Будучи убежден, что более крупной дичи, чем Филби, в округе нет, Фишман изменил направление атаки. Он пишет: «Мой коллега и друг Генри Моль возглавлял в то время лондонский корпункт газеты «Нью-Йорк дейли ньюс». Я сознательно передал ему все материалы для публикации в Америке, зная, что они обязательно попадут обратно в Англию и послужат основанием для запроса в палате общин. Я также переговорил с Норманом Доддсом и Маркусом Липтоном, чтобы подготовить их к дополнительным вопросам и дебатам(20).
23 октября еженедельник «Сандли ньюс» назвал Филби в качестве третьего лица в связке Берджесс – Маклин. Во вторник на следующей неделе Липтон задал вопрос в палате общин: «Намерен ли премьер-министр и далее прилагать все силы к тому. чтобы замалчивалась неблаговидная деятельность мистера Гарольда Филби, работавшего не так давно первым секретарем в посольстве в Вашингтоне?» Таким образом, почти через месяц после того, как Гувер приступил к своей прекрасно организованной кампании, впервые громко было произнесено имя Кима Филби. Правительство обещало выступить с соответствующим заявлением и открыть дебаты в палате общин. Гувер был в восхищении и поспешил закрепить свой успех. 2 ноября он направил представителю ФБР в Лондоне телеграмму следующего содержания: «Публичное упоминание Филби как человека, предупредившего Берджесса и Маклина, и обращения, полученные ФБР от других правительственных учреждений с просьбой сообщить дополнительные сведения о роли Филби в этом вопросе, делают необходимым, чтобы ФБР передало всю имеющуюся в его распоряжении информацию высшим представителям администрации страны. ФБР планирует проконсультировать представителей правительства о подлинной роли Филби. Гувер»(21).
Намерения Гувера понять нетрудно. Некоторые документы ФБР свидетельствуют о том, что американская разведка подозревала, будто коллеги Филби по СИС и высокопоставленные чиновники британского МИДа предпринимают усилия с целью прикрыть его. Поэтому передача всех досье в высшие правительственные круги США, возможно даже включая президента, должна помешать англичанам, по мысли Гувера, противостоять требованиям американцев провести полное расследование по делу Филби.
Но Гувер при реализации своего замысла не принял во внимание некоторые специфические английские черты, которые в совокупности привели к крушению его намерений. Он не учел антимаккартистских настроений, господствующих в Великобритании. Англичане считали, что Филби преследуют несправедливо. Гувер не принял во внимание соперничество между СИС и МИ-5: одна служба не давала другой взять на себя расследование по делу Филби. Например, Мензис в последние годы своего пребывания на посту руководителя СИС (надо сказать, что к этому времени он уже сильно пил) считал, что дело Берджесса – Маклина вообще не имеет никакого отношения к СИС. Когда подруга Берджесса Роэамонда Леман позвонила Мензису сразу после побега Берджесса – Маклина и предложила встретиться для передачи более подробной информации, тот ответил, что с удовольствием поговорил бы с ней, если бы уже не обещал своей маленькой дочери отвезти её на скачки в Аскот(22).
Но самое главное – Гувер не знал, какое отвращение министр иностранных дел Гарольд Макмиллан и его ближайшие помощники испытывали ко всему тайному миру разведки. Они всячески стремились избегать с ней каких-либо дел. Секретарь Макмиллана лорд Эгремонт считал деятельность разведывательных служб пустой тратой времени и денег. «Было бы гораздо лучше, если бы мы дважды в неделю знакомили русских с протоколами заседаний Кабинета, чтобы они не строили своих дурацких и таких опасных догадок»(23). Сам Макмиллан, публично произнося хвалебные слова в адрес СИС, был на самом деле очень невысокого мнения о разведке и полученных с её помощью сведениях. Он полагал, что все дело Филби – результат свары между СИС и МИ-5 и что они должны разбираться в нем сами. Оказавшись помимо своей воли втянутым в это дело, он тут же отыскал компромисс.
СИС проинформировала его, что Филби не был уволен со службы, так как, вопреки утверждениям американцев, против него нет достаточно веских улик – он всего-навсего был в слишком тесных дружеских отношениях с Берджессом. Макмиллан заявил, что проблему нельзя решить, пока Филби остается на службе. Он должен уйти. Когда представители СИС начали что-то мямлить о том, что человек невиновен, пока его вина не доказана, Макмиллан ответил: «Мы же не отправляем его в тюрьму, а всего лишь увольняем»(24). Затем он согласился сделать заявление, которое практически полностью оправдывало Филби. В ответ СИС должна будет провести реорганизацию и «генеральную уборку». Итак, 7 ноября 1955 года Макмиллан выступил в палате общин с коротким заявлением, содержание которого соответствовало действительности и в то же время находилось неимоверно далеко от истины: «Не обнаружено никаких доказательств того, что Филби предупредил Берджесса или Маклина. (Верно, никаких доказательств обнаружено не было.) Находясь на правительственной службе, он выполнял свои обязанности умело и добросовестно. (Верно.) У меня нет оснований считать, что мистер Филби когда-либо предавал интересы страны или что он является так называемым «третьим лицом», если таковое вообще существовало. (Тоже верно, у Макмиллана не было оснований так считать.)»
Подозрения с Филби были сняты. Он дал пресс-конференцию и провел её настолько блестяще, что коллега из СИС принес ему по телефону свои поздравления. В роли невинно пострадавшего героя и мученика он в качестве агента СИС отправился в Бейрут. На сей раз прикрытием ему служили корреспондентские карточки журналов «Обсервер» и «Экономист».
ЦРУ и ФБР пришли в ярость. Гувер был вынужден приостановить действия своих людей против Филби и официально оправдать его. 29 декабря ФБР закрыло свое досье на него. Это приняло форму следующего документа: «Предмет – Дональд Стюарт Маклин и др. В ходе имевшего недавно место просмотра все упоминания в досье ФБР о Гарольде А. Р. Филби были в виде резюме перенесены на карточки размером 3х5 дюймов. Филби подозревается в том, что предупредил объект о начатом по поводу последнего расследовании. Просмотр документов не дает оснований для того, чтобы начать расследование деятельности Филби»(25).
Дело Филби отправилось в архивы ФБР и пролежало там до января 1963 года. В это время Филби исчез из Бейрута, после того как его коллега из СИС попытался добиться от него признания в обмен на юридический иммунитет. Завершив продлившуюся на семь лет работу на КГБ, Ким Филби вынырнул в Москве. Его истинная роль наконец полностью прояснилась. Гувер был отомщен, однако добыча ускользнула. На самом деле весьма вероятно, что именно отношение американцев повлияло на решение Филби не делать признаний и бежать в Москву. Он мог поверить в то, что англичане сдержат слово и не станут преследовать его. Однако Филби не был убежден, что американцы не захватят его в Бейруте и не отправят для неприятных допросов в США или не попытаются навеки покончить с его деятельностью.
Гувер (и в меньшей степени Беделл-Смит) чувствовали, что стали жертвой английской традиции «старых приятельских связей». Гувер до самой смерти в 1972 году не доверял английским разведывательным службам и англичанам в целом. Беделл-Смит дал ясно понять, что особые отношения ЦРУ с СИС прекращаются до тех пор, пока англичане не наведут порядок в своем доме. СИС решила незамедлительно приняться за это дело.
Очистив в 1945 году свои ряды от непрофессионалов, СИС оставалась свободной от вмешательства извне вплоть до 1952 года. В это время на пост советника главы СИС от Министерства иностранных дел был назначен ставший со временем послом в Варшаве Джеффри Клаттон. Он получил при назначении в СИС ранг выше, чем любой из его предшественников. Так был существенно повышен уровень самого поста. Вызвано это было тем, что Форин офис стремилось улучшить отношения между двумя ведомствами(26). Перед Джеффри Клаттоном стояла нелегкая задача. Правление Мензиса закончилось, и ему на смену пришел Синклер, выпускник Виндзорского колледжа, верзила ростом в шесть футов и семь дюймов. За те три года, пока он стоял во главе организации, произошло столько провалов разного рода, что сотрудники СИС стали именовать этот период не иначе как «время кошмаров». Когда Синклер не был занят придумыванием фантастических операции, он принимался убеждать обеспокоенное ЦРУ в том, что СИС в своей основе – вполне здоровая организация.
В уговорах американцев ему не удалось добиться каких-либо успехов. Сотрудники ЦРУ в Лондоне помнят, как в начале 1956 года им довелось слушать представителя СИС, излагавшего план организации переворота в Сирии. Согласно этому плану, Ирак должен был подтолкнуть восстание племен, населяющих пустыню, ливанские христиане – вторгнуться на территорию Сирии, а Турция – спровоцировать пограничные инциденты. Все это выглядело не как план переворота, а скорее как план развязывания всеобщей войны на Ближнем Востоке.
По счастью, к его реализации даже и не попытались приступить.
Сотрудник ЦРУ Уилбер Ивеленд припоминает одну встречу в Бейруте, во время которой абсолютно пьяный представитель СИС делился планами убийства египетского лидера Насера. Английский разведчик бормотал что-то о Ближнем Востоке, попавшем в лапы коммунистов, затем «его голос ослабел, а сам он погрузился в кресло и окончательно отключился»(27). Еще один сотрудник ЦРУ докладывал о своей встрече с представителями СИС следующим образом: «После того как мы провели за столом час или два в бессвязной беседе, англичанин наконец сказал: «Почему бы нам не обратиться к старику Генри? Ведь он знает все». Через пару дней откуда-то из Суссекса явился старик Генри и согласился приняться за дело, но при этом заявил: «То, что вы придумали, ребята, погубит весь сад. А ведь надо лишь слегка подровнять кустарник»(28).
Своей кульминации серия неприятностей достигла в апреле 1956 года, когда кому-то в СИС пришла в голову идея обследовать подводную часть русского крейсера «Орджоникидзе» в гавани Портсмута. В октябре 1955 года подобная операция с такого же типа крейсером «Свердлов» прошла успешно, и теперь СИС испытывала искушение ещё раз изучить детали противолодочного и противоминного оборудования корабля. Однако крейсер «Орджоникидзе» доставил в Англию советских лидеров Булганина и Хрущева, поэтому охрана была надежнее. Кроме того, привлеченный СИС к работе водолаз Лайонел Крэбб был немолод и физически плохо подготовлен. Короче говоря, водолаз исчез навсегда, русские заявили протест, и премьер-министру пришлось 4 мая принести публичные извинения в палате общин.
В результате внутриведомственного расследования, проведенного в СИС и в Форин офис, во всем обвинили советника МИД при руководителе СИС. На проведение любой разведывательной операции, которая могла повлечь за собой политические последствия, требовалась его санкция. СИС запросила разрешение на действия Крэбба поздно вечером, и советник подписал его, особенно не раздумывая. (Советника задвинули в какой-то темный угол министерства, а его наследник Джеффри Макдермотт взял за правило не рассматривать после шести часов вечера никаких заявок СИС.)(29)
Однако вина за этот провал на самом-то деле лежала на Синклере. В Форин офис и в аппарате Кабинета министров зрело мнение, что неминуемая отставка Синклера явится прекрасным поводом для изменения традиционного стиля руководства СИС. Норман Брук, секретарь аппарата Кабинета министров, и его заместитель Бэрк Тренд решили взять инициативу на себя. Эти высокопоставленные чиновники предложили положить конец тому, что разведку возглавляют представители армии или военно-морского флота. Их доводы были благожелательно восприняты Макмилланом. На пост руководителя СИС по рекомендации Патрика Дина, помощника заместителя министра иностранных дел и в свое время личного секретаря Мензиса, был предложен Дик Уайт(30). Уайт возглавлял МИ-5, организацию, в которой он проработал практически всю свою сознательную жизнь. Глава МИ-5 получил образование в Оксфорде, он учился в Мичиганском университете и в университете Южной Калифорнии. Уайт был высококультурным интеллектуалом и при этом отличался внешней элегантностью. Одним словом, он являл собой полную противоположность Мензису и Синклеру. Его назначение на пост главы СИС было встречено американцами с откровенным восторгом. Роберт Эмори вспоминает совещание, во время которого эта новость достигла руководителей ЦРУ: «Это случилось где-то в июле 1956 года. Шло рутинное совещание, на котором присутствовали Даллес, Хелмс, Биссел, я и ещё несколько человек. Мы закончили утреннее заседание и собирались отправиться на ленч. В этот момент я сказал: «Да, кстати, только сегодня мой информатор в английском посольстве сообщил, кто назначен новым «С». Хелмс и Биссел едва не свалились со своих стульев. Оказалось, что перед их человеком в Лондоне в качестве приоритетной была поставлена задача добыть именно эту информацию. Когда я сообщил, что это Уайт, они были безмерно удивлены. Они продумывали различные возможные варианты, составили даже список имен вероятных кандидатов, однако имени Уайта среди них не было. Тем не менее все были в восторге. У руководства ЦРУ сложилось весьма благоприятное мнение об Уайте как об уравновешенном и порядочном человеке и профессионале высокого класса. Кто-то из присутствующих бросил: «Для нас Уайт очень и очень персона грата»(31).
Назначение Уайта явилось важной вехой в развитии разведки на Западе. Центр тяжести её деятельности сместился от радостей и потрясений «великой игры» в сторону более тяжелого, но и более благодарного труда аналитической разведки. ЦРУ при Даллесе, «рыцаре великого, благородного дела», как величал его один из сотрудников, не осознало значения этого изменения. Однако Хелмс, ставший директором ЦРУ в 1966 году, полностью оценил его. С первых дней на посту «С» Уайт дал понять, что СИС не является продолжателем дел УСО в мирное время. По его мнению, диверсии и убийства не входят в круг обязанностей организации. (Например, СИС просто проигнорировала распоряжение Идена изучить возможности убийства Насера.)(32) Если правительство и допускало мысль, что СИС сможет стать дешевым средством сохранения власти в постимперском мире, то действия Уайта должны были разочаровать руководство страны. СИС намеревалась работать в существовавшем в то время духе высокой морали.
Одно из изменений, отмеченное особенно Министерством финансов, состояло в том, что СИС стала больше внимания уделять промышленной и экономической разведке. В 1958 году, например, один бельгийский агент сообщил СИС, что система охлаждения, выставленная на стенде Советского Союза во время Всемирной выставки в Брюсселе, содержит важную деталь, над усовершенствованием которой долгое время бьются английские инженеры; в СИС было решено наведаться к стенду ночью, снять деталь, изучить её и вернуть на место, пока русские не спохватились. Советник МИД при руководителе СИС Джеффри Макдермотт весьма неохотно согласился на проведение этой операции, но она прошла успешно(33).
С приходом Уайта претерпела изменения и кадровая политика СИС. В 30-е годы практика набора по рекомендации привела к тому, что многие высшие чины СИС оказались в родственных отношениях. Энтони Блант, Стюарт Мензис, Клод Дэнси и Гай Лидделл, например, состояли в родстве, хотя и в отдаленном. Те же, кто не являлись родственниками, обычно полностью разделяли взгляды того, кто занимался подбором кадров. В результате штат СИС в 30-е годы был заполнен множеством сотрудников, чьи таланты оценивал автор шпионских романов Джон Бьюкен (самый знаменитый из его романов – «Тридцать девять ступеней»).
В начале послевоенного периода наиболее предпочтительными кандидатами для работы в СИС стали парламентарии и журналисты. Капитан Генри Керби – депутат парламента от консервативной партии – не делал секрета из того, что в течение долгого времени работал в СИС. Другие, правда, отклоняли предложения послужить в разведке. Тони Бенн, депутат парламента от лейбористской партии, говорит, что СИС дважды обращалась к нему – первый раз, когда ему было 22 года и он являлся председателем Оксфордского союза, а во второй раз после того, как он в 1950 году оказался избранным в парламент(34).
Уайт стал смелее набирать сотрудников непосредственно в университетах. Политика изменилась настолько, что к работе начали привлекать женщин. Одна из них вспоминает: «Закончив Бристольский университет с весьма средними оценками, я стала думать, чем заняться дальше. Мой преподаватель сказал: «Знаешь, есть интересная работа координатора в Форин офис. Если хочешь, я организую для тебя собеседование». При первой встрече я так и не смогла понять, о какого рода работе идет речь. Из последовавших затем бесед стало ясно, что на самом деле означает «работа координатора в Форин офис». Я дала свое согласие, и целый месяц мое имя значилось в списках СИС. Но вообще мне это не очень нравилось, и я отказалась от работы»(35).
Однако главным источником кадров для СИС стали, и с той поры остаются, выпускники университетов, провалившиеся на экзаменах на замещение вакантных должностей в Министерстве иностранных дел или других государственных учреждениях[48].
СИС не испытывала недостатка в агентах. Однажды Уайт сказал своему французскому коллеге, что его ведомство одолевают английские бизнесмены, отправляющиеся за границу. Чтобы развлечься, они хотят немножко пошпионить. Французский коллега заметил, что это как нельзя лучше демонстрирует разницу между британским и французским характером. «Когда французский бизнесмен едет за границу, он стремится развлечься там отнюдь не шпионажем».
Когда Уайт занял пост «С», он выяснил, что Филби все ещё числится в списках сотрудников СИС и что его собираются направить в Бейрут. Новый руководитель разведки был шокирован этим обстоятельством. Однако приготовления зашли слишком далеко, чтобы их можно было остановить. Тем более, принимая во внимание пожелание Форин офис, чтобы Филби непременно занял вакантный пост в Бейруте, Уайта удалось убедить. При этом в ход пошел аргумент такого рода: если Филби действительно агент КГБ, работа в Бейруте предоставит хорошие возможности для его разоблачения, к тому же, пока идет период оформления, могут появиться новые свидетельства его виновности. Если же он невиновен, то к нему следует отнестись благожелательно.
Тем временем Уайту надо было разбираться с одним из самых удачливых агентов КГБ, доставшихся ему в наследство от «времени кошмаров». Это был Джордж Блейк, сотрудник разведки, который, как и Филби, стал работать на Москву.
Урон, нанесенный Блейком разведслужбам Запада, был столь велик (по словам Блейка, он переправлял в КГБ все важные официальные документы, попадавшие в его руки), что слушание дела проходило при закрытых дверях. Более того, правительство предпринимало гигантские усилия, чтобы убедить прессу не обнародовать факт о принадлежности Блейка к разведывательным службам. До сих пор вся история, связанная с Блейком, пронизана дезинформацией как с британской, так и с советской стороны.
Блейк родился в Нидерландах. Его отец был египетским евреем, а мать – голландкой лютеранского вероисповедания. Отец, обладавший английским паспортом, был настроен сверхпатриотично. Он дал своему сыну имя Джордж в честь английского короля. Во время первой мировой войны отец Блейка, видимо, немного занимался разведывательной деятельностью для СИС. После смерти отца в 1936 году (отдаленный результат отравления немецкими газами) Джордж Блейк был отослан в Египет к своему дяде. Когда началась вторая мировая война, он находился в Нидерландах, в гостях у матери, и застрял в этой стране в результате быстрого продвижения немцев. Будучи интернирован, Блейк бежал, присоединился к бойцам движения Сопротивления, а затем сумел перебраться в Англию. Там он служил в Королевском военно-морском флоте. После окончания войны Блейк получил назначение в отделение военно-морской разведки в Гамбурге. Позже он изучал языки, включая русский, в Даунинг-колледж (Кембридж), затем поступил на работу в Форин офис и был назначен вице-консулом в Сеул. На каком-то этапе, возможно до назначения в Гамбург, он был завербован в СИС Кеннетом Коэном. Блейк представлялся идеальным кандидатом: участие в войне, знание языков, характер человека, способного в сложных обстоятельствах постоять за себя.
Блейк прибыл в Сеул перед началом войны в Корее. Во время боевых действий он был захвачен северокорейцами и оставался в плену три года. После освобождения СИС предоставила ему отпуск для восстановления сил, а затем он был устроен на Олимпийский стадион в Западном Берлине на должность технического директора. (На стадионе находилась одна из точек СИС.) Перед ним была поставлена задача изучать личный состав частей Советской Армии в Восточной Германии и подыскивать в офицерской среде потенциальных перебежчиков на Запад. Находясь на этом посту, Блейк сообщил КГБ о существовании так называемого Берлинского туннеля, прорытого СИС и ЦРУ с целью подключения к линиям связи русских между Восточным Берлином и Москвой. Информация Блейка превратила успех СИС – ЦРУ (они могли подслушивать секретные сообщения) в фиаско, потому что КГБ получил возможность использовать операцию «Берлинский туннель», чтобы поставлять дезинформацию западным разведслужбам. Позже, в удобный для них момент, русские «обнаружили» этот туннель и превратили операцию Запада в свою пропагандистскую победу. Но отчет СИС об ущербе, нанесенном Блейком, свидетельствует о том, что он передавал русским и политическую информацию. В первую очередь он информировал их обо всех планах Запада, касающихся ведения переговоров по берлинскому вопросу в Женеве в 1959 году(36).
В 1961 году сотруднику ЦРУ Говарду Роману удалось наконец получить информацию от работника разведки одной из коммунистических стран, проходившего под кличкой «Хекеншютце». (Позже, когда он перебежал на Запад, выяснилось, что под ней скрывался Михаил Голониевский, заместитель начальника польской военной разведки.) Данные, полученные от этого агента, свидетельствовали о том, что КГБ располагает списком имен 26 польских официальных лиц – потенциальных объектов вербовки. Этот список был составлен СИС. Проведенное расследование установило, что он мог попасть к русским только из сейфа Блейка(37).
Когда СИС пришла к этому заключению, сам Блейк обучался арабскому языку в Ливане, в школе, к которой благоволили западные разведслужбы. Он был отозван очень спокойной по тону телеграммой; более того, по прибытии в Англию ему позволили свободно передвигаться в надежде, что он попытается вступить в контакт с сотрудниками советской разведки. Но на пути в здание СИС на следующий день он был арестован по обвинению в нарушении закона о государственной тайне. Блейк во всем признался, и после суда в Олд Бейли был приговорен к сорока двум годам тюремного заключения. Это был самый длительный срок, назначенный кому-либо по английским законам. Блейк отсидел пять с половиной лет, прежде чем совершил блистательный побег из тюрьмы «Уормвуд скрэбс» в западном Лондоне. Блейк исчез, чтобы годом позже появиться в Москве.
По одной из версий, имеющей хождение на Западе, Блейк был лояльным и весьма успешно действующим агентом СИС, до того как он был захвачен коммунистами в Корее. Тем якобы удалось промыть ему мозги и убедить работать на Москву. Первоначально считалось, что побег Блейка был организован КГБ, но потом возник какой-то уголовник-ирландец и поведал миру, как он вместе с Блейком задумал и осуществил этот побег. К делу подключились психоаналитики и принялись устанавливать весьма изощренные мотивы поведения Блейка.
Депутат парламента лейборист Лео Абс писал: «Ранние годы его жизни пронизаны событиями, которые толкали его, может быть подсознательно, на то, чтобы отомстить Англии. Отец предал Джорджа, когда избрал британское подданство, он предал его своей ранней смертью, он обрек его на изгнание и в конечном счете на арест в Нидерландах. Джордж ощущал предательство отца, являясь в глубине души чужаком в Англии. Поэтому неудивительно, что заложенное глубоко в подсознании чувство ненависти к отцу обернулось против предмета обожания отца. Только наша секретная служба могла быть столь предупредительной, чтобы предоставить Блейку возможность совершить убийство отца, после того как тот скончался»(38).
Факты гораздо более прозаичны. Блейк ещё в молодости увлекался коммунистическими идеями. Он говорил, что сначала хотел стать католическим священником, но потом избрал другое вероисповедание – коммунизм. Его двоюродный брат, с которым он жил в Каире, был одним из основателей египетской компартии(39). Блейк сражался бок о бок с коммунистами в движении Сопротивления в Нидерландах. Речь Черчилля о «железном занавесе» и американские бомбардировки Кореи укрепили его желание служить делу социализма. Таким образом, версия о Блейке как патриотически настроенном чиновнике Форин офис – бедной жертве психологической обработки со стороны северокорейцев – не выдерживает даже поверхностного анализа. Она служит для того, чтобы скрыть тот факт, что любая проверка прошлого Блейка, перед тем как он поступил в СИС, вскрыла бы его связи с коммунистами. Однако здесь я позволю себе высказать предположение: СИС знала о коммунистических контактах Блейка, но намеревалась использовать их в своих интересах.
Причина крайней чувствительности английских властей, когда речь даже сейчас заходит о деле Блейка, заключается в том, что тот блестяще вел тройную игру, и англичане в ней занимали лишь второе место после русских. Во время суда над Блейком выяснилось, что его не удастся осудить, если не последует признание. Обычные показания, которые так эффективно использовались в ходе других шпионских процессов – контакт с установленными сотрудниками КГБ и передача им информации, – здесь не работали «из-за существа характера его деятельности», как выразился один из бывших коллег Блейка. Это может означать лишь одно – ему было разрешено контактировать с русскими. Одной из причин его быстрого продвижения по служебной лестнице было то, что «ему удалось провести ряд замечательных вербовок офицеров-коммунистов в Германии». Блейк сам рассказывал, что, когда он сдался после побега властям Восточной Германии, те пригласили офицера КГБ. Оказалось, что он много лет контактировал с этим человеком. когда служил по заданию разведки в Берлине(40).
Мое мнение таково. Блейк сообщил СИС, что русские его завербовали, и высказал идею о той пользе, которую из этого может извлечь Великобритания. Руководители СИС с ним согласились. Они увидели возможность побить КГБ в игре, в которой последний столь преуспел. Твердо убежденные в том, что Блейк верен СИС – ведь он сообщил о своих контактах, да и женат на коллеге, сотруднице разведки, – руководители Блей-ка уполномочили его передавать КГБ тщательно отобранные материалы, некоторые из которых должны были быть подлинными. Это было совершенно необходимо, чтобы убедить коммунистов в лояльности Блейка. Начальники Блейка в КГБ были обязаны поступать точно так же, чтобы СИС поверила в то, что Джордж верен Англии. В этой опасной игре – передать какую-то информацию, чтобы получить взамен больше, – побеждает тот, кто снимает мякоть. Поэтому СИС, узнав, что Блейк в конечном итоге все-таки лоялен по отношению к КГБ, а английская разведка, полагая, что получает мясо, сгребала кости, впала в шок. Тройной агент может нанести огромный ущерб, и его крайне сложно разоблачить, потому что он всегда может объяснить свое предательское поведение словами: «Но ведь так нами и было задумано».
Правильность версии о том, что Блейк являлся тройным агентом, подтверждается как суровостью приговора – по году, как было сказано в ходе суда, за каждого из погубленных им агентов СИС, – так и тем, что его работа была высоко оценена русскими. Блейк, так же как и Филби, был награжден орденом Ленина. Но почему шпион такого калибра, как Блейк, выступил с признаниями о своей деятельности? Ответ может быть один: видимо, СИС сделала ему очень соблазнительное предложение, пообещав вынесение легкого приговора и высылку после освобождения. Но даже СИС не может гарантировать того, что английский судья не будет руководствоваться своим собственным правосознанием при вынесении приговора. Перед Блейком неожиданно открылась перспектива провести в тюрьме по меньшей мере 28 лет.
Обычно в таких случаях КГБ, чтобы выручить своего человека, организует обмен заключенными. Но это требует много времени и часто встречает сопротивление со стороны западных служб безопасности. Их раздражает, что после стольких усилий, затраченных на поимку шпиона, коллеги из разведки с такой легкостью и так скоро выпускают его на свободу. Более того, подобный обмен редко оказывается для Запада выгодным.
Как сказал однажды Филби: «Мы должны признать, что Запад проигрывает при подобных обменах по одной простой причине – у нас гораздо больше хороших агентов, чем у них. Мы получили полковника Абеля, первоклассного разведчика, в обмен на простого пилота Гарри Пауэрса только потому, что здесь лучше его никого и не было»(41). В КГБ решили, что может пройти слишком много времени, прежде чем в России будет захвачен разведчик класса Блейка и обмен станет возможен.
Подробности о побеге мы знаем в основном из книги Шона Бурка «Бегство Джорджа Блейка». По рассказу Бурка, уголовника родом из Ирландии, он познакомился с Блейком в тюрьме «Уормвуд скрэбс». Джордж ему очень понравился (Бурк даже написал в тюремную газету статью, озаглавленную «В защиту шпионов»), и ирландец охотно принял предложение организовать побег.
Бурк утверждает, что пошел на это не ради денег: ему даже пришлось призанять 700 фунтов стерлингов для того, чтобы купить автомобиль и кое-какое оборудование, необходимое для побега. Мать Блейка отказалась предоставить необходимую сумму, так же поступила и его сестра. Бурк отправился к трем своим друзьям: семейной паре и некоему «Пату», которые, по словам Бурка, не были ни коммунистами, ни членами Ирландской республиканской армии (ИРА). Эти люди не были богаты, но сумели занять достаточно денег для того. чтобы помочь Блейку. Свои действия Бурк объясняет желанием «хорошенько шарахнуть по властям», однако он ни слова не говорит о том, почему сам Блейк остановил выбор именно на нем.
Для побега требовалось сломать металлическую раму окна, спуститься по крыше, спрыгнуть во двор, перелезть по доставленной Бурком веревочной лестнице через стену высотой 18 футов и, наконец, спрыгнуть на мостовую. Блейк, отнюдь не атлет, проделал это за несколько минут. Первоначально он скрывался в Лондоне, меняя квартиры. Затем упомянутая супружеская пара переправила его в Восточный Берлин, спрятав в потайное отделение своего туристского микроавтобуса. Бурк позже присоединился к Блейку в Москве, путешествуя, как он утверждает, по фальшивому паспорту. Потом он отошел от Блейка и, почувствовав, что его жизни угрожает опасность, принялся обращаться за помощью в различные места, включая английское посольство. Через два года после побега он объявился в Ирландии. Надежды Бурка, что ирландское правительство не выдаст его английским властям, полностью оправдались.
Все это повествование выглядит весьма неправдоподобно. Оно смахивает на историю, придуманную гораздо позже по политическим соображениям. Мысль о том, что Бурк – мелкий уголовник и горький пьяница – согласился помочь Блейку бежать лишь ради того, чтобы навредить властям, просто нелепа. Столь же нелепо выглядит и рассказ об участии в деле друзей Бурка. По более точной оценке, вся операция обошлась в 10 тыс. фунтов стерлингов – это не та сумма, которую Бурк и его друзья могли собрать(42). И с какой целью Бурк вообще ездил в Москву? По его утверждению, он просто хотел переждать, пока не уляжется шум, вызванный побегом. Однако это было гораздо проще сделать в Ирландии.
Единственная версия, которая объясняет все факты, состоит в том, что побег был организован КГБ с помощью ИРА. Роль Бурка была минимальной. Он был привлечен, так как было известно, что он будет скоро переведен на так называемую систему ночлежки, согласно которой осужденный лишь ночует в тюрьме, проводя весь день на свободе в общении с кем угодно. Русские перебросили Бурка в Москву вместе с Блейком, не будучи уверенными в том, что он не разгласит всю подноготную организации побега.
Бурк утверждает, что написал книгу во время пребывания в Москве, однако русские изъяли у него рукопись и возвратили её с изменениями и добавлениями только весной 1969 года. И это утверждение выглядит неправдой. Русские наверняка знали, что не смогут помешать Бурку восстановить вычеркнутые из книги пассажи и убрать добавления, внесенные КГБ (кстати, он говорит, что именно так и поступил)(43). На самом деле, видимо, Бурк создал большую часть своей книги в Ирландии и при этом значительно приукрасил и преувеличил свою роль в побеге Блейка. КГБ вытащил Блейка из заточения потому, что тот был одним из его лучших сотрудников, и потому, что хотел продемонстрировать, как. эта организация заботится о своих людях. Русские не хотели в то же время афишировать свою роль из-за некоторой разрядки в международных отношениях, наступившей в тот момент, и, кроме того, они не желали афишировать участие ИРА в освобождении Блейка.
В Москве Блейк вполне преуспел. Он женился на русской девушке по имени Ида, у них родился сын Миша. Они дружили семьями с Филби и летом часто вместе проводили уик-энды за городом. Бурк умер молодым (47 лет), и его смерть несет на себе отпечаток тайны. Он жил в трейлере, который одолжил у друзей. Заявляя о своей бедности, он в то же время хвастал, что имеет неистощимый источник пополнения запасов виски. Его обнаружили мертвым в собственной постели 26 января 1982 года. По всей видимости, он умер от алкогольного отравления(44).
Никто не отрицает, что Филби и Блейк нанесли ущерб англо-американским отношениям в области разведки. Мнения расходятся лишь при оценке степени ущерба. Некоторые сотрудники ЦРУ утверждают, что связи в области
Особенность состоит в том, что удар был нанесен в такой момент, когда отношения между ЦРУ и СИС претерпевали изменения. Англичане уступали свое лидирующее положение в мире разведки (которое они ухитрялись удерживать частично благодаря легендам, а частично в результате блефа) американцам и пытались приспособиться к новой для себя роли ведомых. Основной причиной этого, как мы уже видели, была нехватка средств. Майлз Коупленд, бывший сотрудник ЦРУ, пишет: «В большинстве отделений СИС по всему миру основной задачей руководителя было убедить, используя свой престиж и способности, коллегу из ЦРУ принять участие в совместной операции. При этом предполагалось, что англичане предоставляют свои мозги, а американцы – средства»(46).
Поэтому было совершенно необходимо, чтобы на первом этапе развития новых отношений СИС пользовалась бы полным доверием своих заокеанских кузенов. Филби и Блейк подорвали это доверие не только фактом своей измены, но тем, что посеяли семена подозрений о возможности пребывания других советских разведчиков в недрах СИС и МИ-5.
Ущерб был бы достаточно велик, даже если бы эти подозрения относились только к СИС. Но, как выяснилось, зараза распространилась гораздо дальше. Некоторые сотрудники ЦРУ начали рассуждать следующим образом: «А почему надо считать, что русские ограничили свои усилия по внедрению агентов только рамками Британии?» Эту мысль постоянно проводил, например, сотрудник ЦРУ Джеймс Энглтон. В свое время он был более других близок к Филби. Филби был одним из инструкторов, когда Энглтон – офицер УСС – впервые прибыл в Англию. Филби стал его «основным инструктором в области контрразведки». В Вашингтоне они часто встречались за ленчем, и, когда Филби был отозван в Лондон, он успел попрощаться с Энглтоном. Эти два разведчика нравились один другому и относились друг к другу с большим уважением. Энглтон смотрел на Филби, как на своего старшего брата.
Легко представить его потрясение, когда стало известно об измене Филби. Энглтон впал в состояние перманентной подозрительности. Это состояние обострилось, когда в США появился один из самых удивительных беглецов из Советского Союза.
Глава 13
Игры перебежчиков
Из всех советских граждан, передававших когда-либо секретные сведения на Запад, наиболее высокопоставленным и, бесспорно, самым благородным был полковник Олег Пеньковский.
В лабиринтах американской разведки все ещё можно встретить ветеранов, которые по-прежнему убеждены, что Пеньковский является блестящим примером одной из отвратительнейших операций КГБ.
Перебежчики – это питательная среда, обеспечивающая жизнедеятельность разведывательных служб западных стран. По своей ценности перебежчик уступает лишь агенту, внедренному в спецслужбу вашего противника. Внедренный агент может сообщить вам, в чем сила и в чем слабость противоборствующей стороны. По характеру запрашиваемой от его учреждения информации он может догадаться о стратегических планах врага. Он способен нейтрализовать эти планы, поставляя ложную или уводящую в сторону информацию. Он может быть использован для того, чтобы ввести противника в заблуждение или манипулировать им к вашей выгоде. И наконец, он может не допустить внедрения агентов в вашу службу, своевременно предупреждая о подобных попытках. КГБ, с бесконечным российским терпением (прошло десять лет, прежде чем Филби сумел занять достаточно важный пост в системе английской разведки), предпочитает внедрение. Западные спецслужбы, от которых ожидают немедленных результатов, стремятся иметь дело с перебежчиками.
Переход к вам ответственного сотрудника разведки противоположной стороны – большое событие. Доставленные им сведения освежат ваши знания о спецслужбе противника.
Он сообщит детали её организационного построения, расскажет об устоявшемся стиле работы, методах обучения персонала, о стратегии и тактике, проинформирует об отношениях, сложившихся между разведслужбами и правительством. Если перебежчик занимал высокий пост или специально готовился к побегу, то он может сообщить данные, которые помогут выявить и арестовать агентов противника, действующих в вашей стране. После войны почти все удачные контрразведывательные операции в США, Франции, Англии, Германии, Австралии и Скандинавских странах были проведены на основе информации, полученной от перебежчиков. Выявление и арест шпионов помогают поднять престиж спецслужб в глазах правительства – немаловажный фактор для процветания и дальнейшего роста вашей организации. Вы можете узнать от перебежчика, что думает о вас противник. Это очень полезно для профессионалов, стремящихся действовать более эффективно.
Перебежчики, как истинные, так и те, которые «меняют свои намерения» вскоре после перехода к вам, могут быть использованы в качестве посланцев. С их помощью разведывательные ведомства могут обмениваться информацией (или дезинформацией). Перебежчик также может помочь разведслужбе извлечь на свет божий информацию, полученную ранее из ненадежных источников: слухов, похищенных документов, сообщений средств массовой информации. Поскольку в нормальных условиях этим данным никто не верит, спецслужбы припрятывают их у себя. Но вот появляется перебежчик. Можно объявить его источником ранее собранной, но слабо обоснованной информации. Многие перебежчики были, видимо, очень удивлены, узнавая о том, каким огромным объемом информации они располагали, какие значительные посты занимали на прежней работе и в каких были высоких званиях. И наконец, существует возможность убедить потенциального перебежчика продолжать работать на своем прежнем месте и таким образом без труда внедриться в стан противника.
Поэтому неудивительно, что западные разведслужбы тратят так много энергии, средств и времени на то, чтобы выявить потенциальных перебежчиков среди сотрудников КГБ, работающих за границей, и впоследствии уговорами или шантажом заставить их принять нужное решение. Может быть, этот человек любит развлечься или слишком много пьет? Возможно, ему нравится западный образ жизни? А как он чувствует себя на работе? Насколько удовлетворен ею? Какие видимые слабости человека можно использовать? Алкоголь, наркотики, секс, деньги? Филип Эйджи пишет, что большую часть своего времени, работая на ЦРУ в трёх латиноамериканских странах, он тратил на наблюдение за сотрудниками КГБ в этих странах, на то, чтобы установить с ними контакт и попытаться завербовать. Он же рассказывает, как китайский отдел ЦРУ почти сорок лет старался заполучить своего первого перебежчика из китайских секретных служб(1).
Но перебежчики, как бы полезны они ни были, опасны, и с ними трудно иметь дело. Они опасны, потому что предстоит решать, является ли перебежчик подлинным или действует выполняя приказ, чтобы хотя бы на короткое время проникнуть в вашу организацию или чтобы сбить вас с толку дезинформацией. К перебежчику, который появляется по собственной инициативе, всегда относятся с величайшей подозрительностью. Западные спецслужбы предпочитают иметь дело с теми, кого они сами наметили и долго обрабатывали, с теми, кто переходит неохотно, кого приходится тащить, а он визжит и отбрыкивается. Но и в этих случаях подозрения не исчезают полностью. Не будет большим преувеличением сказать, что перебежчикам никогда не доверяют и лишь очень немногие из них нормально воспринимаются всеми подразделениями спецслужб. Причина этого лежит на поверхности, она проста и довольно цинична: если он «переметнулся» один раз, то почему он не может «переметнуться» вновь?
С перебежчиками весьма трудно иметь дело из-за той эмоциональной перегрузки, которую они постоянно испытывают. Перегрузка возникает с того момента, когда принимается решение о побеге. Очень немногие идут на предательство с легким сердцем, и мысль о том, что ты отправляешься в вечное изгнание, вовсе не утешает. Перебежчик обычно привязывается к сотруднику, убедившему его бежать. Нуждаясь в этом человеке, он в то же время и осуждает его. Перебежчик опасается возмездия (хотя, по общему мнению западных спецслужб, дни, когда КГБ преследовал и уничтожал изменников, канули в Лету). Он испытывает потребность в постоянной моральной поддержке и хочет, чтобы им восхищались.
А у разведслужб совсем иные интересы. Они хотят, чтобы перебежчик рассказал все, что он знает, как можно скорее. Джозеф Фролик, сотрудник чешской разведки, который перешел на Запад в 1968 году, пишет: «Их интересует все. Все, что вы скажете, может так или иначе оказаться полезным. Они хотят знать имена сотрудников, с которыми вы вместе работали, размер вашей зарплаты, операции, в которых вы участвовали, и даже то, как выглядел ваш кабинет. Я говорил, говорил, говорил… с утра до вечера, пять дней в неделю в продолжение почти трёх лет. Проработав в разведке 17 лет, узнаешь очень много»(2).
Стремление выжать из перебежчика как можно скорее все, что он знает, вовсе не означает, что спецслужбы о нем не заботятся. ЦРУ гарантирует ему пожизненную пенсию. Проявляется забота и о жилье, медицинском обслуживании, социальном обеспечении. Его консультируют по финансовым вопросам. а при желании помогают приобрести новую профессию. (Очень немногие привлекаются к работе в ЦРУ, да и то лишь в качестве консультантов.) Какой бы радостной ни казалась бывшему сотруднику КГБ перспектива первоначально, он очень быстро осознает, что обречен пребывать на свалке отработанных перебежчиков. Теперь его ожидает постоянное обитание в пригородах Вашингтона в среде таких же, как он сам. Иногда, если повезет, его навестит знакомый сотрудник ЦРУ, который давно занимается другими делами, и теперь у него совсем иные интересы.
Самые сметливые из перебежчиков начинают понимать, что их ожидает, сразу после прибытия в Вашингтон, и пытаются что-то предпринять. Они начинают преувеличивать свою роль в делах КГБ, присваивая себе более высокое звание, уверяют, что имели доступ к важным документам, так как оставались на работе в одиночестве по выходным дням, были знакомы с болтливым сотрудником архива, проходили специальную подготовку, а однажды даже встречались с самим Сталиным, и так далее и тому подобное. Сметливый перебежчик намекает, что его посвятили в секреты особой важности. Он выдает информацию микроскопическими дозами, ссылаясь на слабую память и опуская какие-то ключевые моменты, просит ознакомить его с досье западных спецслужб якобы для того, чтобы полнее воссоздать картину. Наконец, он начинает протестовать, потому что его воспринимают недостаточно серьезно, а по предоставленной им информации не предпринимается никаких действий. Все эти уловки преследуют одну цель – отдалить приход того дня, когда у него закончится вся информация и вместе с ней завершится его активный жизненный путь. Перебежчик страшится того момента, когда окажется в одиночестве в этой свободной, но такой непонятной стране.
Во всей послевоенной истории шпионажа особняком стоят два перебежчика из Советского Союза: Анатолий Голицын и Олег Пеньковский. Они оба появились по собственной инициативе. Пеньковский предложил свои услуги в такой напористой, требовательной манере, что ЦРУ отказалось иметь с ним дело, и Пеньковскому пришлось адресоваться к англичанам. Эти два человека сумели повлиять на ход развития западной разведки. Пеньковский оказал влияние даже на ход истории. Возможно, со временем мы узнаем, что и Голицыну это тоже удалось.
Рассказ об этих людях прекрасно иллюстрирует как ту пользу, которую приносят перебежчики, так и порождаемые ими проблемы. Пеньковский и Голицын, бесспорно, таили в себе опасность, и с ними крайне трудно было иметь дело. Их переход на Запад поставил весьма важные вопросы. Какую роль они в действительности играли и каковы были их истинные мотивы? Даже сейчас, по прошествии стольких лет, на эти вопросы нет удовлетворительного ответа.
22 декабря 1961 года у дверей отделения ЦРУ в Хельсинки раздался звон колокольчика. Шеф отделения Фрэнк Фриберг открыл дверь и увидел перед собой незнакомца. Это был невысокий, плотно сбитый мужчина, говоривший по-английски с сильным русским акцентом. Посетитель сразу взял быка за рога, заявив, что он майор КГБ и его зовут Анатолий Климов. Он потребовал, чтобы его немедленно доставили в Вашингтон. так как он располагает важной для лидеров западного союза информацией.
Фриберг сразу насторожился. Сотрудников ЦРУ предупреждали об опасности, связанной с появлением подобных пришельцев или «шатунов», как их называют на своем жаргоне профессионалы. Однако уже через несколько часов можно было сделать предварительный вывод о том, что переход Климова заслуживает определенного доверия. Дело в том, что ЦРУ ещё раньше отметило его как потенциального перебежчика. На него обратили внимание за семь лет до этого в Вене – в то время он был одним из младших офицеров контрразведки. Было замечено, что к нему очень плохо относятся все его коллеги, и в его досье в ЦРУ появилась отметка о том, что необходимо осторожно прощупать, не проявит ли он интерес к предложению начать новую жизнь на Западе. Но ЦРУ не успело осуществить задуманное, так как Климов был переведен в Москву. Когда он вновь появился на Западе, в Хельсинки, ЦРУ не сообразило, что это старый знакомый по Вене. Дело в том, что там он работал под другой фамилией – обычная тактика русских, используемая для того, чтобы затруднить контроль за перемещениями сотрудников КГБ.
Климова быстро перебросили на военную базу США во Франкфурте, где команда, срочно собранная Хелмсом, приступила к интенсивным допросам. Климов заявил, что на самом деле его зовут Анатолий Голицын. Он родился на Украине. Мать украинка, отец русский. В 30-е годы семья переехала в Москву, отец стал работать пожарником. Голицын поведал, что мальчишкой мечтал стать моряком, летчиком или разведчиком. К концу войны он поступил в артиллерийское училище в Одессе. Там он с энтузиазмом занимался комсомольской работой. Его заметил представитель КГБ и направил в Москву на учебу. В столице Голицын обучался в университете марксизма-ленинизма, в Высшей дипломатической школе и в специальном институте КГБ, где получил диплом юриста. В период между командировками в Вену и в Хельсинки он служил в Первом главном управлении, занимавшемся активными разведывательными операциями против Запада. В течение двух лет он работал в отделе информации – в группе НАТО. Последнее означало, что он знакомился со всеми касающимися НАТО документами, полученными КГБ. Однако в соответствии с принципом всех разведок – «знать лишь то, что необходимо», – об источниках информации ему сообщали самые минимальные сведения. ЦРУ произвело проверку Голицына, передав ему пачку документов НАТО, часть которых были фальшивыми. Голицын без труда указал все подлинники(3).
Первое сообщение Голицына заключалось в том, что ЦРУ, по его мнению, явно недооценивает масштабы наступления советской разведки, предпринятого против Запада. Он мог судить о размахе разведывательной деятельности по количеству западных секретных документов, проходивших через его руки, и по степени важности этих документов. Он готовился к побегу, стараясь запомнить максимум информации и собирая все намеки, указывающие на личность агентов, работающих на Советский Союз в западных странах, чтобы впоследствии помочь их разоблачению.
Работники ЦРУ торжествовали. Если Голицын сможет рассказать даже часть того, что обещает, значит, в руки ЦРУ попал один из самых ценных перебежчиков за всю историю шпионажа. Но когда после нескольких недель пребывания во Франкфурте Голицын был переброшен в Вашингтон, работавшие с ним сотрудники ЦРУ впервые ощутили то, что впоследствии превратилось в серьезнейшую проблему. Этот человек оказался неимоверно тяжел в общении.
Проблема имела два аспекта. Первый состоял в том, что Голицын утверждал: армия советских шпионов не только занимает множество важных постов на Западе, но и внедрилась в разведывательные службы большинства стран. Советские тайные агенты якобы проникли в самое сердце французской секретной службы, в СИС и в ЦРУ. Поэтому Голицын был крайне привередлив при выборе сотрудников ЦРУ, с которыми он соглашался вступать в контакт. Если у него возникали малейшие сомнения по поводу того или иного сотрудника, или ему казалось, что тот воспринимает его недостаточно серьезно, или чудилось, будто сотрудник недостаточно умен или занимает невысокий пост, то Голицын замыкался в себе и отказывался от общения. В официальном отчете ЦРУ говорится, что Голицын является человеком, «с которым весьма сложно найти общий язык». В какой-то момент один из сотрудников выразился гораздо яснее: «Этот тип просто-напросто сукин сын»(4).
Но несмотря ни на что, в первое время Голицын выполнял свои обещания. Он рассказал, что КГБ имел настолько свободный доступ к французскому отделу НАТО, что мог через справочное подразделение заказывать необходимые документы, которые обычно поступали в Москву через несколько дней после соответствующего запроса. Разоблачения, сделанные Голицыным, привели к отставке двух руководителей разведки, бегству в США ещё одного высокопоставленного сотрудника (боявшегося, что его ведомство контролировалось КГБ), смене советника президента де Голля по вопросам разведки(5) и в конечном итоге к осуждению в 1983 году на 10 лет канадца, бывшего сотрудника НАТО, профессора Хью Хэмблтона. Он был обвинен в передаче документов НАТО Комитету государственной безопасности.
Второй аспект проблемы, связанной с Голицыным, состоял в том, что он утверждал, будто его сообщения о советских агентах лишь небольшая часть той информации, которой он намеревался одарить Запад. Вторая часть, говорил Голицын, носит политический характер, и настолько важна, что может быть доложена им только президенту Соединенных Штатов. Он был так настойчив, что ЦРУ пришлось направить письмо президенту Кеннеди с просьбой принять перебежчика. Полученный на официальном бланке Белого дома ответ был подписан генералом Максуэллом Тейлором. Просьба о встрече вежливо отклонялась, и одновременно выражалась уверенность, что ЦРУ самостоятельно может успешно справиться с делом. Письмо из Белого дома было, естественно, показано Голицыну. (Тот, однако, трижды встречался с министром юстиции Робертом Кеннеди.)
Суть информации Голицына заключалась в том, что, по его мнению, Запад строил свои отношения с коммунистическим миром в последние 30 лет на совершенно неправильных основах. Это явилось следствием успеха постоянной и последовательной политики дезинформации, проводимой коммунистическими партиями и их разведывательными службами. Гипотеза Голицына в упрощенном виде выглядела следующим образом. Новая долгосрочная стратегия мирового коммунистического движения была разработана в Москве между 1957 и 1960 годами. В её претворении в жизнь важная роль политического характера отводилась КГБ. Ему было поручено организовать долгосрочную кампанию стратегической дезинформации. Главная цель этой кампании состояла в том, чтобы утвердить западные страны в той мысли, что коммунистический блок раздирается противоречиями, и проводить свою политику после того, как Запад в результате этой кампании самодовольно успокоится.
Таким образом, если согласиться с теорией Голицына, разрыв отношений Советского Союза с Югославией в 1948 году являлся ложным, точно так же как и разрыв с Албанией. Появление профсоюза «Солидарность», следовательно, не результат спонтанного процесса, а тщательно продуманный шаг, направленный на укрепление коммунизма в Польше. Диссидентское движение в России оказывалось, если верить Голицыну, организованным КГБ, а такой видный диссидент, как Андрей Сахаров, превращался в верного слугу режима. И самое главное – ссора Советского Союза с Китаем являлась простой уловкой, риторическим прикрытием, фасадом, за которым обе страны по-прежнему едины и совместно работают для дела коммунизма. Совершенно ясно, что принятие тезиса Голицына означало полный пересмотр всех процессов, происходящих в коммунистическом мире(6).
Даже самые ярые антикоммунисты оказались неспособными воспринять подобный сценарий. Относиться к нему серьезно мешала и манера, в которой Голицын излагал свои идеи. Гарри Розицки, работавший на высоком посту в ЦРУ. в отделе, занимающемся делами советского блока, вспоминает: «Я трудился в Индии, когда Голицын перебежал на Запад, но позже мне пришлось с ним встретиться. Это был человек, постоянно находившийся в страшном нервном напряжении, настолько убежденный в важности своей миссии, что уже не оставалось места ни для политического диалога с ним, ни для совместного анализа информации, ни даже для рассмотрения каких-то новых факторов, важных для дела. Это был «белый рыцарь», на плечи которого возложена великая миссия. Он явился на Запад, чтобы открыть ему глаза на происходящее, ибо чувствовал, что истина известна лишь одному человеку, а именно ему, Голицыну. Его манеру держаться можно выразить одной фразой: «Ну вы там, слушайте, что вам говорят». Он представлял себя миссионером или даже, может быть, пророком, который явился предупредить нас, обитателей западного мира – несчастных, не способных к анализу простаков, о том, что мы абсолютно не понимаем дьявольских замыслов КГБ. У Голицына был совершенно параноидальный подход к истории»(7).
Однако Стивен де Маубрей, руководивший в СИС контрразведывательной работой против Советского Союза, не разлеляет это мнение. Де Маубрей заявлял: «То, как ЦРУ и мы обращались с Голицыным, является для меня очень больной темой. В 1962 году отношения между ним и ЦРУ носили довольно бурный характер. Я полагаю, никто в ЦРУ не станет отрицать, что там ранее не приходилось встречаться с делом, подобным этому. Ошибки были допущены с обеих сторон. Получив пинки от советской системы, Голицын не смог легко приспособиться и к западной бюрократии.
Надо все время помнить, что, поскольку наибольшую пользу он приносил в области контршпионажа, это приводило к тому, что он общался с небольшой группой лиц, интересы которых в основном состояли в поимке вражеских агентов, а политические проблемы были им чужды… Характеристика Голицына как параноика и самозваного пророка нелепа и вызывает негодование. Он был преданным делу и очень упорным человеком. Вызывает удивление лишь то, как ему удавалось сохранить уравновешенность и последовательность действий в обстановке постоянного разочарования(8).
В марте 1963 года Голицын переехал в Великобританию. ЦРУ было очень недовольно этим. Голицын уже получил новое имя, пенсию, дом в Вашингтоне, где можно было обеспечить его безопасность и который можно было держать под наблюдением (советский суд заочно приговорил Голицына к смертной казни). Однако Голицын провел вне США всего четыре месяца. Едва только он успел устроиться в своем деревенском убежище, как «Дейли телеграф» ненамеренно нарушило тайну, напечатав сообщение о том, что высокопоставленный перебежчик из Советского Союза нашел приют в Англии. Невозможно сейчас доказать, что ЦРУ специально подсунуло эту новость в ничего не подозревающую газету, но цель, которой добивался Вашингтон, была достигнута: Голицын упаковал свои вещи и вернулся в США(9).
Там он выступил со своими политическими идеями перед собранием экспертов по Китаю и Советскому Союзу. Выступление произвело крайне негативное впечатление. Голицын вышел из себя, когда эксперты попытались с ним не согласиться. Он совершил ошибку, переложив бремя доказательств на них. «А откуда вам известно, что разрыв является подлинным?» – вопрошал он. Голицын требовал, чтобы ему показали все до единого секретные документы с указанием источника, и обещал доказать, что эти сообщения являются фальшивками, изготовленными в КГБ в целях дезинформации. ЦРУ, естественно, на это не пошло. «Кто, находясь в здравом уме, будет передавать сотруднику КГБ информацию из досье ЦРУ якобы для анализа», – заявил руководитель одного из отделов(10).
Участвовавший в дискуссии Розицки припоминает моменты, которые вывели из себя Голицына. «Мы спросили у него: «Кто в КГБ отвечал за организацию этой кампании дезинформации, которая теоретически должна вестись непрерывно, и кто проводит её сейчас? Какую роль играют в этом деле партийные власти на местах? Руководит ли их действиями непосредственно Политбюро? Контролирует ли их Политбюро или они свободны в своих поступках? Как вся эта кампания была конкретно организована? Кто выступал организатором с противоположной стороны? Кто действовал со стороны югославов, албанцев и китайцев? Для кампании дезинформации такого масштаба необходимо привлечь сотни людей из СССР и из других стран, сотрудников КГБ и не имеющих к этой организации никакого отношения. Как же в таком случае получилось, что ни один из перебежавших ранее из Советского Союза ничего не упоминал об этом?» Голицын не смог дать удовлетворительного ответа ни на один из этих вопросов, и в результате участники собрания единогласно решили, что тезисы Голицына не имеют под собой фактической базы, а если взглянуть на его идеи с точки зрения здравого смысла, то они просто нелепы»[49](11).
Голицын понял, что изложение его идеи по частям приводит к обратному результату, и отошел в тень, чтобы представить письменный аргументированный доклад, который включил бы в себя для подтверждения тезисов элементы исследования. В 1968 году его познакомили с тщательно отобранными представителями академических и издательских кругов. Но очень скоро он заявил, что ему приходится вступать в контакт с нежелательными с точки зрения безопасности личностями, и вновь ушел в укрытие. Однако он познакомил нескольких сотрудников разведки с черновым вариантом своей рукописи. Стивен де Маубрей и Артур Мартин прибыли в США и оказались единственными англичанами, которым удалось познакомиться с рукописью Голицына. Предоставление рукописи было обставлено рядом условий. Например, запрещалось делать какие-либо выписки. Де Маубрей вспоминает: «Будучи хорошо знакомым с набором его аргументов, я смог понять содержание рукописи и увидеть, что он собрал много дополнительных материалов в поддержку своих тезисов. Но если бы мне предстояло дать книге Голицына холодный анализ, я назвал бы её злобным бормотанием, к тому же безграмотным и полным повторов»(12).
Поэтому неудивительно, что те сотрудники американской разведки, которые познакомились с рукописью, отвергли её. Голицын предоставил свой манускрипт в ЦРУ для чтения в надежде, что ему помогут его опубликовать. Через несколько месяцев Советский Союз ввел свои войска в Чехословакию. Это было нечто такое, чего Голицын не мог предсказать и что полностью противоречило проповедуемой им идее. И вновь Голицын усаживается за письменный стол, чтобы переработать свои теории. Это заняло у него большую часть 70-х годов, и к 1978 году рукопись была готова для публикации. Поняв, что этого не удастся добиться через ЦРУ, Голицын решил действовать по обычным коммерческим издательским каналам. Но рукопись была слишком длинной (по меньшей мере миллион слов), и четыре человека, поддерживавшие Голицына, вызвались сократить и отредактировать её. Эти четверо: де Маубрей и Мартин из Великобритании, Скотти Майлер – бывший начальник оперативного отдела контрразведки ЦРУ и Вася Гмыркин – эксперт по советско-китайским отношениям(13).
Редактирование оказалось тяжелой и трудоемкой работой. Но даже для нового варианта оказалось нелегко найти издателя. Все же в конце концов книга под названием «Новая ложь на смену старой» увидела свет в 1984 году одновременно в Англии и США. Надежды Голицына и его редакторов на то, что публикация вызовет дискуссию, не оправдались. В отзывах на книгу выражалось сомнение в её правдоподобности, отмечалось наличие большого числа допущений, указывалось на то, что её основные положения носят слишком общий характер. В заключение делался вывод, что работа представляет интерес лишь для лиц, изучающих теорию заговоров. Историк из Оксфорда профессор Р. У. Джонсон писал: «Вполне возможно, что вся эта чушь явилась продуктом бюрократической драки внутри ЦРУ»(14). Это, по-видимому, положило конец, по крайней мере на данное время, политической информации, предоставляемой Голицыным Западу. Хотя Маубрей продолжил работу в архивах, сопоставляя тезисы Голицына с документальными отчетами об отношениях Советского Союза и западных стран в период, предшествующий Тегеранской и Ялтинской конференциям, состоявшимся соответственно в 1943 и 1945 годах.
Но Голицын явился ещё с одним сообщением. Он заявил, что во все поры западного общества проникли тайные агенты КГБ. Этим заявлением он сумел повлиять на ЦРУ и СИС. Эффект от слов Голицына можно ощутить и по сей день как в ЦРУ, так и в СИС. Для подтверждения своих идей Голицын несколько по-иному интерпретировал операции КГБ. Его рассуждения строились примерно следующим образом. Какая польза от того, что КГБ лишь вылавливает западных шпионов? Запад просто зашлет новых, и этот процесс не будет иметь конца. Поэтому краткосрочные цели КГБ состоят в том, чтобы внедрить агентов в западные разведслужбы. Эти агенты призваны решать две задачи: во-первых, предупреждать Советский Союз о засланных на его территорию разведчиках и, во-вторых, если западные разведчики преуспеют в получении секретной информации, тайные советские агенты должны прилагать усилия, чтобы дискредитировать эту информацию.
В долгосрочном плане, по утверждению Голицына, КГБ стремится полностью поставить под свой контроль разведывательные службы Запада, чтобы иметь возможность не только дезавуировать ценные сведения, но и подсовывать дезинформационные материалы, где надо и когда это необходимо. Если КГБ удастся реализовать свои планы, Запад будет полностью в руках России, ибо окажется неспособным распознать истинные политические намерения Советов, введенный в заблуждение фальшивками, предоставленными КГБ.
Голицын утверждал, что КГБ уже успешно реализовал краткосрочные планы и далеко продвинулся в реализации долгосрочных, используя в этих целях внедренных агентов. Поэтому первостепенная задача ЦРУ и других западных спецслужб состоит в том, чтобы раскрыть истинные масштабы советского проникновения в их структуры.
Для многих в ЦРУ откровения Голицына прозвучали сладкой музыкой. Некоторые сотрудники полагали, что эта организация слишком легкомысленно относится к возможности проникновения в нее советских агентов. Другие рассуждали более цинично. В ЦРУ продвижение по службе, заграничные командировки, назначение на работу за рубеж во многом зависели от того, насколько сильна угроза со стороны КГБ. Обе эти группы говорили, что во всех западных разведывательных службах были обнаружены советские агенты, лишь ЦРУ являлось исключением. Почему? Разве оно обладает каким-то особым иммунитетом от проникновения тайных агентов противника? Лайман Киркпатрик утверждал, что руководители ЦРУ серьезно размышляли над этой проблемой: «Мысль о том, что русские попытаются внедриться в наши ряды, не оставляла нас с первых дней существования ЦРУ. Ни один опытный оперативный работник разведки не может сбрасывать со счетов возможность того, что противная сторона работает в недрах его ведомства. Поэтому во время своих бессонных ночей я упорно размышлял: кто бы это мог быть, как найти к нему подходы, каким образом может быть организовано внедрение и так далее. Существовала серьезная возможность того, что рано или поздно в наших рядах появится агент противника, если он уже не появился»(15).
В 1980 году на серии конференций под общим названием «Наши потребности в разведке на восьмидесятые годы» (конференции были организованы Консорциумом по исследованиям в области разведки) доктор Уильям Харрис, консультант сенатского комитета по разведке, сказал, что ЦРУ должно действовать, исходя из предположения, что противник осуществил «частичное проникновение» в его структуры. Позже, в частной беседе, он сказал, что КГБ уже сумел внедрить в ЦРУ своих тайных агентов. Даже если допустить, что ЦРУ располагает совершеннейшим методом «контроля качества» своих сотрудников, говорил он, и выявление лиц, которые потенциально могут оказаться нелояльными, проходит на 99, 8% успешно, все же оставшиеся 0, 2% возможных изменников, просочившихся через контроль, – это не меньше чем несколько сотен человек за последние десять лет. Больше того. обнаружение советских шпионов в других правительственных службах показывает, что испытания на полиграфе (детекторе лжи), на которые так полагается ЦРУ, не являются эффективным средством выявления нелояльности. Эти шпионы периодически проходили проверку на детекторе лжи и тем не менее не вызывали никаких подозрений(16).
Таким образом, предупреждения Голицына были тепло встречены значительным числом сотрудников ЦРУ. Но громче остальных их приветствовал Джеймс Энглтон, блестящий руководитель контрразведывательного отдела ЦРУ. Энглтон, поэт и любитель орхидей, бывший офицер УСС, «суперразведчик. который даже не являлся на собрания личного состава, чтобы не обнаружить себя»(17), был, как мы уже знаем, другом и большим почитателем Кима Филби.
Реакция Энглтона на измену Филби отличалась от реакции многих его коллег. В период после разоблачения Филби вошло в привычку возлагать на него ответственность практически за все провалы западных разведок в их деятельности против Советского Союза. Провал операции в Албании, о котором мы уже рассказывали, был лишь одним из приводимых примеров среди множества других. Филби, например, обвиняли в организации утечки информации из английского посольства в Вашингтоне во время второй мировой войны, «когда Филби там служил»(18). Но Филби в военные годы не работал в посольстве. Он находился там лишь с 1949 по 1951 год. Поэтому Энглтон сопротивлялся попыткам свалить вину за все провалы на Филби. Напротив, он все время задавал себе вопрос: если Филби оказался предателем, то почему предателей нет среди других? Пост, прошлые успехи по службе и поведение ничего не значат. Энглтон придумал получившее распространение выражение «дикое Зазеркалье» для характеристики «стратегических замыслов, хитроумных приемов и той дезинформации, которые использует советский блок и его хорошо скоординированные разведывательные службы, чтобы сбить с толку западные страны и внести раскол в их ряды»(19).
Энглтон стал горячим сторонником Голицына. Именно Энглтон, по словам много писавшего по вопросам разведки Дэвида Мартина, организовал встречу Голицына с Робертом Кеннеди. (Кеннеди был обескуражен, как утверждает Мартин, просьбой Голицына выделить специально 30 млн. долларов на ведение разведывательной работы против Советского Союза.) При Энглтоне велась интенсивная работа по всем направлениям, подсказанным Голицыным после его появления. Сотрудники органов безопасности Великобритании, Франции, Западной Германии, Канады и Австралии выстраивались в очередь, чтобы поговорить с Голицыным и получить ключи к идентификации тайных агентов КГБ, окопавшихся в их ведомствах. Но интенсивнее всего эта охота велась в США.
Однако десять лет поисков тайных агентов КГБ в системе ЦРУ принесли обескураживающие результаты. Энглтон полагал, что ему удалось сузить зону поиска вражеских агентов, ограничив её отделом ЦРУ, занимавшимся странами Восточного блока. В 1963 году он предпринял меры, чтобы попытаться избавиться в этом отделе от четырех человек, которые в будущем могли бы оказаться ненадежными. Когда у него ничего не получилось, он лишил отдел информации по наиболее важным вопросам, что привело, по утверждению некоторых, почти к полному параличу в его работе.
Охота продолжалась. Против лояльных сотрудников, проработавших много лет, велось тайное следствие. Нескольким пришлось оставить службу, хотя никаких компрометирующих данных обнаружено не было. Подозревали всех. Даже такой выдающийся посол, как Аверелл Гарриман, находился под подозрением (правда, недолго), что он тайный агент КГБ, на основе данных, представленных Голицыным. Сложность состояла в том, что сведения Голицына (полученные им из «учебных досье», в которых реальные личности были закамуфлированы, но порой недостаточно, или почерпнутые из болтовни на работе) были неполны, и их мучительно хотелось дополнить.
В тех случаях, когда сообщения Голицына содержали достаточно информации и по ним начиналось расследование, они редко оказывались ложными. В Великобритании его информация в конечном итоге позволила вычислить Филби, пустить МИ-5 по следу Энтони Бланта и породила подозрения о существовании советского шпиона в стенах Адмиралтейства (Уильям Джон Вессел). Возникает вопрос, почему информация Голицына о тайных агентах в ЦРУ не дала таких же результатов.
Главная информация Голицына, относящаяся к ЦРУ, заключалась в том, что он сообщил о визите в США в 1957 году руководителя Второго главного управления (отдел, работающий с американским посольством) М. В. Ковшука. Голицын утверждал, что единственной причиной, в силу которой столь высокопоставленный сотрудник КГБ мог совершить поездку в США, была необходимость встретиться лично с тайным агентом, занимающим ответственный пост в ЦРУ. Сообщив это, Голицын добавил, что, насколько он знаком с техникой КГБ по дискредитации важной информации, надо ожидать, что русские направят в США фальшивых перебежчиков с целью дезавуировать его сообщение о визите Ковшука.
Поделиться книгой: