– Что здесь было? – спросил он без особого интереса. Просто так, чтобы установить с девушкой контакт, расположить ее к себе. – А что, в этом медальоне была какая-то картина? Скульптура? Фамильные драгоценности?

– На верхушке башни? – обрадовалась девушка вопросу. Видимо, она любила эти руины, громко называемые библиотекой. – Там были часы. Но они не ходили. Никогда. Однажды ночью их не стало.

– Часов? Кто-нибудь заявлял о краже? – спросил он быстро.

– Что вы! Куда? Зачем? – протянула она пренебрежительно. – Часы на башне окончательно погибли бы, как и все остальное. Вы же видите. А так, может быть, кому-нибудь служат и. сохранятся.

Они шли вниз к местечку так же спокойно и неторопливо, как шла здешняя жизнь. Девушка подвела его к одному из домов на главной улице.

– Мама! – крикнула она с порога. – Здесь к тебе один мужчина. Из Варшавы. Он хочет с тобой поговорить. Я должна вернуться в библиотеку. Да, он из милиции.

Капитан увидел испуганное лицо полной старой женщины.

– Ну чего ты боишься? – успокоила ее дочь. – Со старыми людьми всегда так, – повернулась она в сторону капитана и сразу же добавила: – Этот пан разыскивает людей, давно умерших людей.

– Со старыми, со старыми. А с вами как? Биг-биты, парни, хаты и тряпки. И еще эти… транзисторы, или как они там называются. Если ищете мертвых, то не найдете, но вы садитесь, садитесь.

Эта небольшая стычка освободила пожилую женщину от страха перед представителем власти.

– Что вы хотите? – спросила она прямо, и это было значительно лучше, чем подозрительность.

– Я ищу Аполонию Файгель. А точнее, какой-нибудь оставленный ею след.

– Я не знаю никакой Аполонии Файгель, – пробурчала женщина. – Кто водился с ев… постойте… Файгель, вы говорите? У Фай-гелей была библиотека, здесь, у нас, она работала вот как сейчас моя дочь. Но тогда моя дочь, если б ей было столько, сколько сейчас, могла пойти только ученицей к портнихе или к парикмахеру мыть клиентам голову. И занималась бы этим до тех пор, пока кто-нибудь ей не встретился… и, в свою очередь, не загнал бы ее на кухню и к детям. Да, пан, библиотеки она и в глаза бы не видела. Я помню Файгель, конечно, помню. Но та библиотека была частная. Я помню Файгель, потому что она очень кичилась этими, ну… книжками. Вы понимаете. Тогда было другое время. Она не торговала чем попало, как все евреи в нашем местечке. Она делала то, что сейчас моя дочь, только она имела от этого намного больше денег. Она торговала по-иному.

Капитан знал, что пожилая женщина долго не выберется из проблемы торговли культурой, пуговицами, машинами, землей и фабриками, а скорее сходства или различия в получении доходов от многих диаметрально противоположных благ этого мира.

«Кто украл часы? – думал он. – Сомневаюсь, что я это когда-нибудь узнаю. И зачем мне это знать? Что бы было, если бы я разыскивал всех похитителей всех часов? Ерунда. Хотя, быть может, и не абсолютная. Эти часы были в этом местечке. Но что я знаю об этом местечке? Ничего. Пока ничего. А если бы даже знал все, то эти сведения мне бы не пригодились».

– Но Файгель убили, как убили всех наших евреев, – продолжала женщина, поскольку в маленьком местечке, раз начав, могут говорить сколько угодно. – Ей ничуть не помогло, что она была чужая для своих… чужая даже для нас. Да. Всех зверски убили… и ее… пусть их бог за это покарает… и за моего мужа.

– А что стало с библиотекой? – спросил капитан, уже ни на что не надеясь.

– То же, что и со всем имуществом евреев. Вывезли. Забрали. Мебель, драгоценности, меха, одежду, картины. Взяли и книги… Потом тот домик, в котором у Файгелей внизу была библиотека, а наверху, на втором этаже, квартира, разрушили советские танки. В сорок четвертом году, когда шло наступление. Ох, что у нас здесь делалось! Немцы и русские попеременно, три дня и три ночи. Как сейчас помню, я стояла у стены на расстреле. – Она сделала паузу и посмотрела на капитана, наблюдая за произведенным этой биографической подробностью эффектом. – Нет! Вы только подумайте! – крикнула она. – А вот стояла. Я, старая толстая баба, которая ни о чем другом понятия не имела, кроме как о мытье посуды и стирке пеленок. В меня хотели выстрелить, как будто бы я какой-нибудь важный человек. И вы бы меня уже не увидели, мы бы с вами сейчас не разговаривали. Эсэсовец уже прицелился в меня, а мы стояли в ряд, нас было шестеро из одного дома. Не из этого. Нет. Я тогда жила на окраине. Возле шоссе. И поэтому наш дом переходил из рук в руки, а мы пережили ад.

Капитан даже не пробовал прервать поток слов, который хлынул так внезапно и в неожиданном направлении. Он всегда давал людям выговориться. А кроме того, речь является ключом к человеческому характеру. Он поудобнее сел на стуле, искренне заинтересовавшись историей жителей этого местечка.

– И знаете, что странно? – продолжала женщина, размышляя над феноменом человеческих реакций перед лицом смерти, которые не всегда совпадали с тем, как эти люди его себе представляли. – Я не молилась, только мысленно прощалась с ребенком, с моей дочкой. Она была в подвале. Лежала на матрацах. Ей было… два года. Только с ней я прощалась у стены нашего дома, и в это время во двор ворвались русские. Один из них выстрелил в эсэсовца, который целился в нас. Если бы он на долю секунды задержался, то нам был бы конец. Русский очередью свалил эсэсовца, но одна пуля попала в мальчика, который стоял рядом со мной. Да, он отдал свою жизнь за нас пятерых. А русский плакал целую ночь. Вы представляете? Пожары. Все местечко горит, на шоссе огромная гора разбитого железа, и атака, пулеметы, пушки и эти их «катюши». Всюду трупы немцев и русских. А в нашем дворе – два. Эсэсовец и польский мальчик, а над ним всю ночь проплакавший русский. И он не хотел идти дальше в атаку. Не хотел. И вы знаете, его за это не расстреляли, – продолжала она удивляться тому, чему она когда-то была свидетелем и что до сих пор ей не было окончательно понятно. – Наш спаситель взял лопату и вырыл для мальчика могилу. Пил из манерки самогон и рыл могилу, убил хорошего человека. Никому не дал к нему прикоснуться, сам положил его в вырытую яму, – сообщила женщина, и удивление не сходило с ее лица. – Я удивляюсь, как мы в ту ночь все не сошли с ума, до сих пор не перестаю удивляться, чего я только в жизни не видела… И все это стоит у меня перед глазами… всегда…

Капитан всматривался в женщину и думал, что терпение, которое он выработал в себе за многие годы службы, и теперь позволило ему сделать свои выводы. В этой невидной толстой старухе, наверняка хорошо готовящей бигос, голонку и борщ, крылась огромная сила.

– Вы знаете, русские удивительный народ, – добавила женщина уже конфиденциально, – они понимают страдания чужой души. И умеют уважать ее даже на войне. В какой-нибудь другой армии за подобное – пуля в лоб. Разве не так? Во время наступления, в такой мясорубке. Жизнь тысяч мирных жителей зависела от этого наступления. Если бы немцы вошли в местечко в четвертый раз, они уничтожили бы нас всех до единого. За то, что мы скрывали русских солдат, которые не успели отступить, хотя наши жизни не стоили и ломаного гроша. Мы помогали, чем могли. Видите ли, очень скоро пришли за тем солдатом, который спас нам жизнь, и мы уже хотели его тоже прятать от своих, потому что боялись, что его будут судить. А они только покачали головами над могилой нашего парнишки, взяли своего, похлопали его по плечу, и все. Потом он ходил по местечку. Они у нас стояли несколько дней. Он всегда, завидя меня, останавливался и говорил по-своему, по-русски. А я к нему по-польски. Он свое, а я свое, – женщина рассмеялась. – Из-за этого мы не очень хорошо понимали друг друга. Хотя нет – понимали. Столько, сколько нам было нужно.

«След Файгелей обрывается, – подумал капитан Корда. – Этим путем я никуда не приду, но это легко можно было предвидеть. Книга могла бы помочь распутать клубок, если бы я знал, кто ее отсюда вывез. Когда-то в одиннадцать часов что-то случилось. Где? Может быть, здесь, а может быть, где-то в другом месте. Мир огромен. Польша велика. Я должен отцепиться от этого местечка, но не могу, потому что у меня нет никакого другого следа, кроме какой-то печати из „библиотеки ангелов“.

– А вы не помните, кто жил в имении во время войны? Или сразу после ее окончания?

Женщина удивилась перемене интересов своего гостя до такой степени, что некоторое время не могла собраться с мыслями.

– В имении? Никто не жил. Там уже давно никто не жил, потому что война застала наследников в Вене, и они не вернулись.

– Немцы имение занимали?

– Нет. Не занимали, потому что наследник был австрийцем или находился с австрийцами в родстве. Его называли бароном, а баронов у нас не было. У нас были графы и князья. У барона Донэра ничего польского не было, кроме жены. Жена его была полькой.

– Значит, имение всю войну оставалось бесхозным? – удивился капитан. – А инвентарь? Земля?

Женщина пожала плечами и снисходительно посмотрела на непонятливого гостя.

– Все шло. Наши работали в фольварке, как и до войны. Хозяева из Вены написали одному там в Варшаву. Кажется, он был дальним родственником баронессы. Этот человек приехал сюда и всю войну смотрел за имением. Господи помилуй, как же он за ним смотрел! Ничего не понимал в сельском хозяйстве. Только что присутствовал. У него были администратор и эконом. Оба сколотили себе состояния.

– Не помните ли вы фамилии этих людей? Может быть, вы знаете, где они сейчас? – спросил капитан из привычки накапливать информацию.

– Нет. Я жила в другой стороне. Далеко. Не рядом с усадьбой, как сейчас. Но сейчас и имения нет. Ничего нет, – вздохнула она. – В конце войны мне было очень трудно, я осталась одна, надо было кормить ребенка. Ездила торговать в Варшаву. Брала товар в окрестных селах. Я подружилась с крестьянами. Имение – это был довоенный мир. Иногда краем уха что-нибудь услышишь. Пока хозяевами были Донэры, люди интересовались их жизнью, но после войны… усадьба уже никого не интересовала.

– А что стало с родственником баронессы? После аграрной реформы?

– Его еще при немцах арестовали, хотя, кажется, он потом из тюрьмы вышел. Никто не знает, чем это кончилось на самом деле. У нас тут было много партизан. Крови лилось! В усадьбе тоже кое-кого арестовали.

– Как его фамилия, этого родственника Донэров? Женщина с интересом посмотрела на капитана, словно только сейчас поняв цель и характер длинного разговора.

– Вы гоняетесь за ветром, – ответила она наконец. – Почему вы не приехали сюда двадцать лет тому назад? Или по крайней мере пятнадцать. Файгель, теперь этот! Люди давно разлетелись по свету. Почему вы решили искать их сейчас?

Женщина что-то прикидывала в уме. Капитан терпеливо ждал, не слишком интересуясь судьбой обитателей усадьбы.

– В послевоенные годы здесь жила учительница, – сказала женщина. – Во время оккупации она часто ходила в имение. Не знаю, жива ли она. Ей было бы теперь лет семьдесят. Наверно, она что-то знает о родственниках баронессы. В пятьдесят четвертом году эта женщина уехала на западные земли.

– Как ее звали? – задал Корда еще раз свой сакраментальный вопрос.

– Сейчас… сейчас… Ольга… Ольга Климентович или Климонтович. У нее училась моя дочка в первом классе, а может, даже и дальше. Я ходила на родительские собрания и поэтому помню ее фамилию.

«Конечно, может, я и пойду за Ольгой, – лениво подумал капитан, – но все-таки надо узнать у девушки, куда делись часы. Да. Это не помешает. Даже если бы местечко не имело ничего общего с делом часовщика из Брудно. Книгу мог принести ему любой клиент».

Что-то тянуло его назад, в городскую библиотеку. При звуке открывающейся двери библиотекарша подняла голову: узнав капитана, она улыбнулась. В этой улыбке была, он не ошибался, скрытая симпатия. Девушка тоже нравилась ему. За это время вид комнаты со стеллажами разительно преобразился. Топилась печь, но главное, в комнате появились люди. Библиотека без людей вызывает уныние. Поминутно входили молодые парни, демонстративно волоча ноги, как этого требовал молодежный фасон.

– Я сейчас освобожусь, – сказала девушка, – волна пройдет, и снова будет пусто.

Капитан сел в читальном зале и стал терпеливо ждать.

– Ну как? Вы что-нибудь узнали от мамы? – послышался голос сверху. Он не заметил, когда она подошла.

– Да. Спасибо, много.

– Не может быть! Вы нашли Файгель?

– Мертвые не дают новые адреса. А когда исчезли часы с башни, вы тоже были маленькой? – пошутил он.

– Ну что вы, – обиделась она. – Часы пропали два года назад. Из-под самого носа утащили. Хотя дом и рушится, но были часы на башне. Частица прежнего великолепия. А теперь это настоящие руины. Я очень расстроилась, когда пропали эти часы, хотя библиотеке никакой пользы они не приносили.

– Испортились, – буркнул Корда. – Ну ладно, испортились, – автоматически повторил он.

– Они никогда не ходили. Я вам уже говорила! – напомнила она поспешно.

– Никогда, – повторил капитан, понимая, что совершенно безосновательно цепляется за какие-то часы. – Вы пробовали их ремонтировать? – спросил он, все более недовольный собой. Капитан вел себя, как жонглер, который хочет одурачить публику, неизвестно что у нее выцыганить, а вместе с тем пробовал убедить себя в том, что этого не делает.

– Кто может влезть на башню? – сказала девушка. – У нас нет такого часовщика. Наручные еще починят, но не такие. Старый владелец, кажется, привез их из Вены.

– А молодежь? – поинтересовался он, как всегда, не тем, что хотел узнать.

– Молодежь? – задумалась она. – Э-э, нет. У нас нет молодых, которые бы взялись за такой ремонт. Возня! Именно поэтому в течение многих лет я видела одно и то же время: одиннадцать. И каждый раз мне было не по себе. Вы знаете, как раздражают человека стоящие часы. Можно обойтись без дверной ручки, смириться с шатающимся столиком, с незакрывающимся окном, со многим другим, но часы должны идти.

– Одиннадцать ноль-ноль? – переспросил капитан. – Вы в этом уверены?

– Уверена! Ноль-ноль! А вы знаете, – вдруг оживилась она. – Я никогда не задумывалась, почему они остановились именно на одиннадцати. Когда? Может быть, во время войны? Или во время аграрной реформы? Нет?

Его забавляла та легкость, с которой люди поддаются влиянию самых обычных событий, как только разыграется их воображение. В этом имеется скрытое желание, чтобы произошло что-нибудь необычное, чтобы жизнь и мир хотя бы на короткое время утратили обыденность. Он улыбнулся.

– Любой механизм, за которым не следят, в один прекрасный момент останавливается, – сказал капитан прямо.

– Вы правы, – согласилась девушка, помешкав. Как быстро отказалась она от тайны! Она принадлежала к новому поколению рационалистов. – А какая разница, если бы они остановились на семь или пятнадцать минут позднее. Ходили точно и остановились точно. – Девушка рассмеялась.

– А, ну да что там, пускай кому-нибудь служат. Капитан встал.

– Спасибо за информацию, – сказал он безразлично-вежливым тоном. Ему сразу стало жаль ее, она сникла. Он заметил это и понял, что причинил ей боль, но уже давно смирился с тем, что не может позволить себе размякнуть, кто бы и как бы сильно ему ни нравился. Поэтому быстро добавил: – Вы очень много делаете в библиотеке. Даже сами не понимаете, сколько.

С ее лица исчезла натянутость, она пристально посмотрела на него.

– Да что я такое делаю, – сказала она с прежней интонацией. – Каждый что-то делает. Как умеет.

Влажный ноябрьский воздух окутал его, хотя было совсем не холодно. Он шел по темной аллее, разбрасывая ногами мокрые листья. Только оказавшись на улице, он спокойно констатировал, что ничего не узнал и, может быть, ничего больше не узнает. Он никогда не выйдет за круг, очерченный стрелками часов. Но даже это не могло заглушить, пригасить чувство удовлетворения. С того момента как капитан вошел в деревянный дом на Брудно, он был уверен, что часы приведут его к цели, хотя у Фемиды и завязаны глаза. Эта уверенность не покидала его и во время блужданий по уличкам местечка, вплоть до той минуты, когда он встретил девушку у библиотеки. Ключ к разгадке убийства на Брудно мог находиться в этом местечке. А может быть, в старой усадьбе, на башне разрушающегося особняка?

Глава V

Он кружил вокруг Малого рынка. Ему казалось, что несколько лет тому назад Баська назвала одну из улиц этого района Кракова.

Тогда он встретил ее возле сторожки, в Пиской Пуще. Как раз в тот момент, когда снимался со стоянки у озера. Байдарку он всегда оставлял на хранение у лесничего. С ним он был знаком с 47-го года. И здесь, сразу после войны, он искал Часовщика. Лесничий тогда был еще лесником и исходил эти леса вдоль и поперек. Все, кто не успел смыться за границу, в девяноста случаях из ста прятались в лесах Вармии, Мазур, Нижнего Шлёнска, Опольщизны.

Но человек, которого он искал, леснику не попадался. С той поры у него остались обширные знакомства среди работников лесного хозяйства. Эти знакомства пригодились ему позже, когда на один месяц он превращался в страстного водника.

Он шел с байдаркой на спине и на опушке рослого леса, посаженного еще немцами, встретил женщину. Она до такой степени завладела его вниманием, что он даже не заметил стоящую за ней машину.

– Осторожно! – крикнула женщина. – Вы мне выбьете стекла байдаркой!

Он остановился и осторожно опустил свою ношу на землю.

– Франэк, – произнесла она еле слышно.

– Идем, идем… Баська, – сказал он машинально. За него говорил кто-то другой, тот, двадцатилетний, молодой, безгранично верящий в жизнь. В ту жизнь, которая идет сама по себе, без подталкивания и никому не нужных раздумий.

– Но я…

– Идем.

Она следовала за ним послушно, автоматически, как прежде. Он слышал за собой тяжелое дыхание, но не сбавлял шаг, уводя ее в глубь лесной чащи в направлении замаскированного укрытия, случайно обнаруженного когда-то. Скрывшись в густой листве, они сели на землю, плечо к плечу.

– Ты жив, Франэк. Значит…

– Тихо. Я мертв. Все то… того никогда не было. Ты не переменилась, Баська, за столько лет. Ничуть. Когда я увидел тебя на поляне, я сразу понял, что это стоит моя девушка. Те же голубые прозрачные глаза, те же густые русые волосы. Где твои косы? – спросил он с легким укором. – Ты их укладывала в виде короны.

– Короны? – В ее лице постепенно появлялось понимание. – Ах да. Длинные волосы требуют большого ухода. Это немодно.

– Жаль.

– Чего жаль?

– Всего.

– Ничего не жаль, – ответила она спокойно, с убежденностью. – Кроме любви.

Он подумал, что это уже несущественно ни сейчас, ни в будущем.

Неожиданно Баська тяжело оперлась о него, вздохнула, как потерявшийся ребенок, возвратившийся домой. Ее волосы закрыли ему глаза, он почувствовал их запах, когда-то повсюду преследовавший его. Никогда не исполнившаяся, не испытанная радость, предчувствие которой он носил в себе с того, почти щенячьего возраста, глубоко скрытое, но никогда не забываемое. Он обнял ее, время разлетелось на куски, стало прахом, превратилось в булавочную головку, в песчинку, вылетевшую из разбитых песочных часов, чтобы никогда уже не следовать по своему направленному в бесконечность пути.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Он лежал на спине и смотрел в просвечивающее сквозь листву небо. Ее волосы рассыпались по его груди, нежно щекоча кожу. Вдруг она в панике подняла голову.

– Меня ждет Мачек, – пробормотала она, – он думает… он думает…

– Спокойно. Ничего он не думает. Мужчины в таких случаях ничего не думают. Он думает, что ты пошла прогуляться. Где ты сейчас живешь?

– В Кракове.

– Что делаешь?

– Рисую.

Он поднял голову и впервые посмотрел на нее, как на чужого человека, ища на ее лице следы времени.

– Это потому ты такая же, как прежде, – сказал он убежденно.

– Не понимаю, – ответила она растерянно.

– Люди, у которых в жизни что-то есть, что-то такое… остаются собой. Всегда.

– А ты?

– Не будем говорить обо мне. Хорошо? Договорились? Это произошло не теперь. Это произошло тогда. И я остался там.