Чешское правительство в изгнании во время войны имело свое представительство в Лиссабоне и, получая информацию через свою агентурную сеть во Франции, поставляло СИС массу материалов. Но второе лицо в чешском представительстве работало также и на абвер. Когда СИС это обнаружила, этого человека уволили, но ущерб был уже нанесен. После того как его раскрыли, двойной агент быстро нанялся к американцам.
Классическим случаем является дело официанта, работавшего в экспрессе Стамбул – Багдад. Он был завербован СИС. Но когда в его лояльности засомневались, то после проверки выяснилось, что услугами этого агента пользовались немцы, итальянцы, венгры и японцы! Вероятнее всего, по-настоящему он был верен лишь туркам, потому что являлся также майором турецкой армии.
Но лучше всего видна изнанка мира шпионажа, с его продажной верностью, низкой моралью, комплексами неполноценности и, если бы не вытекавшие из нее зачастую трагические последствия, комической глупостью, на примере с Уильямом Джоном Хупером. то ли британским, то ли немецким агентом (Хупер и сам точно не знал) в Нидерландах перед началом войны. Хупер, голландец по происхождению, был натурализованным англичанином. Он работал на СИС в Роттердаме, передавая донесения руководителю отделения СИС в Гааге. Наряду с множеством прочих предосудительных деяний, Хупер использовал фальшивых агентов, раздувал затраты и продавал по нескольку раз липовую информацию. Все это всплыло только после того, как резидент СИС в Нидерландах майор Хью Далтон покончил с собой.
Далтон, прикрытием которого был пост начальника паспортной службы посольства, обнаружил, что эта его деятельность перекрывает его обязанности разведчика, когда еврейские беженцы, пытаясь получить визу в Палестину, начали буквально осаждать его контору. В результате он не только забросил всякую разведывательную деятельность, но, что ещё хуже, соблазнился крупными суммами, которые евреи были готовы заплатить за документы, дающие право на выезд, и заработал на взятках кругленький капиталец в три тысячи фунтов стерлингов. Хупер каким-то образом пронюхал об этом и начал шантажировать Далтона. Далтон некоторое время платил ему, а затем в сентябре 1939 года пустил себе пулю в лоб(22).
Из Лондона отрядили двух человек выяснить обстоятельства самоубийства Далтона, и тут-то и всплыло не только его взяточничество, но и шантаж Хупера. Хупера немедленно уволили. (Дэнси требовал его расстрела!) Расстроенный таким поворотом событий, Хупер предложил свои услуги абверу, сначала для выполнения отдельных заданий, а затем как постоянный агент. Он завоевал доверие представителей абвера, сдав им важного агента СИС в Германии, бывшего флотского офицера, который был арестован в июле 1939 года и позже покончил с собой в тюремной камере. Отделение СИС в Гааге, естественно, представления не имело об этом предательстве, когда перед самым началом войны Хупер предложил им себя, признавшись, что он работает на немцев, но теперь снова хочет работать на англичан. Его быстренько снова наняли и приказали играть роль двойника – продолжать притворяться лояльным абверу.
Сложности игры на этом не закончились. Немцы сумели внедрить своего человека в агентурную сеть СИС в Нидерландах, который сообщил им о Хупере, что тот снова работает на СИС. Возможно, немцы предъявили Хуперу обвинение и перевербовали его опять. Это означало бы, что англичане считали, что Хупер, бывший изначально их агентом, перешел к немцам, которые теперь думали, что он работает на них, тогда как на самом деле Хупер снова вернулся к англичанам, которые теперь использовали его как шпиона в гитлеровском лагере. На самом деле Хупер снова работал на немцев и являлся их агентом в британском лагере. Но возможно, немцы не посчитали нужным усложнять ребус и просто использовали Хупера для скармливания англичанам дезинформации.
При любом раскладе Хупер был бесполезен для СИС, и после событий в Венло, когда он автоматически попал под подозрение, Дэнси снова настаивал на его «устранении». Вместо этого, когда отделение СИС эвакуировалось из Нидерландов, Хупера с семьей вывезли в Англию. Любопытно, что некоторое время в СИС рассматривали возможность отправки Хупера обратно в Нидерланды в роли агента-двойника, но в конечном итоге расстались с этой идеей. Одному Богу известны результаты этой бредовой схемы и то, кому же в конечном итоге был верен Хупер, если он вообще был кому-либо верен. Офицеры СИС, которые только после войны узнали полную картину деятельности Хупера, заявляли, что нет никаких сведений о дальнейшей судьбе Хупера после его возвращения в Англию. Можно лишь предположить, что мнение Дэнси о том, что нужно сделать с Хупером, в конце концов перевесило[21](23).
Военный период, однако, это не только лишь длинный перечень провалов СИС. Были у нее и некоторые успехи, правда, в основном незначительные. Один из её сотрудников, индийский офицер Гульзар Ахмед, работавший под видом цензора в британском консульстве в Стамбуле, был также завербован абвером, но остался верен СИС и стал одним из лучших агентов-двойников времен войны. Полученная от него информация позволила идентифицировать других абверовских агентов, некоторые из которых были успешно перевербованы. Возглавляемая священником агентурная сеть в Бордо, в которую входили священники и монахини, поставляла первоклассные сведения, в частности о передвижениях немецких войск. Успешно шли дела у отделения СИС в Стокгольме. В Каире также было проведено несколько удачных операций.
Но во всех успехах СИС присутствует один общий фактор – всегда задействован абвер. Мы уже знаем, что самая важная техническая информация времен войны – норвежские документы – была передана СИС неизвестным офицером абвера и что заместитель главы абвера полковник Остер сообщал англичанам о предстоящих военных операциях немцев. Для того чтобы понять, почему за всеми успехами британской разведки действительно стоял абвер, необходимо вкратце рассмотреть состояние немецкой разведки того времени.
Если британские спецслужбы раздирали изнутри фракционизм и соперничество, то состояние немецких спецслужб было нисколько не лучше. Перспектива надвигавшейся войны внесла ещё больший разлад в ряды немецких разведслужб. Абвер чувствовал себя во все большей изоляции, и РСХА чинило ему все больше препятствий. К ним обоим с презрением относилось разведывательное подразделение риббентроповского МИДа, и все они вместе враждовали между собой. Плюс ко всему
Ни одна из разведслужб не располагала специалистами по США и Великобритании, которые могли бы должным образом проанализировать сведения, поставляемые агентами, и у всех организаций была одна общая проблема с руководством: любой доклад об успехах противника отбрасывался как пораженческий, а его авторы рассматривались чуть ли не как предатели. Сам Гитлер, хотя у него были одинаковые с Черчиллем фантазии на тему важности разведки, очень мало пользовался её услугами и просто отказывался слушать что бы то ни было, не совпадающее с его личным мнением.
Легко догадаться, что это отнюдь не способствовало честной и правильной оценке получаемых сведений, даже если предположить, что информация изначально была достоверной. Зачастую она как раз таковой не являлась.
Сразу после войны разведслужбы союзников прошерстили уцелевшие бумаги немецкой разведки и допросили оставшихся в живых офицеров. В докладе одной из занимавшихся этой работой команд, сделанном летом 1945 года, было написано следующее: «Совершенно ясно, что лучшим типом агента является агент, работающий из идейных соображений, а не из страха или за деньги. Но также совершенно очевидно, что во всем рейхе людей первого типа можно было отыскать лишь среди партийной элиты, а при существовавшем положении вещей весьма немногие из них имели хоть какое-то представление об англичанах и американцах и были достаточно подготовлены. чтобы приносить пользу, работая за границей. Поэтому, за редким исключением, немецкая разведка вербовала не идеалистов, а жадных, запуганных и оппортунистически настроенных людей»(26).
Таким образом, немцам тоже приходилось опираться на агентов, которые были жуликами и обманщиками, на людей вроде Карла-Гейнца Крамера, работавшего в Стокгольме сотрудника абвера, который, как выяснилось впоследствии, большую часть поставляемых им сведений черпал из журналов и учебников по самолетостроению, имевшихся в свободной продаже в книжных магазинах Швеции. Или старшего офицера испанской военной разведки, работавшего на абвер, специально завербованного немцами, чтобы получить доступ к испанской агентурной сети в Лондоне. Когда СИС сумела добраться до его сейфа, выяснилось, что большинство его «агентов» были плодом его богатого воображения, а донесения абверу – полнейшей «липой»(27).
Даже дело знаменитого «Цицерона», камердинера посла Великобритании в Анкаре сэра Хью Нэтчбулл-Хьюгессена, оказалось не столь уж успешной операцией абвера, как это представлено в фильме о нем. У «Цицерона», чье настоящее имя было Эльяс Базна, имелись ключи от сейфа посла и ящика для дипломатических бумаг, и, когда сэр Хью засыпал глубоким сном, Базна переснимал содержимое сейфа и ящика и переправлял пленки гестапо. Он исчез вместе с 200 тыс. фунтов стерлингов, полученными от немцев (в фальшивых, заметим, купюрах), когда к нему стала слишком близко подбираться группа британских контрразведчиков, проводившая расследование, начатое на основании перехваченных немецких шифровок из Анкары в Берлин, в которых упоминались переданные «Цицероном» материалы. Немцы заплатили Базне фальшивыми деньгами за подлинную и ценную информацию. Однако пользы от этого было мало, поскольку гестаповцы посчитали, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой, и заподозрили здесь очередную игру, затеянную хитрыми англичанами. По сему поводу они предусмотрительно решили её проигнорировать вплоть до получения дополнительного подтверждения из какого-нибудь другого источника (событие, случавшееся крайне редко)(28).
Нечто подобное произошло и с немецкими шпионами в Соединенных Штатах. Предметом их особого интереса были любые споры и разногласия, возникавшие между Черчиллем и Рузвельтом, данные об объемах американской помощи, о военном производстве и развитии технологии. Действия немецких агентов послужили темой для множества книг, но описываемые там успехи были сильно преувеличены. Агенты собрали весьма незначительное количество ценной информации, а немногие сведения, представлявшие хоть какой-то интерес, были проигнорированы их хозяевами. Один из агентов, Эдмунд Гейне, признался на суде, что черпал сведения из научной и технической литературы, находившейся в свободной продаже. Немецкие ученые это довольно быстро обнаружили и в своих изысканиях предпочли опираться на собственные научные разработки, а не на шпионские сведения. К концу 1942 года шпионская деятельность немцев в США практически прекратилась. Историк Ганс Л. Трефусс писал: «Несмотря на затраченные время, средства и усилия, немецкие разведывательные службы в Америке не только не оказали Гитлеру существенной помощи, но и не смогли уменьшить вклад Соединенных Штатов в борьбу за его уничтожение»(29).
Если в СИС толком не знали ни структуры, ни системы управления абвера, то и немцы, несмотря на успех в Венло, не были абсолютно уверены в достоверности полученных сведений о СИС. Уж больно неприглядная вырисовывалась картина. Они никак не могли поверить в то, что самая знаменитая спецслужба в мире была на самом деле настолько беспомощной и бесполезной, и полагали, что либо за этим фасадом скрывается какая-то сверхсекретная организация, либо это какое-то очередное британское коварство. Они думали, что если воспримут полученные сведения как единственно верные, то со всего размаха угодят в расставленную ловушку.
Исключением являлась маленькая, но влиятельная группа антифашистов внутри абвера. Точная роль этой группы до сих пор остается не до конца ясной и вызывает массу противоречивых суждений. И легко понять почему. Если сердце немецкого антигитлеровского Сопротивления находилось внутри абвера, если эти люди вели тайную борьбу за отстранение Гитлера от власти, тогда успехи СИС в противоборстве с абвером приобретают совсем иной смысл и основным вопросом, который возникает, становится следующий: а не ломилась ли английская разведка в широко распахнутые двери?
Одним из высоко превозносимых успехов в войне разведок является так называемая операция с агентами-двойниками. Провозглашается, что англичане вычислили и поймали всех до единого немецких шпионов в Великобритании, а затем успешно перевербовали большинство из них, чтобы использовать для дезинформации противника. (Все это детально расписано в книге «Система двойной игры в войне 1939 – 1945 гг.» сэра Джона Мастермена.) В многочисленных шпионских романах эту операцию представляют не только как образец британской проницательности, но и как следствие легковерия немцев.
Важным моментом для успеха британской разведки во время второй мировой войны был тот замечательный факт, что немцы так и не заподозрили… что вся их шпионская сеть в Великобритании была взята под контроль и использовалась против них (так было сказано в одной из программ радио Би-Би-Си в 1980 году). Даже на пороге своей гибели в мае 1945 года Третий рейх продолжал патетически обращаться к предавшим его агентам с призывом оставаться на связи(30).
Заявление о том, что
Доказательство того, что был, по крайней мере, один немецкий шпион, так и не раскрытый англичанами, имеется в переписке Гая Лиддела, офицера МИ-5, с сотрудником американского посольства в Лондоне Гершелем Джонсоном, датированной началом 1940 года. В первом письме с грифом «секретно, лично, конфиденциально» Лиддел писал, что немецкая секретная служба получает из посольства «донесения, иногда дважды в день, в которых излагается практически все, содержащееся в сообщениях посла (Джозефа) Кеннеди президенту Рузвельту, включая доклады о переговорах с британскими государственными деятелями и чиновниками». Лиддел сообщал, что источником этой тревожной информации является агент, доказавший свою надежность и точность.
Джонсон немедленно уведомил об этом Вашингтон и одновременно отверг вероятность утечки информации из посольства в Берлине. «Ни одна из конфиденциальных телеграмм посла в Берлин не передавалась, – писал он. – Здесь замешан кто-то из нашего посольства либо из Госдепартамента». Он обратился к МИ-5 за дополнительными сведениями и выяснил, что британским агентом, сообщившим об утечке, был офицер абвера. (Самым вероятным вариантом представляется полковник Остер, особенно если принять во внимание, что в МИ-5 его описали как человека, «постоянно общающегося с адмиралом Канарисом».)
У британского агента в ведомстве Гесса был знакомый, которому он нанес визит незадолго до войны. Стенографистка, переводившая с английского на немецкий, спросила, может ли она уйти, поскольку из Соединенных Штатов ничего не было, и абверовец слышал ответ своего приятеля: «Да, доктор сегодня диктовать не будет». Были ещё ключи. Англичане, которые, как показалось Джонсону, что-то скрывали, сообщили только, что немец приложил к своему донесению о докторе «много материалов, каждый из которых был достоверным» и что «сведения от доктора поступают регулярно»(31).
Спустя два месяца Джонсон ни на йоту не приблизился к источнику утечки. В ретроспективе наиболее подходящей кандидатурой на первый взгляд кажется Тайрон Кент, шифровальщик американского посольства в Лондоне. Кент был арестован 20 мая 1940 года и приговорен к семи годам за кражу полутора тысяч документов из комнаты шифровальщиков посольства. Однако Кент не мог быть «доктором» по той простой причине, что прибыл в Англию лишь 5 октября 1939 года, а «доктор» начал поставлять сведения немцам не позже августа того же года. Более того, учитывая, что Кент был арестован, допрошен и судим в Англии, было бы разумным предположить, что если бы он был «доктором», то МИ-5 узнало бы это у него. Однако бывший глава МИ-5 сказал: «Относительно установления личности «доктора» я считаю, что мы так и не разрешили этой проблемы».
Если мы отбросим кандидатуру Кента как «доктора», то кто же им был? Досье по этому делу, которые были рассекречены, не дают ключей к расшифровке его личности. Ничего нет и в британских архивах. Некоторые подозревают доктора Ганса Томсена, сотрудника немецкого МИДа, работавшего в германском посольстве в Вашингтоне в то время. Ладислас Фараго пишет, что он разговаривал с Томсеном в 1966 году. Томсен рассказал, что у него был агент, у которого в свою очередь был приятель – шифровальщик Госдепартамента. Этот приятель был изоляционистом и свободно пересказывал содержимое телеграмм посла Кеннеди своему другу, не подозревая, что тот является немецким агентом. Томсен сказал, что агент передавал полученные сведения ему, а он переправлял их в Берлин(32). Таким образом, доктор Томсен мог быть «доктором».
С другой стороны, некоторые офицеры МИ-5 полагали, что источником утечки информации был сам посол Джозеф Кеннеди. Он также был изоляционистом и противником англичан. Он считал, что Гитлер выиграет войну, и часто об этом говорил. Кеннеди через Чемберлена и Черчилля имел доступ к тому, что он называл «полной картиной», – к сведениям о составе и дислокации британских сухопутных, морских и воздушных сил, о военных запасах, перспективах развития британской военной промышленности и стратегических планах Британии(33). Неделя за неделей он пересылал все эти сведения Рузвельту в шифровках. В этот период, конечно, Соединенные Штаты ещё соблюдали нейтралитет, и если Кеннеди каким-то образом делал эту информацию доступной для немцев, то он не нарушал никакого американского закона. Но в Великобритании МИ-5, несомненно, подозревала его и держала под наблюдением, а позже передала досье на семью Кеннеди американским властям(34). До тех пор, пока досье не будут открыты, что весьма маловероятно, мы никогда не узнаем правды.
Оценивать успех операции с агентами-двойниками можно, только учитывая отношения абвера к Гитлеру и войне с Англией. Глава абвера адмирал Канарис был убежденным антифашистом, но он был предан Германии, и прямое сотрудничество с англичанами противоречило бы его взглядам. Единственное, что он, похоже, сделал, это позволил антигитлеровским элементам обосноваться в его организации и защищал их от гестапо. Таким образом, некоторые подразделения абвера стали центрами заговора против Гитлера. Канарис позволял им заниматься конспиративной деятельностью, пока они эту деятельность от него скрывали. Одну из таких группировок возглавлял полковник Остер(35).
Остер руководил подразделением, курировавшим личный состав службы. Через него также проходили все досье, что давало возможность замалчивать информацию, изымать её при необходимости и дезинформировать старших офицеров, а это было очень важно для прикрытия тех сотрудников, которые действительно работали на англичан. Наиболее крупной фигурой из них был, пожалуй, А-54 – Пауль Тюммель, который начал передавать сведения англичанам ещё до войны и продолжал работать, используя чешских посредников в нейтральных странах, вплоть до своего ареста гестаповцами в Праге в марте 1942 года. (Абвер сумел вытащить его из лап гестапо, но англичане, попытавшись вывезти Тюммеля из Чехословакии, скомпрометировали его. Вновь арестованный гестапо по обвинению в предательстве, Тюммель был расстрелян в апреле 1945 года.) Тюммель передавал сведения о боевых порядках немцев, мобилизационных планах и вооружении, а позже подробности о действиях Гитлера против Чехословакии, Польши, Франции, Румынии, Греции и Югославии(36).
Агенты, посланные абвером с заданием за рубеж и перевербованные англичанами, относятся к другой категории. Ценность их не в полученной от них информации, а в использовании их как части плана союзников по дезинформации. По общепринятому мнению, после провала и ареста их «убедили» работать против Германии либо увещеваниями, либо под угрозой смерти – традиционная судьба пойманного шпиона. Может быть, в отношении некоторых агентов абвера так оно и было. Однако давайте рассмотрим следующие факты.
Немецкие агенты были перевербованы в Лондоне и Каире приблизительно в одно и то же время при проведении раздельных и абсолютно не взаимосвязанных операций и без взаимных консультаций между сотрудниками этих двух центров СИС. Было ли это случайным совпадением? Или за этим была, по словам Дэвида Мьюра, бывшего разведчика на Ближнем Востоке, одна и та же рука, направлявшая обе группы немецких агентов – «со стороны «оси», а не с нашей»?
При желании абвер мог действовать потрясающе эффективно. Гитлер имел полное право жаловаться на недостаточную информацию о действиях союзников на Западе, но в отношении Восточного фронта картина была совсем иной. Рейнхард Гелен, возглавивший после войны немецкую разведку, говорил, что у абвера действовала «на Востоке весьма эффективная разведывательная служба». А в случае с перевербованными агентами в Англии и на Ближнем Востоке абвер повел себя столь по-рыцарски, что Мьюр, например, что-то заподозрил: «Я не пробыл и пары месяцев во главе одной из групп по дезинформации, контролирующей нескольких агентов, как начал подозревать, исходя из работы моей группы и изучения предыдущей информации, что самодовольство и беспомощность, продемонстрированные моими противниками, вполне могли быть преднамеренными»(37).
Мьюр приводит примеры. Некий агент по кличке «Ламберт» был послан на задание с 1500 фунтов в кармане. Он сдался англичанам и работал на них в качестве агента-двойника в течение трёх лет, пока не заметили, что он «забыл» попросить у абвера ещё денег на жизнь. Значит, если верить абверу, ни одному офицеру там не показалось странным, что «Ламберт» сумел прожить такой долгий срок на столь ничтожную сумму денег. Не показалось также абверовцам странным, что, хотя «Ламберт» излагал подробности различных операций в своих донесениях абсолютно верно, сведения о картине в целом были неизменно ложными, как того хотели его английские кураторы. Мьюр пишет: «Почему руководители абвера ни разу не задумались над тем, каким образом наша кажущаяся абсолютно точной информация неизбежно приводит их к ошибке при её толковании?»(38)
Мастермен приводит другой пример, который, несомненно, должен рассматриваться как прямое доказательство участия абвера в операции с агентами-двойниками. В 1941 году некий старший офицер абвера вступил в контакт с английским агентом в Лиссабоне и попросил того связаться с Лондоном от его имени и сообщить о существовании сильной антигитлеровской оппозиции, которую можно использовать с пользой для обеих сторон. Англичанину было приказано узнать у абверовца, что он хочет за это, и тот ответил, что нужна информация, указывающая на огромную мощь Великобритании и её бомбовый потенциал, поскольку это придаст сил оппозиции. Этот случай можно было бы рассматривать лишь как дело старшего абверовского офицера, напрямую просящего англичан дать абверу ложную информацию. Но ничто лучше не доказывает то, что абвер прекрасно знал о двойной игре англичан и участвовал в ней, как дело Дуско Попова по кличке «Трицикл». Это был молодой югослав, ещё с довоенных времен знакомый с немцем Иоганном Эбсеном, ставшим в дальнейшем офицером абвера. Эбсен завербовал Попова в качестве агента абвера в Англии. Попов пришел в СИС и все там рассказал, причем подчеркнул, что его приход в СИС был инспирирован самим Эбсеном, то есть Эбсен прекрасно знал, что Попов придет к англичанам и на самом деле будет работать на них. Учитывая, что позже самого Эбсена тоже завербовали англичане, Попов говорил правду. Если это так, значит, уже в 1940 году абвер преднамеренно завербовал агента, о котором было известно, что его наверняка перевербуют и он затем начнет давать дезинформацию, в то время как абвер через него сможет поставлять англичанам подлинные и ценные сведения о Германии.
Такой замысловатый подход к шпионажу был слишком сложен для главы ФБР Дж. Эдгара Гувера. В марте 1941 года абвер выдвинул идею, чтобы Попов отправился в США и занялся там созданием шпионской сети. Попов встретился в Лиссабоне с Эбсеном, который передал ему две важные информации. Во-первых, он сообщил, что японский флот срочно хочет получить подробнейшие сведения о нападении в 1940 году британских торпедоносцев на итальянский флот в Таранто,
Попов, возможно, немного присочиняя, говорит, что он сразу понял, что японцы собираются нанести внезапный бомбовый удар по базе Перл-Харбор. Эбсен даже сообщил о примерной дате нападения. По оценкам абвера, сказал он, наложенное американцами эмбарго на поставки горючего в Японию вынудит японское правительство вступить в войну до того, как его запасы сократятся ниже уровня, необходимого стране на год. Исходя из этого, можно предположить, что нападение будет осуществлено в начале декабря, то есть через пять месяцев.
Попов передал полученную им информацию англичанам, которые согласились с его выводами. Но дальше все пошло наперекосяк. Комиссия Мастермена решила, и вполне справедливо, что американцы сами должны сделать выводы из сведений, которые сообщил Попов. Это был политический вопрос. Британия не хотела давать повод американским изоляционистам обвинить её в попытке втянуть США в войну. Проблема заключалась в том, как, по каким каналам передать американцам информацию Попова. И в этот момент миссия Попова как двойного агента и его информация о Перл-Харборе драматически перемешалась.
Если бы Попову не надо было ехать в США для организации немецкой шпионской сети, сведения о базе Перл-Харбор были бы переданы организации Уильяма Стефенсона в Нью-Йорке – «Британской координационной службе безопасности» (БКСБ), которая осуществляла связь между британской и американской разведслужбами. Затем эти сведения были бы переданы в Главную координационную службу – предшественницу УСС и ЦРУ, которая поддерживала постоянную связь с БКСБ. Следуя по этому пути, информация, полученная от Попова, неизбежно оказалась бы на столе президента Рузвельта.
Но Попову необходимо было сохранить доверие немцев, создав на территории США шпионскую сеть. Сеть, конечно, была бы «липовой», но, если не поставить американцев в известность о реальном положении вещей, ФБР могло запросто испортить игру, арестовав Попова как настоящего немецкого шпиона. Поэтому ФБР нужно было проинформировать, и при этом подразумевалось содействие с его стороны. Здесь уже начинались дипломатические реверансы. Гай Лидделл проконсультировался с Мензисом, главой СИС, и было принято решение, что именно Лидделл проинформирует Гувера (поскольку МИ-5 и ФБР были, так сказать, родственными организациями) и уже Гувер, услышав информацию Попова о Перл-Харборе, сам должен был решить, какому американскому правительственному органу передать полученные сведения.
Попов связался с ФБР и сообщил Гуверу все, что знал о планах японцев. Гувер проигнорировал полученное предупреждение. Офицер МИ-5 Т. А. Робертсон, курировавший Попова, позже говорил: «Никто даже не мог предположить, что Гувер такой набитый дурак». Беда была в том, что Гувер возненавидел Попова с первого взгляда. Я как-то спросил у Кима Филби, агента КГБ, знавшего обоих этих людей, не может ли он объяснить причину этого феномена. Филби сказал: «Я думаю, на самом деле больше всего разозлило Гувера то, что у Дуско была связь с Симоной Симон (французской кинозвездой, находившейся тогда в Штатах). Гувер ненавидел славян, евреев, католиков, гомосексуалистов, либералов, черных и всех остальных, это, к счастью, застилало ему глаза и отвлекало от основной работы»(39).
Однако за этим стояло нечто большее. Гувер обладал менталитетом уличного полицейского. Для него работа заключалась в том, чтобы ловить шпионов. Он считал, что практически невозможно установить грань между «липовыми» и подлинными шпионскими сетями, и полагал, что, несмотря на их кажущуюся изощренность в этой области, англичане тоже не сумели установить этой грани. Короче, этот славянин Попов, пижон и плейбой, по всей вероятности, все-таки работал на немцев, хотя бы частично, и Гувер отнюдь не собирался разрешать ему создать даже «липовую» немецкую шпионскую сеть в его, Гувера, владениях. На самом же деле больше всего Гувер хотел упрятать Попова за решетку.
Таким образом, ФБР заняла в отношении Попова враждебную позицию. Гувер не позволил ему поехать в Перл-Харбор для получения сведений – неважно, подлинных или мнимых, – об имеющихся там сооружениях. Он отнял у Попова импульсный передатчик (и позже написал статью, в которой рассказывал об этом как о большом своем достижении в борьбе со шпионажем). Когда немцы вручили Попову радиопередатчик, Гувер также отобрал его и отказался сообщить Попову, какие сведения передает по нему ФБР немцам и какие получает от них ответы. То есть он не только поломал всю игру Попова как агента-двойника, но и настолько ясно дал понять немцам, что тот работает под контролем союзников, что поставил под угрозу его жизнь. Неизвестно, что бы могло случиться, если бы абвер снова добрался до него. Однако ничего страшного не произошло.
База Перл-Харбор была разгромлена 7 декабря 1941 года, как и предсказывал Попов. Однако Гувер отмахнулся от всех упреков в свой адрес. Попов вернулся в Лиссабон и вновь встретился с Эбсеном. Тот задал ему несколько вопросов по поводу провала в Соединенных Штатах, заметив при этом, что абвер считает причиной неудачи озабоченность Попова по поводу семейных неурядиц. Затем Эбсен сказал, что отправляет Попова обратно в Англию.
И тут последовал совершенно изумительный диалог. Попов спросил, что он должен делать для немцев, и Эбсен прямо заявил: «Определись по этому поводу с английской разведкой». Попов, продолжая играть роль, которую, по его мнению, от него ждали, ответил: «Я не связан с английской разведкой». И тут Эбсен, схватившись за голову, воскликнул: «О Боже! Не хочешь ли ты сказать, что все эти годы работал на нацистов? Я, кажется, схожу с ума!»(40)
Однако у заговорщиков из абвера практически не оставалось времени, поскольку гестапо подбиралось все ближе и ближе. Наконец гестаповцам представилась долгожданная возможность рассчитаться с абвером. В феврале 1944 года один из старших офицеров абвера, Эрих Фермерен, со своей женой Элизабет перебежал в Стамбуле к англичанам. Фермерены, убежденные католики, решили, что не могут больше сотрудничать с нацистами. Связавшись с британской миссией, они договорились, что их перебросят в Великобританию, где они будут работать в отделе «черной пропаганды»[22]. Фрау Фермерен была кузиной Франца фон Палена, ветерана немецкой дипломатии, и британские власти, стремясь извлечь как можно больше политической выгоды из побега Фермеренов, дали об этом сообщение в американской прессе. В Германии разразился скандал. Гитлер решил слить абвер с РСХА. Начались гонения на старые абверовские кадры. Канарис был смещен со своего поста, и Гиммлер возглавил новую объединенную немецкую разведслужбу[23].
Считается, что перевербованные немецкие шпионы в Великобритании были призваны сыграть ещё одну роль. Когда союзники выработали план высадки войск на территорию Франции в июне 1944 года, те должны были дезинформировать немцев о времени и месте высадки союзников. Операция была названа «величайшей дезинформацией военной истории», что является абсурднейшим преувеличением.
Версия выглядит следующим образом: перевербованные немецкие агенты передавали в Берлин кучу ложных сведений, называя несуществующие дивизии, подчеркивая напряженное железнодорожное движение в районе Дувра, но обозначали как спокойную обстановку около Саутгемптона и Портсмута, тогда как на самом деле все было наоборот. Это помогло убедить немцев в том, что союзники собираются высадиться в Па-де-Кале, а не в Нормандии. Таким образом, высадка союзников в Нормандии была якобы для немцев полной неожиданностью – ещё один плюс в копилке комиссии Мастермена.
Однако нужно принять во внимание следующее. Немцы прекрасно отдавали себе отчет в том, что их агенты в Англии могли быть перевербованы. После войны разведка ВМС США произвела оценку эффективности деятельности немецкой разведки на основе анализа захваченных у немцев документов. После изучения полученных сведений был сделан следующий вывод: немцы обнаружили, что «ценность многих агентурных сведений была сильно снижена невозможностью определить, содержало ли донесение подлинную информацию или
Затем в зимнюю кампанию 1943/44 года немцы вели активные действия на Западном фронте именно в Нормандии, а не в департаменте Па-де-Кале. Это указывает на то, что они вполне имели представление о возможном месте высадки союзников. Дополнительное подтверждение этой версии они получили весной 1944 года из трёх различных источников. Во-первых, у немцев были свои агенты во французском отделении УСО, которые сообщили о том, что 26 групп французского движения Сопротивления получили приказ подготовить диверсионные операции для поддержки высадки. Диверсионная деятельность должна была вестись в районе между Нормандским побережьем и Парижем. Во-вторых, немецкая разведка точно знала, что ни голландское, ни бельгийское движение Сопротивления не готовят никаких акций, которые неизбежно должны были иметь место в случае высадки в Па-де-Кале. В третьих, британские планы по дезинформации оказались под большой угрозой из-за систематической бомбардировки британской авиацией района между Нормандским побережьем и Парижем с целью разрушить дороги и помешать передвижению немецкой танковой группы «Запад». Таким образом, становилось совершенно очевидно, что высадка войск союзников произойдет в Нормандии(42).
Правда, последнее утверждение является спорным. Некоторые английские историки считают, что Королевские ВВС скрывали подлинное место высадки, проводя отвлекающие рейды и разведывательные полеты над Па-де-Кале, однако немецкие историки с ними не согласны. Они утверждают, что карта районов бомбардировок показывает: все возможные пути подхода к нормандскому плацдарму танковой группы «Запад» были разрушены бомбардировщиками союзников. «Так называемый Gelandekammer (буквально «квадрат местности») был определен, – писал Герт Букхайт. – Именно здесь готовился огромный плацдарм для грядущего наступления союзников»(43).
Вывод Букхайта подтверждают документы штаба германских ВМС от 5 июня 1944 года – дня, предшествовавшего высадке. В одном из них упоминается докладная от 30 мая, сообщающая о мощной бомбардировке союзниками немецких вспомогательных линий между устьем Сены и Нормандией. Там же сделан вывод: «Этот факт может указывать на то, что командование противника имеет планы
Таким образом, трудно не согласиться с майором Оскаром Рейле, немецким офицером, начальником разведки Frontaufklarung III West, когда он пишет: «Для нас не были сюрпризом ни время высадки, ни место, ни дальнейший маршрут продвижения союзных войск»(45). Тут трудно установить истинную картину. Немецкое верховное командование, возможно, предпочло поверить своим перевербованным агентам в Великобритании, а не достоверным и подлинным сведениям, представленным армейской разведкой. Но даже в этом случае (что весьма сомнительно) кому принадлежат лавры за перевербованных шпионов? Британской комиссии по двойной игре или офицерам-антифашистам из абвера, которые либо «перевербовывали» агентов ещё до засылки в Англию, либо засылали их туда, твердо зная, что их перевербуют?
При любом варианте помощь абвера была весьма существенной, но она так и не была оценена. Дэвид Мьюр пишет: «Меня всегда поражало, что в МИ-5 никто и никогда не отдавал себе отчета в том, что очень значительные люди в абвере работали против Гитлера и дали нам возможность перевербовать и использовать их же собственных агентов»(46). Что касается возможного триумфа, то он должен был целиком и полностью принадлежать англичанам.
К 1944 году СИС почти развалилась, её немногочисленные успехи были не видны за крупными провалами. Секция V – контрразведка – полностью утратила свою значимость и свои связи. Была создана межведомственная структура, не подвластная Мензису, для ведения контрразведывательных операций в Европе. Правда, офицер СИС стал одним из руководителей новой структуры, но он редко присутствовал на её заседаниях, так как обычно к одиннадцати утра был пьян в стельку. С самых первых дней войны, когда командование союзников в Hopвегии принимало на основе разведданных решения, которые «были немногим лучше стратегии газетного читателя», начиная с угрозы германского нашествия на Британию[24] и вплоть до высадки союзников в Нормандии в июне 1944 года, к моменту которой СИС так и не смогла внедрить ни единого своего сотрудника в разведслужбы Германии, вся её история является историей безнадежного провала.
Большая часть вины за это падает, несомненно, на Мензиса, возглавлявшего тогда СИС. У него был менталитет кавалерийского офицера времен первой мировой войны. Он так и не сумел определить роль СИС, не смог избавиться от людей, подобных Дэнси, которого немногочисленные здравомыслящие офицеры СИС считали клоуном. Он не имел необходимой широты взгляда на ведущуюся войну, которой обладал, к примеру, глава БКСБ Стефенсон. И, как мы с вами увидим в следующих главах, Мензис позволил КГБ внедриться в ряды СИС. Каким же образом СИС все-таки удалось выжить?
Мензис обладал двумя козырными картами, которые он разыгрывал настолько виртуозно, что его противники теряли дар речи. Во-первых, он лично весьма импонировал Черчиллю. Они прекрасно ладили друг с другом, и Мензис позаботился, чтобы об этом знал весь Уайтхолл. Во-вторых, держа под своим контролем дешифровальщиков, он присвоил себе единоличное право использования материалов, полученных из перехваченных и расшифрованных немецких радиограмм. Эти материалы, маленький бриллиант в весьма тусклой короне разведслужб, известны как «Ультра».
Глава 8
Услышать мысли врага
Такое впечатление, что Блетчли-парк является величайшим достижением Великобритании 1939 – 1945 годов, а возможно, и всего XX века в целом.
ГШКШ, расположенная в Блетчли. не единолично выиграла вторую мировую войну. В некоторые критические моменты (такие, как битва в Атлантике и битва за Британию) разведданные поступали нерегулярно либо их вообще было невозможно получить или воспользоваться ими из-за недостатка оборонных ресурсов. По меньшей мере половину войны из-за плохих кодов и шифров – Великобритания теряла, вероятно, столько же, сколько приобретала.
В 1974 году коммандер Уинтерботем, бывший глава авиационной секции СИС, офицер, сыгравший столь странную разведывательную роль в предвоенной Германии, опубликовал книгу под названием «Секрет «Ультра». Книга вызвала сенсацию. Прервав молчание целого поколения, Уинтерботем раскрыл наиболее тщательно скрываемую тайну второй мировой войны: союзники разгадали немецкие коды и в течение всей войны подслушивали переговоры немцев, касающиеся военных, политических и экономических проблем.
Такое проникновение в мысли противника не имело прецедентов в военной истории, и, чтобы оценить его значение, требовалось время. Изумленные военные историки начали понимать, что, если откровения Уинтерботема соответствуют истине – а поскольку его книга была запрещена британскими властями, похоже, так оно и было, – им предстояло переосмыслить многие факты. Если, например, генералы союзников, превозносимые за блестящее проведение военных кампаний, знали заранее о планах противника, то не уменьшает ли это блеск их побед? Не должна ли быть переписана история этих кампаний с учетом того преимущества, которым обладали военачальники союзников? Некоторые из историков считали, что такая необходимость имеется. «Большинство из самых крупных томов издания английской серии «Официальная история второй мировой войны» теперь фундаментально неверны, устарели и вводят в заблуждение», – утверждал английский историк Рональд Левин. «Такое впечатление, что «Ультра», новый авторитет в этой области, приказывает авторам бесчисленных томов начать все заново», – писал Роджер Спиллер из Института военных исследований США(1). За первой книгой об операции «Ультра» быстро последовали другие. Их авторы – Патрик Бизли, Р. В. Джонс, Ивен Монтегю, Ральф Беннет и Питер Калвокоресси, как и Уинтерботем, – имели в свое время отношение к операции «Ультра».
Сраженные таким потоком откровений, британские власти были вынуждены открыть некоторые досье, связанные с «Ультра», что позволило Левину написать книгу «Ультра» идет на войну», первый отчет о величайшей тайне второй мировой войны, базирующийся на официальных документах. Теперь можно было сказать, что генерал Эйзенхауэр считал, что «Ультра» внесла «решающий вклад в победу», генерал Макартур придавал «величайшее значение» «Ультра», Черчилль не мог на нее нарадоваться, он считал, что «Ультра» – это то, «чем мы выиграли войну». Когда возник неизбежный вопрос, почему в таком случае победа не наступила раньше, Гарольд Дейч из Военного колледжа США ответил, что для союзников путь к победе и стал короче, по различным оценкам, на год, а то и на все четыре(2). Один историк заявил, что без «Ультра» второй фронт не был бы открыт аж до 1946 года, а война в Европе затянулась бы до 1949 года. Тихоокеанский театр военных действий лишился бы материального обеспечения, и война с Японией длилась бы гораздо дольше. В 1945 году, вместо того чтобы стоять у порога Японии, американцы ещё сражались бы на Филиппинах(3).
Через десять лет после откровений Уинтерботема «Ультра» превратилась в нечто большее, чем победа разведки. Блетчли-парк – загородная резиденция Государственной школы кодов и шифров (ГШКШ), где были расшифрованы немецкие коды, превратилась в легенду, и операция «Ультра» стала символом всего лучшего в британском образе жизни. Профессор Джордж Стейнер писал: «Такое впечатление, что Блетчли-парк является величайшим достижением Великобритании 1939 – 1945 годов, а возможно, и всего XX века в целом. В этой организации было сконцентрировано все то лучшее и своеобразное, чем обладает британское общество и развитая цивилизация: блеск дилетантизма и высокий профессионализм; подбор кадров на основе личного доверия; результативное использование привычки к иронизированию, взаимной критики и неформальных взаимоотношений, привычки, укоренившейся ещё по общим комнатам в колледже или по Королевскому научному обществу».
Подобные восторженные оценки, вероятно, являвшиеся следствием 30-летнего вынужденного молчания, помешали трезво оценить значение операции «Ультра» и затенили её важные аспекты. Действительно ли «Ультра» была столь уж важна для достижения победы? Проводили ли немцы подобную операцию против союзников? Действительно ли немцы так и не узнали, что их шифровки перехватывались и расшифровывались? И ещё вопрос: если учитывать подозрительное отношение СССР на протяжении всей войны к мотивам, которыми руководствовались союзники, поделились ли мы со Сталиным этим «бесценным секретом», который, похоже, присутствовал при любой победе и отсутствовал при поражениях?
Сразу после первой мировой войны берлинский инженер Артур Шербиус изобрел аппарат, позволяющий расшифровывать кодированные сообщения. Этот аппарат, запатентованный под названием «Энигма», имел клавиатуру, как у пишущей машинки, а над ней алфавитную таблицу с лампочкой под каждой буквой. Когда оператор нажимал на клавишу, он таким образом вызывал серию электрических импульсов, которые зажигали одну из лампочек. Но высвечивалась не всегда одна и та же буква. Например, когда оператор нажимал на клавишу «р», то в первый раз зажигалась буква «к», но если он нажимал на «р» ещё раз, уже высвечивалась буква «о». Так машина преобразовывала предложение в набор букв, на первый взгляд не имеющий никакой логики. При получении подобного послания оператору для расшифровки требовалось лишь настроить машину в режиме таких же электрических импульсов, как и машина отправителя, и отстучать полученный текст. Тогда машина переключалась на обратный режим, и высвечивались уже буквы оригинального текста. Для того чтобы перехватить такую передачу, необходимы были две вещи: во-первых, сама машина «Энигма», а во-вторых, нужно было точно знать импульсную настройку аппаратов отправителя и получателя. «Энигма» была запатентована и выпущена, но особым спросом она не пользовалась. Тем не менее в 1926 году её взял на вооружение немецкий флот, а в 1928 году – армия. Польской разведке удалось вклиниться в немецкую систему связи через «Энигму» лишь где-то к 1932 году, купив в свободной продаже аппарат и раздобыв документацию, которая позволяла узнать, как немцы его адаптировали к своим потребностям. Но к 1939 году, перед самой войной, немцы внесли в аппарат ряд сложных технических усовершенствований. Поляки передали по одному аппарату «Энигма» французам и англичанам вместе со всеми имевшимися у них на тот момент сведениями. Стюарт Мензис лично получил предназначенный англичанам экземпляр и передал его коммандеру Элистеру Деннистону, главе ГШКШ в Блетчли-парке.
Блетчли-парк, средних размеров дом, расположенный на обширной территории в пятидесяти милях от Лондона, был куплен СИС на случай эвакуации из столицы. Теперь он стал резиденцией ГШКШ. насчитывающей в своем составе 10 тыс. человек, и основным источником «Ультра» – название, которое получили материалы, расшифрованные при помощи аппаратов «Энигма». Говоря вкратце, процесс был следующим. Радисты прослушивали те волны, на которых, как уже было известно, работали различные немецкие службы, и записывали все, что им удавалось услышать. Затем этот сырой материал передавался в Блетчли-парк, где криптоаналитики прилагали максимум усилий для их расшифровки. Потом вступали в игру офицеры разведки, которые пытались каким-то образом интерпретировать сообщения, чтобы затем передать полученный материал со своими комментариями тем «потребителям», кто был более всего заинтересован в конечной продукции.
В Блетчли-парке работал по преимуществу молодой народ, люди в возрасте от 25 до 30 лет, имевшие примерно одинаковую подготовку, то есть получившие хорошее образование выходцы из средних слоев общества. Как было однажды кем-то сказано: «Это место кишмя кишело талантами». У этих людей были одинаковые взгляды на жизнь, на работу, дисциплину и одна и та же шкала ценностей, что, по словам Питера Калвокоресси, который являлся одним из них, «в какой-то мере объясняет тот невероятный факт, что секрет «Ультра» тщательно хранился не только в течение всей войны, но и на протяжении тридцати лет после её окончания – феномен, не имеющий аналогов в истории»(4).
Было бы полной бессмыслицей расшифровать немецкие коды, а затем позволить информации об этом просочиться наружу. В этой связи были предприняты двойные меры безопасности: работы в Блетчли-парке были полностью засекречены, а также старательно делался вид, что материалы «Ультра» добываются из какого-то другого источника. Все новые сотрудники Блетчли получали предупреждение, что обратного хода нет (по принципу: «всех впускать – никого не выпускать»), и, таким образом, устранялся риск того, что бывший сотрудник может попасть в лапы противника или же его вынудят или соблазнят выдать секрет ГШКШ. Материалы «Ультра» поступали только к четырем клиентам: руководителю СИС, начальнику военно-морской разведки, начальнику разведки сухопутных войск и заместителю начальника разведки Королевского воздушного флота. Никаких сведений «Ультра» не поступало ниже уровня командования армией, а нижние эшелоны получали эту информацию в виде оперативного приказа – предосторожность, имевшая, как мы увидим позже, катастрофические последствия. По материалам «Ультра», содержавшим сведения о передвижении танковых колонн или кораблей в море, нельзя было немедленно вести военные действия, ведь существовала вероятность того, что немцы, что-то заподозрив, вздумают проверить надежность своих кодов и, таким образом, догадаются о тайне Блетчли-парка. Поэтому вместо немедленных действий приходилось сначала проводить разведку с воздуха, причем в такой открытой форме, что немцы при всем желании не могли бы её не заметить, и только после того наносить бомбовый удар по танкам и кораблям(5).
Американцы, стремясь как можно лучше использовать информацию, полученную из перехваченных и расшифрованных радиограмм японцев (то, что они называли материалами «Мэджик»), столкнулись с такой же проблемой. Расшифровка японского «ро»-кода[25] позволила американской военно-морской разведке захватить врасплох японский флот у атолла Мидуэй в июне 1942 года. Но вначале американцам пришлось тщательно взвесить все «за» и «против», то есть подумать, стоит ли рискнуть использовать материалы радиоперехвата и, таким образом, поставить под угрозу раскрытия операцию по дешифровке, но при этом получить возможность нанести сокрушительное поражение японскому флоту в переломный момент войны. Они предпочли рискнуть и, таким образом, повернули ход войны на Тихоокеанском театре военных действий в пользу союзников.
Однако после поражения при Мидуэе японцы что-то заподозрили. На следующий год адмирал Ямамото Исороку, главнокомандующий Соединенным флотом, нанес визит на базы. График его движения был передан кодом по радио местным командирам. Когда командующий японской 11-й воздушной флотилией узнал об этом, он заявил своим штабным офицерам: «Что за непростительная глупость – передавать длинное и подробное сообщение о планах главнокомандующего в такой близости к фронту. Подобные вещи нужно немедленно прекратить»[26](6).
В Блетчли же, где были абсолютно уверены в сохранности тайны «Ультра», события развивались своим чередом, и наконец дешифровальщики смогли отслеживать малейшие продвижения противника. Криптографы смогли разобраться в немецких кодах при помощи изрядной доли везения, хитроумия и ошибок, совершенных самими немцами. Один немецкий агент, перевербованный англичанами, передал им абверовскую книгу шифров. В середине 1941 года книга морских кодов была снята с субмарины U-110. Русские передали книгу кодов люфтваффе, и ещё одна была добыта в Северной Африке. Криптоаналитики искали повторы, а, несмотря на строжайший запрет, немецкие радисты изо дня в день передавали одни и те же сообщения типа «ничего нового» или отбивали трехбуквенные слова (что они должны были делать согласно установленным правилам), используя одни и те же буквы (опять же в нарушение приказа). Калвокоресси приводит в Качестве примера действия немецкого радиста в Бари, который неизменно отбивал три инициала своей подружки, так и не узнав никогда, какую «свинью» он таким образом подложил своей организации.
Среди первых, кто распознал, каким «золотым дном» для разведки являются работы Блетчли-парка, был глава СИС того периода Стюарт Мензис. Как мы видели, СИС находилась в таком развале с начала войны, что, если бы материалы «Ультра», в особенности перехват абверовских шифровок, не стали бы вдруг доступны с 1940 года, Мензис и его организация не выжили бы.
Мензис был достаточно умен, чтобы осознать это, и достаточно хитер, чтобы максимально использовать предоставившуюся возможность. Уинтерботем, представитель СИС в ГШКШ, получил приказ постоянно передавать руководству лучшие из полученных в Блетчли-парке материалов, и каждый день сам Мензис или его личный помощник Дэвид Бойл относили пачку разведывательных документов Черчиллю. (По выходным Уинтерботем зачитывал самые важные вещи Черчиллю по телефону.) Ежедневный набор, как правило, состоял из смеси переговоров люфтваффе, обзора шифровок абвера, некоторого количества переговоров полиции и военно-морского флота. Мензис, приносивший бумаги в специальном портфеле, и Бойл, перевозивший их в своей шляпе, передавали документы Черчиллю с кратким комментарием о состоянии дела в ГШКШ в виде доклада о состоянии дел в своем департаменте. Черчиллю это нравилось («Он вел войну на основании этих материалов», – говорил Уинтерботем), и его доверие к Мензису и СИС возрастало(7).
Такой поворот событий, естественно, не прибавлял любви к СИС у ГШКШ, где подчиненность Мензису рассматривали лишь как чисто административную. Сотрудники ГШКШ презирали «эту СИС, которая паразитирует на наших достижениях», и это отношение сохранялось ещё очень долго после войны. Гарри Хинсли, который пришел на службу в ГШКШ, будучи ещё на выпускном курсе, а впоследствии стал вице-канцлером Кембриджского университета и официальным историографом британской разведки военного периода, как-то сказал о СИС: «Вы знаете, у этих людей из разведки было что-то от ящериц. Специфика службы, по-видимому. А сотрудники Блетчли-парка были суровые, прямые, очень обаятельные и профессионально грамотные мужчины и женщины. Они жили в другом мире. Существует принципиальная разница между их работой и деятельностью обычных шпионов»(8).
И тем не менее в начале операции «Ультра» полевым командирам предписывалось принимать на веру версию, что все эти великолепные сведения, получаемые от СИС, исходят не просто от одной из этих «ящериц», но от некой суперъящерицы, которая умудряется находиться в нескольких местах одновременно. Это была идея Мензиса, придуманный им способ защитить его «самый секретный источник», а в результате некоторые получатели информации «Ультра» отвергали её с ходу. Для разрешения возникшей проблемы было создано специальное подразделение под руководством Уинтерботема, осуществлявшее связь с армейскими штабами, сотрудники которого должны были разъяснять командирам важность и достоверность сведений «Ультра». Но даже после этого «Ультра» не сыграла той роли, в которую те, кто ныне её восхваляет, пытаются заставить нас поверить. Согласно оценкам, с определенного момента в войне только от 5 до 10% разведданных «Ультра», полученных на местах, использовалось в деле(9). Ни один из генералов не составлял отчета о том, как он использовал «Ультра», возможно, по вполне понятной человеческой причине – это могло плохо отразиться на его репутации.
Однако есть некоторые данные, что по крайней мере один командир, генерал Макартур, прижимал материалы «Ультра» к груди так крепко, что это скорее помешало ходу военных действий, чем оказало помощь союзникам. Если принять во внимание личные качества генерала Макартура, то его действия становятся вполне объяснимыми. Как пишет австралийский историк Д. М. Хорнер, «остается только гадать, была ли уверенность Макартура в том, что японцы не собираются прямо нападать на Австралию, основана на этих радиоперехватах. Если дело было так, то, по крайней мере, нечестно с его стороны приписывать лично себе все лавры за изменение стратегии союзников»(10).
Другие генералы никак не могли понять, почему младшие офицеры не желали выполнять приказы, в правильности которых их заверяли, но к этим заверениям не могли добавить никаких логических подкреплений. Генерал Джон Лукас, командовавший корпусом при высадке в Анцио в январе 1944 года, не имел прямого доступа к материалам «Ультра», но его начальники, генералы сэр Гарольд Александер и Марк Кларк, имели. Из этих материалов они знали, что немцы не смогут оказать сопротивления Лукасу, если он вздумает пойти на прорыв в глубь побережья, однако начальники не имели права сказать об этом Лукасу. Они принуждали его атаковать, но их оптимизм выглядел весьма фальшиво при сопоставлении с имеющимися у самого Лукаса данными, поэтому он решил соблюдать осторожность и оставаться на занятых позициях. Немцы собрались с силами и задержали высадившиеся на побережье войска. Лукас, освобожденный от командования за то, что он не проводил наступательных действий, писал в своем дневнике: «Похоже, всем были известны намерения немцев, кроме меня» – очень правильная оценка фактов(11). С другой стороны, существовала опасность того, что распространение слишком большого количества материалов «Ультра» будет контрпродуктивно. Офицер из подразделения Уинтерботема писал, что «Ультра» может способствовать лености командного звена, поскольку способна подменить анализ и оценку других разведданных; «Ультра» необходимо оценивать как один из источников информации; эти материалы не должны заменять кропотливую работу с другими данными(12).
Короче говоря, «Ультра» не может превратить посредственного командира в военного гения. Тому по-прежнему приходится разрабатывать план военных действий, стимулировать своих подчиненных, вдохновлять людей и приспосабливаться к меняющимся условиям уже начавшихся военных действий. Материалы «Ультра» даже могли стеснять командира в его действиях, поскольку он знал, что его начальство, также получая эту секретную информацию, может, справедливо или нет, считать себя вправе не только давать ему советы, но и отстранить его от должности, если он будет действовать не так, как действовало бы оно. Черчилль в начале африканской кампании отстранил двух отличных генералов – Уэйвелла и Окинлека, так как он считал, что благодаря «Ультра» знает о немцах и итальянцах столько же, сколько знают генералы, и в свете этого счел их действия неверными. Однако в данном случае сведения «Ультра» были ошибочны.
Считается, что благодаря «Ультра» можно было «услышать все, что противник докладывает себе о себе самом». Но военные тоже подвержены большинству человеческих слабостей: они лгут, преувеличивают, утаивают, хвастаются, обманывают сами себя и меняют свое мнение. «Ультра» же не принимала во внимание эмоции. Как теперь стало известно, немцы иногда сознательно в своих докладах в Берлин преувеличивали недостатки в материальном обеспечении и подделывали свою оценку мощи союзников, чтобы заставить немецкое верховное командование воспринять противника всерьез. «Когда Роммель посылал свои рапорты из пустыни, он придерживался тактики преувеличения, чтобы получить хотя бы часть необходимых ему средств, – писал немецкий историк Юрген Ровер. – Это означало, что Черчилль, очарованный докладами «Ультра», вынудил английских командиров, не планировавших ничего подобного, начать наступательные действия, которые, конечно, захлебнулись. Это и послужило причиной отстранения Уэйвелла и Окинлека»(13).
Роммель также частенько нарушал приказы или сообщал Берлину одно, а делал совсем другое. Он обладал великолепной интуицией, и, если обстоятельства не благоприятствовали, он на ходу менял свои планы, не удосужившись уведомить об этом начальство. Одной из причин сокрушительного поражения англичан в битве при Кассерине в феврале 1943 года было то, что по линии «Ультра» сообщили о наступлении в одном направлении, а Роммель, наплевав на приказ из Италии, двинул свои войска совсем в другом. Американцы, положившиеся на материалы «Ультра», потеряли почти половину бронетанковой дивизии(14). «Читать чью-либо корреспонденцию совершенно не означает читать мысли пишущего, – подчеркивал Питер Калвокоресси, – и первая кампания Роммеля в Африке классический тому пример. Роммелю было приказано начать наступление в мае, мы знали об этом благодаря «Ультра» и знали также, что он не оспорил приказа. Однако сам Роммель для себя решил начать не в мае, а в марте. В какой-то момент он передумал, но никого не поставил об этом в известность, а поскольку он ничего не сообщил, мы и не узнали об этих изменениях»(15).
Оценка союзниками военной мощи немцев, с которой они должны были столкнуться с началом военных действий в Европе, кажется более точной, чем оценка немцами силы союзных войск. Разведка союзников знала практически о каждой из пятидесяти немецких дивизий, находящихся во Франции. Немцы же приписывали Эйзенхауэру семьдесят пять дивизий, тогда как реально у него имелось только пятьдесят, они считали также, что у него намного больше десантных средств, чем было на самом деле. Этот факт имел огромное значение, поскольку сознание того, что им предстоит противостоять силам большим, чем было на самом деле, подрывало обороноспособность немцев, а знание о такой реакции немцев, в свою очередь, оказало значительную поддержку союзникам. Это двойное достижение было преподнесено как триумф разведки, «главный фактор победы союзников», предоставленный Эйзенхауэру «блестящим сообществом разведчиков, работавших в теперь знаменитом Блетчли-парке». Но так ли это на самом деле?
После войны, в 1946 году, офицеры британской военной разведки допрашивали немецкого офицера, некоего полковника «М». Он работал в немецкой разведке в отделе «Иностранные армии Запада» с мая 1942-го по май 1944-го, затем был переведен начальником разведки к фельдмаршалу Моделю в армейскую группу «Б». Полковник «М», не имевший в то время ни малейшего представления о материалах «Ультра», заявил: «К концу 1943 года меня с моим шефом как минимум раз в месяц вызывали на совещания в Штаб верховного командования. Мы каждый раз поражались абсолютно нелогичной недооценке потребностей немецких сил обороны во Франции, Норвегии и на Балканах. Соединения без конца перебрасывались с одного театра военных действий на другой. В конце концов мы с шефом решили дать преувеличенную оценку количества дивизий союзников, чтобы как-то уравновесить сверхоптимистические тенденции в Штабе верховного командования.
Таким образом, то, что выдавалось за триумф, на самом деле было образцом того, как можно обмануть «Ультра». К счастью, на сей раз обман не повлиял на конечный результат.
На самом деле во время второй мировой войны проводилось множество операций, на которые материалы «Ультра» не оказали никакого влияния, на другие их воздействие было мизерным. Можно назвать лишь несколько операций, где материалы «Ультра» сыграли решающую роль. Начать с того, что Блетчли-парк отнюдь не был тенью немецкого верховного командования, как неоднократно указывал в своей книге Уинтерботем. Первый шаг в длинной цепочке, приводившей материалы «Ультра» в штаб-квартиры британского командования, мог быть сделан, только если немцы использовали радиопередатчики. В противном случае союзникам нечего было перехватывать. Но немецкая армия во многом придерживалась традиций. В начале войны основная масса сообщений передавалась по телеграфу, и их никак не могли перехватить в Англии. Иногда приказы даже переправлялись с помощью почтовых голубей и собак. Письменные распоряжения в пакетах также зачастую доставлялись на машинах, мотоциклах, велосипедах и даже на лошадях(17). Тут по линии «Ультра», естественно, тоже ничего нельзя было получить. Даже когда война уже была в полном разгаре, немцы отдавали предпочтение телеграфу и телефону, и, только если они отсутствовали, использовались радиопередатчики.
Согласно Юргену Роверу, лишь от четверти до трети всех немецких военных сообщений передавалось по радио, причем «основная их масса шла не на высоком стратегическом уровне, а на среднем исполнительном или низшем тактическом уровне». Для военно-морских коммуникаций Ровер приводит более точные цифры. «В 1943 году только 29% всех передач по линии военно-морских сил шло по беспроволочной связи, зашифрованной на «Энигме». Остальные передавались по кабелю, по телеграфу и телефону»(18). (Исключением являлся абвер. Исходя из свойственной всем секретным организациям приверженности ко всяким секретным приспособлениям, абвер использовал «Энигму» даже для передач внутри страны, предпочитая её более безопасной кабельной связи.) Правда, чем ближе к фронту, тем больше была вероятность использования радиопередатчиков, но зачастую бывало так, что в Блетчли получали лишь переданный по радио ответ на заданный по кабельной связи вопрос, а первый без второго был, как правило, совершенно непонятен.
Однако все ли перехваченные сообщения могли быть расшифрованы? Успех Блетчли-парка с кодами люфтваффе не был повторен с кодами сухопутных сил. В течение всей войны английские криптографы боролись с кошмарно сложными морскими кодами для крупных кораблей и подводных лодок. Часто случались заминки с уже, казалось бы, расшифрованными сигналами. Код «Тритон», введенный немцами в 1942 году, закрыл для «Ультра» сообщения их военно-морского флота почти на десять месяцев. Диаграмма, отражающая потери союзников на море, и материалы «Ультра», которые были недавно открыты, показывают, к каким катастрофическим последствиям привела утрата этого источника информации(19).
Даже когда в Блетчли-парке удалось наконец расшифровать код «Тритон» и снова можно было читать сообщения с немецких субмарин. Адмиралтейство не сумело справиться с новым потоком информации. Глава секции, занимавшейся сообщениями с немецких субмарин, Роджер Уинн, штат которого и раньше был так мал, что ему лично приходилось составлять досье, свалился от полного психического и физического истощения. Когда количество расшифрованных сообщений в среднем достигало трёх тысяч в день, подразделение Уинна могло обработать лишь те из них, которые, как считали его сотрудники, имели срочное оперативное значение. Остальные сообщения оставались без внимания(20).
Некоторые очень важные немецкие шифры так и не были раскрыты, а по мере продолжения военных действий даже менее значительные шифры стали вызывать трудности из-за их огромного количества. В какой-то момент только немецкий флот пользовался аж пятьюдесятью комбинациями настройки «Энигмы» одновременно. Учитывая количество необходимых операций – расшифровка, перевод, обработка и кодирование материалов «Ультра» для дальнейшей передачи потребителям, – сотрудникам Блетчли-парка приходилось очень сильно напрягаться, чтобы эти материалы не потеряли актуальности. В лучшем случае интервал между получением зашифрованного сообщения и получением конечных материалов «Ультра» составлял два часа, в худшем растягивался на дни.
Но даже задержка на час могла сделать материалы «Ультра» бесполезными для полевых командиров. История с Ковентри яркий тому пример. В нескольких изданных позже книгах об «Ультра» утверждается, будто англичане из радиоперехватов знали, что по Ковентри будет нанесен сильный бомбовый удар в ночь с 14 на 15 ноября 1940 года, однако Черчилль принял решение не эвакуировать население и не усиливать противовоздушную оборону города из боязни выдать немцам источник информации. Правда, однако, заключается в том, что лишь в два часа дня 14 ноября англичане узнали из материалов «Ультра» о готовящейся бомбардировке и только к трем часам из других источников смогли выяснить, что её объектом является Ковентри. Было уже слишком поздно предпринимать какие-либо меры по эвакуации населения и усилению противовоздушной обороны города(21).
Помимо большого потока информации в Блетчли-парке приходилось разбираться с аббревиатурами, ссылками на карты и сетки, а также со служебным жаргоном. Иногда криптографы часами корпели над сообщениями, которые в конечном счете оказывались какой-нибудь банальной ерундой. Примером тому может служить следующий случай. Абвер передал шифровку своему резиденту в испанском городе Альхесирасе, офицеру под кодовым именем «Цезарь». После расшифровки получили текст следующего содержания: «Осторожней с Акселем. Он кусается». Что это – код в коде? Оказалось, что речь идет о сторожевой собаке, присланной для охраны. Подтверждение этому было получено несколько дней спустя, когда расшифровали ответ: «Цезарь в госпитале. Его укусил Аксель»(22).
Большую проблему представляли оперативные кодовые слова. Во время битвы за Британию в шифровках люфтваффе было много ссылок на «Adlertag» («День орла». –
То же самое можно сказать о блицкриге. «По линии «Ультра» поступило сообщение, что готовится массированный воздушный налет на Англию, удалось кое-что выяснить и относительно его силы, – писал Калвокоресси, – но ничего не было известно о дате налета». Когда налет начался, материалы «Ультра» не смогли помешать немцам нанести огромный ущерб британским городам. Какая польза в том, что вы знаете, где на вас собираются напасть, если вы недостаточно сильны, чтобы суметь предотвратить это нападение. Почти за месяц до нападения на Крит по линии «Ультра» было дано предупреждение о концентрации немецких войск, транспортной авиации. планеров, истребителей и бомбардировщиков на территории Греции, удалось узнать приблизительное количество задействованных сил, возможные способы их высадки и даже дату нападения. Но все эти сведения были абсолютно бесполезны для генерала Фрайберга, командующего обороной острова, поскольку у него просто-напросто не было достаточно сил и средств, чтобы противостоять атаке. Аргументы, что материалы «Ультра» тем не менее позволили ему создать для немцев гораздо больше препятствий, чем он бы смог сделать без них, являются несколько академическими(24).
Другие командиры игнорировали материалы «Ультра», если они не состыковывались с их концепциями и планами. 11 сентября 1944 года голландское движение Сопротивления сообщило союзникам, что в Арнеме расположены две танковые дивизии. Материалы «Ультра» подтверждали этот факт. Однако фельдмаршал Монтгомери все-таки воплотил в жизнь операцию «Маркет Гарден», основным элементом которой являлась высадка в районе Арнема английской 1-й воздушно-десантной дивизии. Ее разнесли в клочья. Ральф Беннет писал: «Маркет Гарден» не была операцией, спланированной с учетом всех разведданных о противнике. На ней лежит зловещий оттенок чрезмерной спешки, англо-американского соперничества и даже отчаяния; возможность наличия танков в Арнеме являлась единственным неудобоваримым фактом, не вписывающимся в желанную схему, поэтому лучше всего было о нем забыть»(25).
Материалы «Ультра» показывали также, что стратегические бомбардировки Германии союзниками не сломили морального духа немцев и не смогли помешать им выпускать большое количество самолетов. Это доказывает, что дневные рейды американцев в 1943 году и ночные рейды англичан в 1944 году были поражением союзников, так как понесенные при этом потери несоизмеримы с причиненным немцам ущербом(26). Все эти сведения были переданы в соответствующие инстанции, однако рейды авиации продолжались, поскольку правда, содержащаяся в материалах «Ультра», не устраивала поборников массированных бомбардировок.
Для других провалов объяснения нет. В сентябре 1944 года, на следующий день после захвата союзниками антверпенских доков, по линии «Ультра» поступило сообщение, что Гитлер готовит ответный удар. Он собирался лишить союзников возможности пользоваться портом, который был им жизненно необходим для обеспечения войск, если они планировали быстрое продвижение к Руру, удерживая оба берега реки Шельды. Два дня спустя другой радиоперехват шифровки Гитлера, переданной немецким войскам в Нидерландах, подтвердил достоверность планов немцев. Однако в течение десяти дней союзники не предпринимали никаких мер по защите берегов реки между Антверпеном и Северным морем, а потом было уже поздно. Беннет пишет, что даже если элементарная осторожность и покинула союзников в эйфории достигнутого успеха, то имелась «Ультра», чтобы привести их в чувство. «Почему её предостережение пропало втуне, совершенно непонятно»(27).
Другие командиры тем не менее настолько полагались на «Ультра», что, если эти материалы не поступали, они считали, что ничего и не происходит(28). То, что такой подход таил в себе большую опасность, получило подтверждение при наступлении в Арденнах в декабре 1944 года, когда немцы предприняли отчаянную попытку остановить продвижение войск союзников. Их нападение было практически внезапным для союзников, потому что «Ультра» не смогла предупредить о готовящихся действиях. Гитлер наложил запрет на радиопереговоры и взял специальную клятву о соблюдении тайны с людей, разрабатывавших операцию.
Сложность оценки вклада «Ультра» в войну лучше всего иллюстрируют результаты весьма интригующей конфронтации на конференции в Штутгарте в ноябре 1978 года. На этой конференции, специально организованной для изучения исторического значения операции «Ультра», немецкие историки неоднократно вынуждали её английских участников, каждый из которых так или иначе во время войны был лично связан с Блетчли-парком, ответить, сыграли ли материалы «Ультра» решающую роль в той или иной битве, и просили дать суммарную оценку значимости этой операции на протяжении всей войны. Англичане не смогли этого сделать(29).
Поделиться книгой: