Стрела времени

– Ты видишь меня? – спросила Сеси.

– Ты вроде бы здесь и вроде бы где-то далеко отсюда.

– Том осторожно ее кружил, лицо у него было озабоченное.

– Да.

– Почему ты пошла со мной?

– Я не хотела, – ответила Энн.

– Так почему же?.

– Что-то меня заставило.

– Что?

– Не знаю, – в голосе Энн зазвенели слезы.

– Спокойно, тише… тише… – шепнула Сеси. – Вот так. Кружись, кружись.

Они шуршали и шелестели, взлетали и опускались в темной комнате, и музыка вела и кружила их.

– И все-таки ты пошла на танцы, – сказал Том.

– Пошла, – ответила Сеси.

– Хватит. – И он легко увлек ее в танце к двери, на волю, неприметно увел ее прочь от зала, от музыки и людей.

Они забрались в повозку и сели рядом.

– Энн, – сказал он и взял ее руки дрожащими руками, –

Энн.

Но он произносил ее имя так, словно это было вовсе не ее имя. Он пристально смотрел на бледное лицо Энн, теперь ее глаза были открыты.

– Энн, было время, я любил тебя, ты это знаешь, – сказал он.

– Знаю.

– Но ты всегда была так переменчива, а мне не хотелось страдать понапрасну.

– Ничего страшного, мы еще так молоды, – ответила

Энн.

– Нет, нет, я хотела сказать: прости меня, – сказала Сеси.

– За что простить? – Том опустил ее руки и насторожился.

Ночь была теплая, и отовсюду их обдавало трепетное дыхание земли, и зазеленевшие деревья тихо дышали шуршащими, шелестящими листьями.

– Не знаю, – ответила Энн.

– Нет, знаю, – сказала Сеси. – Ты высокий, ты самый красивый парень на свете. Сегодня чудесный вечер, я на всю жизнь запомню, как я провела его с тобой.

И она протянула холодную чужую руку к его сопротивляющейся руке, взяла ее, стиснула, согрела.

– Что с тобой сегодня, – сказал, недоумевая, Том. – То одно говоришь, то другое. Сама на себя не похожа. Я тебя по старой памяти решил на танцы позвать. Поначалу спросил просто так. А когда мы стояли с тобой у колодца, вдруг почувствовал: ты как-то переменилась, сильно переменилась. Стала другая. Появилось что-то новое… Мягкость какая-то… – Он подыскивал слова. – Не знаю, не умею сказать. И смотрела не так. И голос не тот. И я знаю: я опять в тебя влюблен.

«Не в нее, – сказала Сеси, – в меня!»

– А я боюсь тебя любить, – продолжал он. – Ты опять станешь меня мучить.

– Может быть, – ответила Энн.

«Нет, нет, я всем сердцем буду тебя любить! – подумала Сеси. – Энн, скажи ему это, скажи за меня. Скажи, что ты его всем сердцем полюбишь».

Энн ничего не сказала.

Том тихо придвинулся к ней, ласково взял ее за подбородок:

– Я уезжаю. Нанялся на работу, сто миль отсюда. Ты будешь обо мне скучать?

– Да, – сказали Энн и Сеси.

– Так можно поцеловать тебя на прощанье?

– Да, – сказала Сеси, прежде чем кто-либо другой успел ответить.

Он прижался губами к чужому рту. Дрожа, он поцеловал чужие губы.

Энн сидела будто белое изваяние.

– Энн! – воскликнула Сеси. – Подними руки, обними его! Она сидела в лунном сиянии, будто деревянная кукла.

Он снова поцеловал ее в губы.

– Я люблю тебя, – шептала Сеси. – Я здесь, это меня ты увидел в ее глазах, меня, а я тебя люблю, хоть бы она тебя никогда не полюбила.

Он отодвинулся и сидел рядом с Энн такой измученный, будто перед тем пробежал невесть сколько.

– Не понимаю, что это делается?.. Только сейчас…

– Да? – спросила Сеси.

– Сейчас мне показалось… – Он протер руками глаза.

– Неважно. Отвезти тебя домой?

– Пожалуйста, – сказала Энн Лири.

Он почмокал лошади, вяло дернул вожжи, и повозка тронулась. Шуршали колеса, шлепали ремни, катилась серебристая повозка, а кругом ранняя весенняя ночь – всего одиннадцать часов, – и мимо скользят мерцающие поля и луга, благоухающие клевером.

Сеси, глядя на поля, на луга, думала: «Все можно отдать, ничего не жалко, чтобы быть с ним вместе с этой ночи и навсегда». И услышала издали голоса своих родителей: «Будь осторожна. Неужели ты хочешь потерять свою магическую силу? А ты ее потеряешь, если выйдешь замуж за простого смертного. Ведь ты этого не хочешь?»

«Да, хочу, – подумала Сеси. – Я даже готова поступиться этим хоть сейчас, если ему нужна. И не надо больше метаться по свету весенними вечерами, не надо вселяться в птиц, собак, кошек, лис – мне нужно одно: быть с ним. Только с ним. Только с ним».

Дорога, шурша, бежала назад.

– Том, – заговорила наконец Энн.

– Да? – Он угрюмо смотрел на дорогу, на лошадь, на деревья, небо и звезды.

– Если ты когда-нибудь в будущем попадешь в Гринтаун в Иллинойсе – это несколько миль отсюда, – можешь ты сделать мне одолжение?

– Возможно.

– Можешь ты там зайти к моей подруге? – Энн Лири сказала это запинаясь, неуверенно.

– Зачем?

– Это моя хорошая подруга… Я рассказывала ей про тебя. Я тебе дам адрес. Минутку.

Повозка остановилась возле дома Энн, она достала из сумочки карандаш и бумагу и, положив листок на колено, стала писать при свете луны.

– Вот. Разберешь?

Он поглядел на листок и озабоченно кивнул.

– Сеси Элиот. Тополевая улица, 12, Гринтаун, Иллинойс, – прочел он.

– Зайдешь к ней как-нибудь? – спросила Энн.

– Как-нибудь, – ответил он.

– Обещаешь?

– Какое отношение это имеет к нам? – сердито крикнул он. – На что мне бумажки, имена?

Он скомкал листок и сунул бумажный шарик в карман.

– Пожалуйста, обещай! – взмолилась Сеси.

– …обещай… – сказала Энн.

– Ладно, ладно, только не приставай! – крикнул он.

«Я устала, – подумала Сеси. – Не могу больше. Пора домой. Силы кончаются. У меня всего на несколько часов сил хватает, когда я ночью вот так странствую… Но на прощание…»

– …на прощание, – сказала Энн.

Она поцеловала Тома в губы.

– Это я тебя целую, – сказала Сеси.

Том отодвинул от себя Энн Лири и поглядел на нее, заглянул ей в самую душу. Он ничего не сказал, но лицо его медленно, очень медленно разгладилось, морщины исчезли, каменные губы смягчились, и он еще раз пристально всмотрелся в озаренное луной лицо, белеющее перед ним.

Потом помог ей сойти с повозки и быстро, даже не сказав «спокойной ночи», покатил прочь.

Сеси отпустила Энн.

Энн Лири вскрикнула, точно вырвалась из плена, побежала по светлой дорожке к дому и захлопнула за собой дверь.

Сеси чуть помешкала. Глазами сверчка она посмотрела на ночной весенний мир. Одну минуту, не больше, глядя глазами лягушки, посидела в одиночестве возле пруда.

Глазами ночной птицы глянула вниз с высокого, купающегося в лунном свете вяза и увидела, как гаснет свет в двух домиках – ближнем и другом, в миле отсюда. Она думала о себе, о всех своих, о своем редком даре, о том, что ни одна девушка в их роду не может выйти замуж за человека, живущего в этом большом мире за холмами.

«Том. – Ее душа, теряя силы, летела в ночной птице под деревьями, над темными полями дикой горчицы. –

Том, ты сохранил листок? Зайдешь когда-нибудь, какнибудь при случае навестить меня? Узнаешь меня? Вглядишься в мое лицо и вспомнишь, где меня видел, почувствуешь, что любишь меня, как я люблю тебя – всем сердцем и навсегда».

Она остановилась, а кругом – прохладный ночной воздух, и миллионы миль до городов и людей, и далекодалеко внизу фермы и поля, реки и холмы.

Тихонько: «Том?»

Том спал. Была уже глубокая ночь; его одежда аккуратно висела на стульях, на спинке кровати. А возле его головы на белой подушке ладонью кверху удобно покоилась рука, и на ладони лежал клочок бумаги с буквами.

Медленно-медленно пальцы согнулись и крепко его сжали. И Том даже не шелохнулся, даже не заметил, когда черный дрозд на миг тихо и мягко прильнул к переливающемуся лунными бликами окну, бесшумно вспорхнул, замер – и полетел прочь, на восток, над спящей землей.

ХОЛОДНЫЙ ВЕТЕР, ТЕПЛЫЙ ВЕТЕР

– Боже праведный, что это?

– Что – «что»?

– Ты ослеп, парень? Гляди!

И лифтер Гэррити высунулся, чтобы посмотреть, на кого же это пялил глаза носильщик.

А из дублинской рассветной мглы – как раз в парадные двери отеля «Ройял Иберниен», – шаркая прямо к стойке регистрации, откуда ни возьмись прутиковый мужчина лет сорока, а следом за ним – словно всплеск птичьего щебета

– пять малорослых прутиковых юнцов лет по двадцати. И