напустил на лицо выражение деревянной бесстрастности.

Два ствола, широкие дула; вероятно, «дерринджер» 45-го калибра.

В тот же миг, когда Леон увидел пистолет, над головой послышалось негромкое громыхание, как будто Ричард карабкался по черепичной крыше, но тут же все стихло.

– Нет, его я тебе не отдам, – сказала Донна. Она часто дышала, кожа на скулах туго натянулась, а губы побелели. – Пистолет заряжен дробовыми патронами 410-го калибра. Я знаю, я вычислила, что ты сделал с Ричардом, ясно? Но вычислила слишком поздно для него. – Она набрала полную грудь воздуха и продолжила: – Но я не позволю тебе сделать то же самое со Скотти.

«Пропуск хода и сильное повышение ставки, – сказал себе Леон. – Ты так сосредоточился на своем неперебиваемом раскладе, что перестал следить за глазами остальных игроков».

Он вскинул руки в испуганном жесте признания поражения… и тут же плавным движением рванулся в сторону, выдернул мальчика из кресла и выпрямился, пряча за Скотти, как за щитом, свое лицо и туловище. «И ты идешь ва-банк», – подумал он.

– И мальчишка, – уверенно сказал он. – Твой ход.

– Уравниваю ставку, – ответила она и, немного опустив пистолет, выстрелила.

Глава 2

Здесь не пахнет розами

Голубая вспышка и грохот оглушили и потрясли ее, но она увидела, как мужчина и мальчик рухнули вперед; мальчик при этом ткнулся в ее колени и отшвырнул ее к книжным полкам. Онемевшей из-за удара отдачи рукой она продолжала сжимать пистолет, а второй схватила Скотти за воротник.

Леон стоял на четвереньках на ковре, по которому расползалось кровавое пятно, но вот он попятился и поднял руку, в которой держал развернутые веером карты. Его лицо являло собой бесцветную маску усилия, но когда он заговорил, голос его прозвучал громко:

– Смотри.

Она посмотрела на него, и он швырнул в нее карты.

Они пролетели мимо ее лица и ударились о корешки книг за ее спиной, но рука, стискивавшая воротник Скотти, почувствовала, что мальчик содрогнулся.

В следующее мгновение она обернулась и помчалась по коридору, выкрикивая какие-то слова, которые, как она надеялась, должны были сообщить о том факте, что в ее пистолете остался еще один патрон. У кухонной двери она схватила с крючка автомобильные ключи, попыталась вспомнить, есть ли бензин в баке ее «Шевроле», и тут услышала, как заскулил Скотти.

Она посмотрела вниз, и в ушах у нее как будто заревело еще громче, когда она осознала, что карта, прилипшая к лицу мальчика, на самом деле торчала из его правого глаза.

В одну неимоверно растянувшуюся секунду, когда ничего вокруг не двигалось, она умудрилась онемевшей вроде бы рукой сунуть пистолет в карман, наклониться, двумя пальцами выдернуть карту и бросить ее. Она упала на пол рубашкой вверх, сочно хлопнув по линолеуму.

Донна распахнула дверь и поволокла оцепеневшего от шока мальчика через остывший, посыпанный гравием двор к автомобилю. Она отперла дверь с водительской стороны, впихнула туда сына, влезла сама, сдвинув его на соседнее сиденье, и одновременно повернула ключ в замке зажигания, с силой нажала на акселератор и повернула «баранку».

Автомобиль сразу завелся, и она переключила скорость. Фары вспыхнули в тот миг, когда хвост машины юзом проволокло вбок по гравию, и как только в сиянии фар появились ворота, она вывернула рулевое колесо обратно, чтобы выровнять машину, и снесла створки, отделавшись лишь вмятиной на водительской двери от удара о воротный столб.

– Все хорошо, Скотти, – беззвучно шептала она, – потерпи, малыш, тебе помогут…

А сама думала: куда? Боулдер, надо ехать в Боулдер. Там старая больница Шести компаний. Здесь, в городе, все слишком близко, Джорджу будет слишком легко найти.

Она повернула направо, на Фримонт-стрит.

– Он богат, – сказала она вслух, моргая, но внимательно высматривая светофоры среди неоновых огней различных казино, отражавшихся сияющей радугой от мокрого асфальта. – Я думала о тебе и клянусь – Христос свидетель, ты ему нравился, я это точно знаю! Ричард пропал, для Ричарда оказалось слишком поздно, и я никогда не думала, что ему понадобится еще один.

Она резко обогнала медленно тянувшийся универсал, и Скотти громко всхлипнул. Он упирался головой в раму двери, одной рукой вцепился в ручку, а другой зажимал раненый глаз.

– Прости. До Боулдера пятнадцать минут, дай только выбраться отсюда. Но ведь у него же прорва денег. Он работает в клубе только для того, чтобы иметь возможность прикасаться к картам – и еще он говорил о волнах – чтобы сохранять связь с волнами, как будто он живет на побережье и старается наблюдать за приливами или чем-то в этом роде.

– Здесь тоже есть приливы, – тихо сказал мальчик, словно не заметив, как его встряхнуло на сиденье. – И наблюдают за ними с помощью карт.

Мать взглянула на него впервые с того момента, как они свернули на ведущую к югу Фримонт-стрит. «Господи, – подумала она, – ведь ты и он были очень близки, верно? Твой папа столько вкладывал в тебя. И как же он мог, после всего этого, решиться уничтожить тебя? Не твое тельце, а именно тебя. Твоему телу предстояло маячить на крыше рядом с телом Ричарда. Наверно, один из вас смотрел бы на запад, а другой на восток, чтобы Леон, сидя в своей «берлоге», как он любит говорить, имел бы нечто вроде подвижной стереоскопической панорамы на триста шестьдесят градусов».

Перед «Шевроле» появился свернувший с Седьмой стрит на Фримонт «Паккард»-кабриолет, в котором сидели двое мужчин.

– Черт, – равнодушно выругалась Донна. Она отпустила акселератор, позволила машине сбавить скорость, глянула в зеркало заднего вида и тут же получила еще одно подтверждение тому, что машина, фары которой светились позади уже несколько кварталов, повторяла каждый ее маневр. В той машине тоже сидели двое мужчин.

В желудке у нее вдруг стало пусто и холодно, и она едва сдержала чуть не вырвавшийся из горла монотонный вой отчаяния.

«В «Паккарде» сидит Бейли с кем-нибудь еще, – подумала она, – а позади может находиться любая пара из дюжины парней, которые работают на него, совершают для него преступления и молятся на него». Наверно, и на 91-м шоссе, на востоке и западе, дежурят машины, чтобы остановить ее, если она вознамерится сбежать в Лос-Анджелес или Солт-Лейк-Сити.

«Шевроле» продолжал замедлять ход, и она снова прибавила газу, чтобы не подпускать преследователей слишком близко, а потом, на перекрестке с Девятой стрит, перещелкнула коробку передач на вторую скорость, вдавила акселератор до упора и бросила завизжавший шинами автомобиль в резкий правый поворот; с тротуаров на нее орали пешеходы, а она выкручивала «баранку». Затем сцепление шин с мостовой восстановилось, и она помчалась по Девятой на юг. На ходу она потянулась к приборной доске и выключила фары.

– По правде говоря, я думаю, что тебе лучше было бы умереть, – прошептала она дрожащими губами; Скотти вряд ли мог услышать ее слова сквозь рокот мотора, – но все же посмотрим, как обернется дело.

Впереди приближались огни заправочной станции «Тексако». Донна посмотрела в зеркало заднего вида, обнаружила, что на какое-то время оторвалась от преследователей, поспешила нажать на тормоз – она ехала слишком быстро для того, чтобы завернуть на площадку, – и, оставляя колесами дымный след, остановилась у тротуара сразу же за заправкой. Скотти ударился о «торпеду» и сполз на пол.

Она распахнула дверь, выскочила и с трудом удержала равновесие на мокром асфальте. В руке у нее вновь оказался пистолет, но выползавший с заправки грузовик, тащивший на прицепе лодку, загородил ей обзор. Машина медленно поворачивала направо – мимо нее.

Донна прежде всего думала о том, как спасти обреченного сына, и поэтому бросила пистолет, сунулась в машину и вытащила за щиколотки обмякшее тело Скотти. Лишь мельком взглянув на его окровавленное лицо, она схватила его за пояс и воротник и последним отчаянным усилием, от которого, как ей показалось, в спине, плечах и ногах порвались все жилы, подняла высоко в воздух, как раз в тот момент, когда с нею поравнялась ехавшая на прицепе лодка.

Мальчик на мгновение повис в воздухе – его руки и ноги вяло трепыхались в белом свете, – а потом исчез из виду, упал то ли внутрь лодки, то ли на палубу и, возможно, покатился, чтобы грохнуться на мостовую с другой стороны.

Отдачей от броска ее ударило спиной о бок «Шевроле», и она смогла совладать со своим телом лишь настолько, чтобы не упасть наземь, а вновь оказаться на водительском сиденье. Чуть ли не против воли ее правая рука снова включила зажигание.

Лодка неторопливо удалялась. Детского тельца на асфальте она не увидела.

Позади появились автомобильные фары, приближавшиеся со стороны Фримонт-стрит. Она с усилием втащила ноги в машину, захлопнула дверь, с громким визгом покрышек резко развернулась на первой скорости, нацелившись точно в приближавшиеся фары, и поспешно переключила мотор на вторую передачу.

Фары метнулись в сторону из поля зрения, она услышала за спиной резкий скрип тормозов и звук, будто хлопнули очень тяжелой дверью, но не стала оглядываться. На Фримонт она опять переключилась на низшую передачу, чтобы повернуть на юг, а там снова помчалась в сторону Боулдера, от которого ее отделяло двадцать пять миль.

Стиснув ладонью прохладный набалдашник рукояти коробки передач, она перешла сразу на четвертую скорость.

Теперь она ощущала себя умиротворенной, чуть ли не счастливой. Все было растрачено, и каждое оставшееся мгновение следовало считать добавкой, незаслуженной наградой. Она опустила стекло в окне и глубоко вдыхала прохладный воздух пустыни.

«Шевроле» промчался через перекресток с Лас-Вегас-бульвар, и теперь перед нею лежала пустыня… и совершенно недосягаемые горы, и плотина, и водохранилище.

Позади она увидела быстро приближавшиеся фары – несомненно, «Паккард».

Пролетая по шипящей под колесами автостраде посреди пустыни, она думала о том снежном Рождестве 1929 года в Нью-Йорке. «Мне двадцать один год, и тридцать – Джорджу, видному собой и блестящему выходцу из École Polytechnique[4] и Клуба Бурбаки[5], и он откуда-то знает о мировых финансах столько, что разбогател, когда началась Депрессия. И он хотел детей.

Разве я могла быть против?»

Перед ее мысленным взором мелькнуло развороченное кровавое месиво, оставленное патроном 410-го калибра всего несколько минут назад.

Стрелка спидометра уперлась в ограничитель ниже числа 120.

У правой обочины быстро приближался, увеличиваясь в размерах, какой-то неведомый шлакоблочный дом.

«Боже мой, Джордж, – подумала она, чуть повернув машину и упершись столбом света в стену, – как же мерзко ухитряемся мы поступать друг с другом».

Леон положил телефонную трубку и тяжело осел в королевском кресле. По его ляжкам текла кровь, штанины отяжелели от нее и противно липли к коже.

«Ладно, – монотонно повторял он одну и ту же мысль, – ладно, это плохо, это очень плохо, но еще не все потеряно…»

Последним он позвонил Абрамсу. Тот пообещал, что приедет через пять минут с парой людей, которые смогут перенести Леона в машину и отвезти в Больницу Южной Невады, находившуюся в пяти милях от Чарльстон-бульвара. Леон было подумал сначала позвонить насчет больницы, но, взглянув на свой пах, понял, что выбора у него нет, что его гениталии, несомненно, размозжены, а потому для него куда важнее вернуть Скотти, последнего зачатого им сына.

Еще не все потеряно.

Из живота внизу, похоже, вываливались горячие, мокрые и растерзанные внутренности, и теперь, положив телефонную трубку, он освободил обе руки и мог поддерживать самого себя, не давая развалиться.

«Нет, не все, – думал он. – Ты не умрешь от простой огнестрельной раны, твоя кровь имеется в Лейк-Мид, а ты находишься в Лас-Вегасе, и «Фламинго» как стоял, так и стоит под дождем на 91-м шоссе. Нет, потеряно не все».

Луна и Дурак. Он сморгнул стекавший в глаза пот, посмотрел на карты, разбросанные на полу перед книжным шкафом и около двери, и подумал о той карте, которая оказалась за пределами комнаты, воткнувшись – от этой мысли ему подурнело, – воткнувшись в глаз Скотти.

«Мое царствование еще не закончилось».

Он скрестил ноги; так, казалось, легче было терпеть боль.

Он запрокинул голову и втянул носом воздух, но в комнате не пахло розами. Он слабел, у него кружилась голова, но по крайней мере здесь не пахло розами.

В ту ночь, когда он убил Бена Сигела – лениво напомнила память, – всего в нескольких дюймах от его лица находился цветущий розовый куст. Ветки и побеги змеились по шпалере, как схема кровеносной системы, или разряда молнии, или речной дельты.

Леон почти десять лет подбирался к Бену Сигелу, перед тем как убить его.

Гангстерские лорды Восточного побережья, похоже, воспринимали свою власть, как никто другой в Соединенных Штатах. Джозеф Дото стал называться Джо Адонисом и выбивался из сил, чтобы сохранить внешнюю молодость, а Эбнер («Лонжи») Звиллман застрелил своего конкурента Лео Каплуса в тестикулы, а не в сердце, а в 1938 году Тони Корнеро запустил игорный корабль, не подходивший ближе трех миль к побережью Санта-Моники; Корнеро назвал свой корабль «Рекс», король по-латыни, а Сигелу принадлежали пятнадцать процентов. Через некоторое время по распоряжению генерального прокурора корабль взяли на абордаж, и все игровые автоматы, рулетки, столы для костей и блек-джека – со всеми номерами, к которым питало страстную привязанность множество азартных игроков, – побросали в море, сводящее к нулю все шансы.

Как-то вечером, за несколько недель до налета, Леон нанял одну из маленьких моторных лодок, водных такси, и отправился на корабль, где обошел все уголки, которые разрешалось посещать простой публике; с одного из обзорных пунктов он увидел стоявшего на корме мужчину, который держал над темной водой длинное удилище. Леон тогда спросил оказавшегося поблизости стюарда, кто этот одинокий ночной рыболов, и тот объяснил, что это один из владельцев, мистер Бенджамин Сигел.

Пятка Леона скользнула вперед по пропитанному кровью ковру, и первая боль пронзила его кишки, как натянутая проволока; он скрипнул зубами и застонал.

Чем дольше Абрамс будет добираться сюда, тем ужаснее будет тряская поездка в больницу. Где тебя черти носят, Абрамс?

Когда боль немного утихла, у него мелькнула мысль о карте, которой не было в комнате. Но он заставил себя переключиться на мысли о своей былой победе, о том, как он завладел западным троном.

Леон переехал из Нью-Йорка на запад, в Лос-Анджелес, в 1938 году, взяв с собою тридцатилетнюю жену и восьмилетнего сына Ричарда, и вскоре узнал, что Сигел опередил его в этом переселении. После взволновавшего его посещения «Рекса» Леон вступил в загородный клуб «Хиллкрест» в Беверли-Хиллз, и там-то, наконец, познакомился с этим человеком.

И хотя Сигелу был всего тридцать один год, он поистине был окружен ореолом могущества. Как и Джо Адонис, он старался держать себя в форме и выглядеть молодым, как подобает королю, но Сигел, похоже, знал, что Королю недостаточно проливать кровь, иметь мужественный облик и важничать.

Они встретились в баре, и человек, познакомивший их, обратил внимание на то, что во всем зале только эти двое пили одну лишь газированную воду.

Это замечание, видимо, заставило Сигела обратить внимание на Леона.

– Это правда, Джордж? – спросил он, прикрыв глаза, что, по-видимому, должно было приравниваться к улыбке. Его каштановые волосы были набриолинены и зачесаны назад, открывая высокий лоб.

– Пожалуй, что да, – ответил Леон.

– Джордж, вам случается играть в карты? – Из-за бруклинского акцента Сигела слово «карты» звучало почти как «коты».

– Конечно, – ответил Леон, опустив голову к стакану, чтобы его не выдала участившаяся пульсация артерии на шее. – Может быть, когда-нибудь перекинемся в покер?

Сигел несколько секунд рассматривал его.

– Нет, очень сомневаюсь, – сказал он после паузы. – Меня только раздражает, когда валеты уравнивают ставки с моими королями.

– Возможно, короли окажутся у меня.

Сигел рассмеялся.