Помоги проекту - поделись книгой:
И тут, не устояв под натиском толпы, он оказался чуть ли не в объятиях дяди. Их лица почти соприкоснулись, взгляды скрестились, – и сэр Лотиан Хьюм отвел глаза, полные дерзкого вызова, не выдержав гордого презрения, которым обдал его холодный взгляд моего дяди.
– Не беспокойтесь, мы с вами сведем все счеты, хоть для меня и унизительно драться с шулером… Что у вас там, Крейвен?
– Нам придется объявить ничью, Треджеллис.
– Но мой боец выигрывает!
– Ничего не могу поделать. Мне все время достается то бичом, то палкой, в таких условиях судить невозможно.
Неожиданно Джексон кинулся в толпу, но тотчас возвратился чернее тучи и с пустыми руками.
– У меня стянули хронометр! – завопил он. – Какой-то мальчишка выхватил прямо из рук!
Дядя хлопнул себя по кармашку для часов.
– И мои исчезли! – воскликнул он.
– Сейчас же объявляйте ничью, не то вашего бойца изувечат, – сказал Джексон.
И тут мы увидели, что неустрашимого кузнеца, который шагнул к Уилсону, собираясь начать новый раунд, обступила по меньшей мере дюжина вооруженных дубинками негодяев.
– Вы согласны на ничью, сэр Лотиан Хьюм?
– Согласен.
– А вы, сэр Чарльз?
– Ни под каким видом.
– Но канаты сорваны, продолжать негде!
– Это не моя вина.
– Что ж, иного выхода нет. Как судья приказываю: бойцов развести, ставки объявляю недействительными.
– Ничья! Ничья! – завопили вокруг.
И мигом толпа бросилась врассыпную: те, кто явился сюда пешком, кинулись бежать, пока дорога на Лондон не была еще столь запружена, а чистая публика принялась разыскивать свои экипажи и лошадей. Гаррисон поспешно прошел в угол Уилсона и крепко пожал сопернику руку:
– Надеюсь, я тебя не очень покалечил?
– Не неженка, стерплю. А вы как?
– Голова гудит, как котел. Спасибо еще, дождь меня выручил.
– Да, мне уж показалось было, что верх мой. С таким, как вы, биться лестно.
– И для меня это честь. Счастливо тебе!
И два мужественных бойца прошли среди вопящих грубиянов, точно два израненных льва в стае волков и шакалов. Повторяю, если бокс из благородного спорта превратился в низкую забаву, повинны в этом не сами боксеры, а мерзкие прохвосты и хулиганы, что тучами вьются вокруг ринга: любой честный боец несравнимо выше этих негодяев, подобно тому, как благородный скакун несравнимо выше плутов и мошенников, которые наживаются на скачках, когда он берет призы, а самое его существо – живой укор их гнусным проделкам.
В ЗАМКЕ
Дяде по доброте сердечной не терпелось поскорее уложить Гаррисона в постель, ибо хоть кузнец и посмеивался над своими увечьями, но досталось ему крепко.
– И не думай больше проситься в драку, Джек Гаррисон, все равно не пущу! – сказала ему жена, горестно глядя на его разбитое лицо. – Даже в тот раз, когда ты поколотил
Черного Баруха, и то тебя не так изуродовали! Это что ж такое, на себя совсем не похож! Можно сказать, только по одежде мужа и признала. Нет уж, пускай хоть сам король просит, а я тебя нипочем больше драться не пущу!
– Не кипятись, старушка, вот тебе слово, больше я и не попрошусь. Лучше уж я сам уйду с ринга, покуда от меня сила да сноровка не ушла. – Он отхлебнул коньяку из фляжки, которую ему протянул сэр Чарльз, и скривился. –
Отличный напиток, сэр, да только губы у меня разбиты, так щиплет – невтерпеж! Ого, провалиться мне на этом месте, если там не Джон Каммингз из нашей харчевни. Да что это с ним – рехнулся он, что ли?
И в самом деле, напрямик по равнине к нам со всех ног бежал хозяин гостиницы в Монаховом дубе, и выглядел он престранно. Без шляпы, лицо с похмелья красное, опухшее и растерянное, борода и волосы развеваются на ветру. Бежал он не прямо, а под перекрестным огнем насмешек, вызванных его нелепым видом, бросался то к одной кучке людей, то к другой, и я невольно подумал, что он похож на бекаса, удирающего от охотников. На миг он приостановился подле желтого ландо, что-то протянул сэру Лотиану
Хьюму и тотчас побежал дальше. Но вот наконец он заметил нас, вскрикнул от радости и припустился во всю прыть, еще издали протягивая нам какую-то записку.
– Что ж ты, Джон Каммингз, – с укоризной сказал ему
Гаррисон. – Хорош! Я ж наказывал тебе – капли в рот не бери, покуда не передашь сэру Чарльзу что велено!
– Да что там, убить меня мало! – с горьким раскаянием воскликнул Каммингз. – Я вас искал, сэр Чарльз, вот лопни мои глаза, искал, да только нигде вас не было, а я уж больно радовался, что Гаррисон будет драться и я на этом столько выиграю, да еще хозяин здешнего Подворья стал меня угощать разными разностями, ну, я и ошалел – все из ума вон. А уж после боя вас увидал, сэр Чарльз, так что хоть кнутом отхлещите, поделом мне, старому греховоднику.
Но дядя не слушал покаянных речей Каммингза. Он развернул записку и читал, слегка подняв брови, – едва ли не высшая нота той весьма ограниченной гаммы чувств, которую он позволял себе проявлять.
– Что ты на это скажешь, племянник? – спросил он,
передавая мне записку.
Вот что я прочел:
– Ну, что скажешь, племянник? – повторил дядя.
– Право, сэр, я не представляю, что это может означать.
– Кто вам дал эту записку, почтеннейший?
– Молодой Джим Гаррисон собственной персоной, сэр,
– отвечал Каммингз, – хотя, по правде сказать, я его сперва насилу узнал, он был на себя не похож, чисто привидение.
И уж так ему не терпелось, чтоб вы скорей это письмо получили! Покуда я не запряг лошадь да не пустился в путь, он от меня ни на шаг не отставал. Это письмо было вам, да еще одно – сэру Лотиану Хьюму, одна беда – надо бы Джиму найти посыльного ненадежнее!
– Непостижимо, – сказал дядя и, нахмурясь, перечитал записку.
– Что ему делать в этом зловещем доме? И почему он подписался «тот, кто вам известен под именем Джима
Гаррисона»? А как еще он может быть мне известен?
Гаррисон, вы, конечно, можете пролить свет на эту загадку!
Миссис Гаррисон, по вашему лицу я вижу, что и вы знаете, в чем тут суть.
– Может, оно и так, сэр Чарльз, да только мы с моим
Джеком – люди простые, поступаем как разумеем, а где не нашего ума дело, туда не суемся. Мы по этой дорожке шли двадцать лет, а теперь нам пора свернуть в сторонку, пускай вперед шагают, которые поумней нас. И коли хотите знать, что тут к чему, мой вам совет: езжайте в замок, раз вас просят, там все и узнаете.
Дядя сунул записку в карман.
– Никуда я не поеду, пока не передам вас в руки хорошего врача, Гаррисон.
– Обо мне не думайте, сэр. Мы с моей хозяйкой доберемся до Кроли в двуколке, а там мне только и надо, что ярд пластыря да кусок сырого мяса, и все заживет в лучшем виде.
Но дядя не слушал никаких уговоров и отвез Гаррисонов в Кроли, где устроил жену кузнеца в лучший номер, какой нашелся в Подворье. Потом мы наскоро перекусили и пустились в путь.
– Отныне я с боксом покончил, – сказал мне дядя. –
Теперь мне ясно, что ринг невозможно оградить от мошенников. Меня не раз дурачили, обманывали, но, как говорится, век живи – век учись, и больше я боксу не покровитель.
Будь я постарше или будь сэр Чарльз не столь неприступен, я бы высказал ему то, что было у меня на душе: я умолял бы его отказаться и от других забав, покинуть общество ничтожных пустозвонов и щеголей и найти себе занятие, более достойное его здравого ума и благородного сердца. Но не успел я об этом подумать, как дядя оставил серьезный тон и принялся болтать о новой украшенной серебром упряжи, с которой он намерен прокатиться по
Сент-Джеймскому парку, и о том, что на предстоящих скачках он думает поставить тысячу гиней на свою кобылку Этельберту против знаменитого Аврелия, трехлетки лорда Данкастера, с которым он, дядя, готов по этому случаю биться об заклад.
Мы доехали до Уайтмен-Грин, то есть покрыли больше половины расстояния между Кролийскими холмами и
Монаховым дубом, как вдруг, оглянувшись, я увидел, что вдали на дороге в солнечных лучах блеснула ярко-желтая карета. За нами следовал сэр Лотиан Хьюм.
– Он получил такую же записку, что и мы, и спешит туда же, – сказал дядя, тоже поглядев через плечо. – Нас обоих ждут в замке… Нас… единственных, кто остался в живых после той мрачной истории. И что самое непонятное, призывает нас Джим Гаррисон. Право, жизнь моя была достаточно богата приключениями, но я предчувствую, племянник, что там, впереди, за этими дубами, меня ждет нечто совершенно необычайное.
Он хлестнул гнедых, и с поворота дороги мы увидели высокие темные шпили старого замка, что вздымались над вершинами обступавших его вековых дубов. Одного вида этих мест было бы довольно, чтобы меня бросило в дрожь при мысли об их недоброй славе, о пролитой здесь крови, о привидениях… но, услыхав дядины слова, я вдруг понял, что и правда в замок приглашены два единственных свидетеля той давней трагедии, а исходит это приглашение от друга моего детства, и у меня захватило дух от предчувствия, что всех нас ждет некое потрясающее открытие.
Ржавые створы ворот меж полуразрушенных столбов с гербами стояли настежь; дядя нетерпеливо стегнул лошадей, и мы помчались по заросшей травой аллее к потемневшему от времени крыльцу, где он их круто осадил.
Дверь была распахнута, на пороге нас ждал Джим.
Но это был совсем не тот Джим, какого я знал и любил с детства. Что-то в нем переменилось, эту перемену я ощутил с первого мгновения, но, однако, не мог уловить и выразить словами, в чем же она состоит. Одет он был не лучше, чем прежде, я сразу узнал его старый коричневый фрак, и по-прежнему на него приятно было смотреть, ибо после недавней тренировки он был поистине воплощением мужественной красоты. Но в выражении его лица появилось какое-то особое достоинство, в осанке – еще большая уверенность в себе, и теперь уже весь облик этого юноши обрел законченность и стал совершенным. При всей его удали ему всегда очень шло старое школьное прозвище Малыш, и лишь в эту минуту, когда он стоял на пороге старого замка, я вдруг увидел, что передо мною уже не мальчик, а взрослый мужчина в расцвете сил. Рядом, опираясь на его руку, стояла женщина, и я узнал в ней мисс Хинтон из
Энсти-Кросса.
– Мы с вами знакомы, сэр Чарльз Треджеллис, – сказала она, делая шаг нам навстречу, едва мы вышли из коляски.
Дядя с недоумением всмотрелся в нее.
– Не припомню, чтобы я имел честь, сударыня…
Впрочем, позвольте…
– Полли Хинтон из Хеймаркета. Неужели вы забыли
Полли Хинтон?
– Забыл! Да ведь все мы, молодые театралы, оплакивали вас столько лет, даже подумать страшно. Но что же произошло?
– Я тайно обвенчалась и покинула сцену. Прошу простить меня за то, что вчера я похитила у вас Джима.
– Так это были вы?
– У меня еще более неоспоримые права на него, чем у вас. Вы его покровитель. Я его мать.
С этими словами она притянула к себе Джима, так что лица их оказались рядом: и хоть на одном лице лежал отпечаток увядающей женской красоты, а в другом воплотилось юное крепнущее мужество, были они столь схожи –
те же темные глаза, те же иссиня-черные волосы, тот же высокий белый лоб, – что я поразился, как с первой минуты, увидав их вдвоем, не разгадал секрета этой женщины.
– Да, он мой сын! – воскликнула она. – И он спас меня от участи, которая хуже смерти. Об этом вам может рассказать ваш племянник Родни. Но я поклялась молчать, и только вчера вечером был снят зарок молчания и я смогла поведать сыну, что своей добротой и терпением он возродил к жизни родную мать.
– Не надо, мама! – сказал Джим, чуть коснувшись губами ее щеки. – Есть вещи, о которых довольно знать нам двоим. Но скажите, сэр Чарльз, чем кончился бой?
– Ваш дядя был близок к победе, но какие-то хулиганы прервали встречу.
– Он мне не дядя, сэр Чарльз, он был и мне и моему отцу самым лучшим, самым верным другом, какого можно себе пожелать. Я знаю еще только одного столь же верного друга, – продолжал он, взяв меня за руку, – имя ему Родни
Стоун… Надеюсь, Гаррисон не слишком пострадал?
– Через неделю-другую он вполне оправится. Но, признаться, я все же не понимаю, что, в сущности, произошло, и позвольте напомнить вам, что вы еще не объяснили, почему столь внезапно, не поставив меня заранее в известность, изменили своему слову.
– Войдемте в дом, сэр Чарльз, и, я уверен, вы согласитесь, что я не мог поступить иначе. А вот и сэр Лотиан
Поделиться книгой: