– Естественно. Вышла замуж. Работает. Она кассир в кругляшке, в PKO[3] на Аллеях Йерозолимских. Маженка Квашьневская, по мужу Павлицкая.

Капитан погладил кота, но посвистеть канарейке побоялся, чтобы не привлечь к ней его внимание.

– Алоизы так сыт, что канарейка его не интересует, – дала последнюю информацию Ольга Климонтович.

Глава VII

Он лежал на кровати в туристской гостинице и смотрел на бревенчатый потолок. Под окном шумела горная река. Вот уже несколько дней в нем боролись два противоположных чувства: надежда и отчаяние. Кроме ключа к загадочному поведению Часовщика в момент смерти он также искал новую цель в жизни. Он еще надеялся, что, поскольку с тем покончено, ему удастся хоть что-то воскресить из молодости. Но его все время преследовало такое ощущение, что он уже никогда ничего не сможет сделать так хорошо, как ему бы хотелось, потому что за ним ползет отвратительная тень смирения.

«Это не имеет смысла, – думал он. – Поднимусь один раз на Каспровый Верх, если не будет тумана, и вернусь в бюро. К Ирэне. Я сказал Михалу, что никогда на ней не женюсь. А почему бы и нет? Единственный по-настоящему разумный шаг. Кроме того, у меня не так уж много лет впереди. Куда рыпаться? Ирэне тоже немало, она умеет ценить покой. Черт побери, разве я его когда-нибудь искал?»

Он встал и прошелся по комнате, посмотрел в окно. После ранних в этом году снегопадов вода весело прыгала по камням. Дело шло к зиме. Ели в долине стояли в белых шапках, как на рождество.

Он снял с колышка куртку, ловким движением застегнул «молнию». В носу пересохло, словно перед похолоданием. Пошел редкий снег. Он любил ходить в горы, это давало хорошую нагрузку ногам, и он начинал ощущать, что живет, что-то преодолевает…

В первые послевоенные годы он регулярно наведывался в Бюро учета населения больших городов – без результата. Дома у него собралась целая картотека фамилий и адресов, всевозможных сведений. Делая ставку на систематичность поисков, он и не предполагал, что наткнется на Часовщика таким образом.

Если бы не повышенный интерес к любым упоминаниям о часах и часовщиках, разговор с молодым человеком, инженером, приехавшим на преддипломную практику, прошел бы мимо его сознания. В одну из суббот инженер собирался в Варшаву, на Брудно, к часовщику. Скорее по привычке, чем сознательно, он спросил инженера, почему он тащится с часами в Варшаву. То, что он услышал, чуть не свалило его с ног. Это была фамилия человека, которого он безрезультатно искал четверть столетия. Больше он ни о чем его не спрашивал. Боялся себя выдать. Он родился на правом берегу Вислы и Прагу знал как свои пять пальцев. Все зависело только от него. Осторожность и рассудительность взяли верх. Расспросы, даже ничего не значащие, всегда если не сразу, то когда-то наводят людей на размышления.

Во время двух служебных командировок в Варшаву он установил точный адрес Кропивницкого. Это было несложно. На улице Св. Винценты ходить в районный народный Совет не надо. Достаточно спросить стоящих у подъездов подростков, где находится такая-то мастерская. В Брудно люди все еще знают друг друга.

Ситуация окончательно прояснилась, когда молодого инженера потянуло на медные рудники. Туда он уехал летом 1971 года, а 1 ноября, Задушки,[4] показалось ему символической и вполне подходящей датой…

Он взбирался на гору и думал о том, как трудно дался ему последний год. Наконец-то Часовщик попал в поле его зрения. Он взял было его на мушку, но понял, что должен подождать, пока один ничего не значащий вопрос, заданный инженеру, не выветрится у того из памяти.

«Каким осторожным я был, пока не покончил с этим мерзавцем. А теперь дрожу как осина, потому что мне захотелось жить, жить, а Часовщик не хотел отправляться к праотцам так, как я себе представлял это 28 лет тому назад. Мне бы сидеть сейчас на работе. А вечером сходить с Ирэной в кино. В конце концов я накликаю на себя беду».

Но в общем-то он не испугался: просто не верил, что кто-то мог его найти. Этот кто-то должен уметь играть в шахматы, логические игры, решать математические задачи, а не служить в милиции!

Он был в семье единственным сыном. Родители его давно умерли. Близких родственников не было, а дальние никогда его не видели, как, впрочем, и он их. Отец приехал в Варшаву до войны из полесской деревни. На собственный страх и риск, потому что был неплохим бондарем. Женился на девушке, продавщице продовольственного магазина. Он сделал хороший выбор, а о девушке говорили, что она могла бы метить и выше, не будь ее нареченный так чертовски красив. Мать до последних дней не бросала торговлю, благодаря чему смогла послать сына в гимназию. Они с отцом решили не иметь больше детей, потому что хорошее образование могли дать только одному ребенку.

«Война все перечеркнула, – думал он, продолжая взбираться на гору. – Но уже был аттестат зрелости. Если бы не мать, школу я бы не закончил. Это мой единственный, впрочем, с каждым годом все более слабый козырь. Плюс практика. Провал отца после облавы на Зомковской убил мать. Если бы она была жива… Если бы она была жива, я не смог бы стать Ежи Коваликом. Все пошло бы по другому пути. Забавно. Даже если бы я теперь захотел, я не смог бы вернуться к своему настоящему имени. Только Баська знает Франэка, но она одна никогда не знала ни одной моей фамилии. Интересно, даже не спрашивала об этом. Если бы кто-нибудь неожиданно и крикнул за спиной: „Казэк Олендэрчик!“ – я обернулся бы? Нет. С Ежи Коваликом я чувствую себя хорошо, настолько, что, даже если б мог, не вернулся уже к Казэку Олендэрчику. Олендэрчика просто нет, так же как нет Франэка. Если уж на то пошло, то после смерти Часовщика я для всех только Ежи Ковалик. Баська? – предостерег его внутренний голос. – Да. Я мог тогда не выйти из пущи. Но она никогда никому ничего не скажет. Впрочем, что она может сказать? Что во время войны знала парня по имени Франэк? А что дальше? Кроме этого, она обо мне ничего не знает. Когда я случайно встретил ее возле машины в пуще, она боялась его громко произнести. Она не выдаст меня даже под пытками…»

На улице моросило. Снег перешел в дождь, как в ноябре. Укладывая вещи в чемодан, он дал самому себе слово покончить с привидениями. Конец всегда является магическим продолжением начала, и изменить уже ничего нельзя. Он был абсолютно убежден, что должен узнать последнее: почему Часовщик не боялся ночных гостей, не испугался призрака из прошлого, не хотел бороться за свою жизнь. Мерзавец и трус валяется в ногах, молит о пощаде, заклинает.

«Йолька, да, – сказал он себе строго и решительно. – Пойдешь к черту на рога. Тебе недостаточно предостережений? Достаточно. Но для очистки совести надо серьезно поговорить с девушкой. Да так, чтобы это был последний разговор. Я не вычистил пистолет, – вспомнил он. – Глупости. Вычищу».

Он затянул сильнее, чем это надо было, ремешки на чемодане. Его уже ничего не соединяло с миром честных людей.

«Прозрение – операция болезненная, но сделать ее надо. Не открутишься. И… пропади оно все пропадом».

Глава VIII

Капитан Корда стоял в очереди к окошку номер три, смотрел на Маженку Квашьневскую, по мужу Павлицкую, дочку Бородатого. Этой молодой и красивой женщине, сидевшей за кассовым столом, наверняка больше бы понравился Габлер. Но в делах минувших лет, военных, капитан разбирался лучше. Для Габлера и других ребят все это было легендой. Корда задумался и незаметно для себя оказался перед кассой, а это в его планы не входило. Он вышел из очереди и направился в дирекцию. Через четверть часа туда пришла пани Павлицкая.

– Простите, я должна была сдать кассу. При передаче смены всегда…

– Капитан Корда из главной команды гражданской милиции, – представился он, протягивая удостоверение. – Разумеется, вы и не могли прийти сразу же, – успокоил он ее. – Мне хотелось бы задать вам несколько вопросов. Вы согласны?

Она смутилась.

– Я не знаю, что вас интересует, но у меня нет никаких оснований не соглашаться.

– Тогда присядьте, пожалуйста, – сказал он отеческим тоном. Девушка годилась ему в дочери. – Меня интересует ваш отец, – сказал он прямо, считая, что она уже поймана.

– Бородатый, – усмехнулась девушка, но он заметил, что она выпрямилась и сразу же приняла официальный тон: – Это еще кого-то может интересовать? Сегодня? В 1971 году?

– Ого! – ловко перебил он ее. – Вы, кажется, хотите прочитать мне лекцию по международному положению.

– Что вы. Разве я смею… Моего отца уже нет в живых.

– Знаю. Но от того, что вы мне расскажете, возможно, зависит жизнь другого человека, – сочинял он, хотя только наполовину, сам не зная, что еще кроется в деле часовщика.

– Эти люди невыносимы для нормального человека! – прокричала она.

– Кто? – удивился капитан ее неожиданному взрыву.

– Ну эти, из лесов. Прошло уже столько лет, а они все еще тянут свое, – продолжала она возбужденно. – Варятся в этом, только об этом и говорят, встретившись, устраивают попойки в забегаловках. Я все знаю. Иногда они кончались трагически.

Капитан смотрел на нее с удивлением. Милая, ласковая куколка и, несмотря на это, трезвая и жадная к жизни. О это послевоенное поколение, странное поколение, притворяющееся, что ничего не видит, не понимает, а на самом деле понимающее все. Не впервые оно преподносит ему какой-нибудь сюрприз.

– Да, конечно, – согласился он с ней, – в известной мере вы правы.

Девушка стала похожа на надувной шарик, из которого вышел воздух. Внутреннее напряжение исчезло, и она смотрела на капитана уже почти доброжелательно.

– Ведь вы же тоже из тех… почему вы считаете, что я права?

– А как вы угадали, что я из тех?

– Это видно, – бросила она небрежно. – Разве я их не знала? Родного отца…

– И поэтому я не могу с вами согласиться?

– Конечно. Это так понятно.

«Не совсем, – подумал капитан про себя. – Все зависит от того, как варит котелок. Но упаси боже показать ей это».

– Ну ладно, продолжайте, если уж начали, – напомнила она.

– Хорошо, – сказал он сухо, не желая уступать ей инициативу в диалоге поколений. – Вы что-нибудь знаете о сражении в парке Донэров?

– Еще бы! Я об этом слышу двадцать лет. По крайней мере. Я постоянно должна была успокаивать своего отца, стирать несуществующие пятна с его совести.

Разговор становился более интересным. Сам по себе, даже безотносительно к вопросу, который был для капитана главным.

– И все из-за простуды, – бросила она погодя, словно это было всем известно.

Если бы не обстоятельства следствия, капитан рассмеялся бы, но он не знал, как к этому отнестись, поэтому решил, что лучше всего промолчать.

– Простудился. Понимаете? Не мог их повести, своих парней. Кашлял громко, как пушка, а к имению надо было подойти тихо. Он пустил их одних и этого не мог себе простить до самой смерти. Как будто его присутствие могло чему-нибудь помешать.

– А по вашему мнению, он не смог бы помешать?

– Потому что это была засада. Ясное дело. Только бы лежал в рядочке на том кладбище, вместе с ними, не в Варшаве. А у меня не было бы отца.

«Может, иногда лучше умереть раньше. Может, трудно жить со своей печалью, – подумал капитан. – Кто может судить об этом?»

– Он был офицером, – добавила она, – довоенным. И имел свои принципы. Он считал, что погубил парней, потому что заболел гриппом и мать сразу же уложила его в постель. Мать рассказывала, что у него была температура сорок и что в тот вечер он едва держался на ногах. Таким был мой отец.

«А все-таки ты не хочешь признаться, что им гордишься, – отметил капитан, внимательно всматриваясь в девушку. – Все время маскируешься, играешь в прятки».

– Учтите, это очень важно, – он перегнулся к ней через стол. – Откуда всем известно, что это была засада?

– Так говорил отец, – сказала она без всякого колебания.

– Какие у него были доказательства?

– Ему не нужны были доказательства. Тогда это было однозначно, во время войны. Разве нет?

«К сожалению, нет, – капитан Корда вздохнул. – И между прочим, от этого произошло много несчастных случаев».

– Кому отец тогда передал командование? – спросил он.

– Сверку. И об этом Сверке я много слышала. Если бы он остался в живых, наверно, был бы гением. Отец считал, что убил будущего Пруса или Сенкевича. Сверк писал. Наверно, какие-нибудь партизанские рассказы, стишки. Впрочем, все равно жалко этого Сверка. Что правда, то правда. Может, действительно талант. Кажется, он был идеалистом, и ребята его уважали. Все.

– Сколько ребят тогда пошли в имение?

– Семнадцать, и ни один не вышел живым.

– Это точно?

– Есть могилы. Запись в приходе. Можете проверить. А если точнее, в ту ночь погибло восемнадцать людей из нашей округи.

– Где лежит восемнадцатый?

– Нигде. Исчез.

– Он был в отряде отца?

– Нет. Это был парень с фольварка.

– Как его звали? – Теперь капитан спрашивал быстро, беседа кончилась, и девушка это заметила.

– Отец никогда не называл его ни по фамилии, ни по имени. Только сын Вавжона. Кажется, мать этого парня пришла на похороны, убежденная, что сын попал в перестрелку, но между убитыми его не было.

– Он так и не вернулся? После войны?

– Я этого не знаю. Может быть, еще остался в живых кто-нибудь из старожилов фольварка. Там вы скорее что-нибудь узнаете.

– Виделся ли отец с кем-нибудь из своих товарищей по оружию после войны? В последние годы?

– С кем же он мог видеться, если всех уничтожили? – ни с того ни с сего рассердилась девушка. – Но он был збовидовцем[5] и ездил на разные юбилейные торжества. Возвращался всегда разбитый. Несколько дней «жил там», как говорила мама. Но это проходило.

– Бородатый командовал аковским отрядом? К какой группировке он принадлежал? – спросил Корда для уточнения.

Девушка скептически улыбнулась.

– А в самом деле… – задумалась она. – У отца вообще были какие-то трудности. Он всегда говорил, что еще во время войны чувствовал, чем все это пахнет. Мне кажется, он постоянно уклонялся от политических деклараций. Хотя ему сверху и угрожали, ведь он был офицером. Я знаю, что тогда он распускал парней по домам и переставал беспокоить немецкие посты. Говорить об этом он не любил. Только об этом. Знаю, что ему охотно помогали беховцы[6] и алёвцы,[7] и сразу же после окончания войны его выдвинули в бургомистры нашего местечка, хоть он и отказывался. Он занимал эту должность четыре года, потом на это место пришел пэпэровец.[8] В партии отец никогда не состоял, но люди его уважали. И из-за своих партизанских дел никогда неприятностей не имел. Аковцы его не любили и в Збовиде всегда его сторонились. Вообще мой отец был несчастным человеком. Вернее, противоречивым, он не сумел найти свое место в жизни. Некоторые считают, что он был чудаком, но я так не считаю. Так говорили только те, кто не мог ему простить, что в 1944 году он согласился стать бургомистром. Во время войны был связан с АК, а потом стал помогать новой власти. Это подорвало к нему доверие и у тех и у этих. Он ожесточился, но с нами, со мной и с мамой, был всегда добрым.

«Хм. След опять обрывается, – с досадой подумал капитан. – Человека, который мог бы убить часовщика из мести, все еще пет. Где его искать? Никого из партизан в живых не осталось. Это единодушно подтверждают все люди, с которыми я разговаривал. Исходя из твоей версии, количество жертв увеличивается еще на одну. Одну? А что с ним?»

– Разве парень из фольварка был в отряде твоего отца?

– Наверное, нет. Отец никогда не винил себя в его смерти. То есть, – поправилась она, – не считал, что он в ответе и за него.

– Во время войны много людей погибло при невыясненных обстоятельствах, – заметил капитан Корда. – А что отец думал об этом странном совпадении, об исчезновении парня именно во время боя?

– Я никогда ничего об этом от него не слышала. Нет, – сказала она убежденно. – Тот парень не интересовал его так, как те, из которых он сделал солдат. Кажется, он даже не знал ни его имени, ни фамилии. Кажется, он узнал об исчезновении парня на похоронах. Вавжонова напилась. Об этом он вспоминал. Вот тогда-то он, наверно, первый и единственный раз видел Вавжонову. Он запомнил этот эпизод на похоронах, потому что мать парня из фольварка прервала церемонию. Она упорно твердила, что ее сын там, среди убитых. Страшно кричала. Для нее даже открывали гробы. Какой ужас! Зачем вы во всем этом копаетесь?

«Затем, что оттуда все еще выползают тени и распространяется трупный смрад, – ответил капитан самому себе. – Затем. У живых нет иных причин для раскапывания могил. Никто этого не делает для того, чтобы проверить свою память. Она и так достаточно крепкая».

– И перед смертью отец тоже ничего не сказал? – задал он последний вопрос.

– Нет. Ах да. Конечно. Сказал, что наконец встретится с ребятами и узнает, как все было на самом деле.

В Команде он попросил к себе Габлера.

– Проверь, остался ли в госхозе кто-нибудь из семьи Вавжона. Если пет, то надо искать кого-нибудь, кто знал бы, возвращался ли после войны сын Вавжона. Подожди! Вавжон – это ведь только имя, фамилии-то у меня нет. Фамилия этого Вавжона нам тоже потребуется. Ну а как вообще? Есть что-нибудь новое из Брудна? – спросил он без всякой надежды.

– Нет. И не будет. Старик был совершенно одиноким. Убийца не оставил никаких следов. Его никто не видел. Это произошло как раз на Задушки. Уставшие люди сидели дома, рано легли спать. Момент он выбрал неплохой.

– Это удивительно, что Кропивницкий не поддерживал никаких отношений с Донэрами. Ты послал запрос в Вену, проживает ли там семья Дэмбовских?

– Фамилия Донэров очень известная, – заметил Габлер, – Кропивницкий отказался от всех возможных благ, связанных с таким родством. А ведь он им во время войны сторожил имение.

– До поры до времени, – заметил капитан задумчиво. – До той чертовой перестрелки в парке. Что там произошло накануне? Ведь именно это привело к тому, что он ушел из жизни. После войны кочевал по всей Польше. Наконец осел в Брудно и стал чинить часы. Ему уже не хотелось даже переписываться с Донэрами.

– И еще меньше поехать в Вену, – рассмеялся Габлер.

– Факт. Кое-кто для того, чтобы туда поехать, готов признать своим родственником карманного вора, а старик не хочет барона. Почему? Этого он теперь нам не скажет.

– Может быть, доберемся до Дэмбовского и тот расколется? Капитан отрицательно замотал головой.

– Нет. Не надейся. Люди оттуда не раскалываются. У них нет никаких причин, чтобы это делать, а наоборот, все, чтобы этого не делать. Поэтому, между прочим, он и покинул страну. Нет, братец, было бы хорошо, если бы ты разыскал Дэмбовского. Нам нужна девочка. Сейчас только она может нам помочь, если, конечно, что-то знает и помнит. Кстати, какие сведения поступают из детских домов?

– В данный момент никаких. Послевоенных картотек нет, документы пропали при переездах и реорганизациях детских учреждений.

– Не забудь о монастырских приютах! Слышишь?