Помоги проекту - поделись книгой:
— Чао, старик! — мило пошутил архонт. — Ну-с, выкладывай свои софизмы, силлогизмы и прочие импликации.
Хрисанп присел на египетский пуфик и, абстрагируясь от сосков массажистки, начал излагать дело Нарциссия во всем его мучительном философском аспекте. Но Хрисанп не удержался и пренебрег советом Эвридики — он не оборвал цепочку умозаключений в том звене, где Нарциссий получался честнягой, а, соскочив с резьбы, завертелся в своем проклятом бракованном силлогизме, как белка в колесе.
— Хватит! — приказал властелин, переваливаясь с живота на спину, и пояснил рабыне: — Это я ему. А ты продолжай, Кефиртити, продолжай. Добрый тебе совет, Хрисанп, не морочь мне голову твоими дурацкими формально-логическими выкрутасами. Люди с незапамятных времен договорились называть кошку кошкой, а мышь мышью. А кто в рабочее время называет кошку мышью, тот общественно вредный осел и должен понести наказание.
И вседержитель обувного треста захохотал руководящим басом, и живот его заколыхался, и Кефиртити тоже засмеялась всеми своими зубами, и розовые соски ее черно-кофейных грудей прыгали в такт ее смеху.
А тощий нищий философ стоял, опираясь на посох, и в который раз за свою жизнь удивлялся тому, что для сильных мира сего не существует мучительных парадоксов формальной логики. Им всегда все ясно, хотя они не в состоянии отличить модус силлогизма третьей фигуры Дарапти от модуса четвертой фигуры Брамалип.
Звездная пыль
Чудо началось с тусклой фразы директора:
— Макар Ефимыч! Вам придется съездить сегодня в трест на совещание. К четырем ноль-ноль.
Я собираю справки и сводки, опускаю их в портфель и долго, многоступенчато еду в трест — автобус, метро, троллейбус…
Ровно в четыре в конференц-зале появляется секретарша начальника треста и приносит извинения — начальника неожиданно вызвали в главк, «так что вы, товарищи, свободны».
Я свободен! Как это прекрасно звучит! И я действительно свободен, потому что возвращаться на работу глупо, а идти домой рано.
Я выхожу из треста и бреду по улице. А на улице сентябрь, бабье лето. Год, как и я, катится в белую зиму, до которой хоть и далеко, но все-таки ближе, чем до минувшей весны…
У витрины спортивного магазина замираю — там гора круглых бело-черных шаров. На их крутых боках заграничными буквами написано: «Фифа». Я захожу в магазин и прошу показать мне мяч. Он большой, как арбуз, пустой и твердый. Я беру мяч и бросаю его об пол. Он подпрыгивает до моего носа. Я хватаю мяч и нюхаю. Он пахнет солдатским сапогом, детством и вратарской удалью. Мячу душно в сумеречном магазинном воздухе. Ему хочется на волю — кататься в голубом пологе стадионного ветра.
За тридцать рублей я покупаю мяч и выхожу на улицу. Сажусь в «Жигули» — у меня модель 7, изумрудного цвета с молдингами, — бросаю футбольный шар на заднее сиденье и легко трогаю с места. Я спокоен и счастлив.
Торможу на перекрестке — красный свет. А по тротуару идет Алла Коваленко, всемирная кинозвезда. Один ее глаз голубеет сквозь упавшую на пол-лица прядь, другой бьет в открытую, как синий цирковой прожектор. Алла радостно мне улыбается. Я открываю дверцу, и она садится рядом.
Светофор меняет красное на зеленое. Жму на газ. Моя приемистая «Волга» срывается со старта первой. Перламутровой пулей вылетаем за город. Слева косая стена леса, справа косая стена леса. Зелень чуть сбрызнута желтизной — ранняя седина хлорофилла. Оба леса, левый и правый, уползают в точку схода линейной перспективы. Шоссе с жарким сковородным треском летит под колеса.
А моя точка схода жизненной перспективы — Алла Коваленко. Мы ведь старые знакомые — как-никак Алла получила Главный приз за лучшую женскую роль в совместном советско-итальянском фильме, снятом по моему сценарию. И хотя мы с Аллой виделись редко и случайно — в Доме кино, в Доме литераторов, мне кажется, мы с нею всегда знали, что рано или поздно наша машина, по-утиному переваливаясь, съедет с шоссе…
Стоп. Поляна. Клочья голубизны, застрявшие между верхушками сосен и елей. Первоисточное, несуетное, вечное, тихое…
Достаю из багажника красно-черный шотландский плед, польскую ветчину в банке, калач, бутылку «Салхино», хрустальные бокалы. Апельсины бильярдными шарами разбегаются по пледу. Помните «Завтрак на траве» Моне? Ну, что-то в этом роде.
Тонко и мудро поет хрусталь соударенных бокалов.
Мы обнимаемся… Стрелки всех часов в мире останавливаются. Время берет тайм-аут. На красных качелях любви мы уносимся выше сосен и елок, в бесконечную, всепрощающую вечность, а оттуда низвергаемся неотвратимо и жутко на багровом гребне падающей стометровой волны цунами… Оглушенные, мы распластаны на красно-черном пледе. Сердце мое гулко стучит в земной шар…
Но вот я прихожу в себя, группируюсь, как молодой ягуар, и вспрыгиваю на пенек. Я живая статуя, молодой бог, отлитый из светлой бронзы. Я перебираю тонкими, сильными пальцами гитарные струны и пою. Я мудро-печален, как Окуджава, и свиреп, как Высоцкий. Разумеется, слова и музыка мои. В заемном не нуждаемся.
вот так приблизительно пою я.
Алла, обняв руками колени, смотрит на меня, не мигая. Льнопад волос струится по ее плечам, рукам, коленям. Она заворожена моим пением.
Потом мы, босые, бредем по лесу. Вдруг — чу! — из-за деревьев долетают звонкие тугие хлопки. Я тяну Аллу вперед. Футбол! Футбол! Футбольные чары не отпускают меня с детства. Одиннадцать Фрейдов не смогли бы объяснить мое либидо к футболу, игре игр.
Между деревьями, свежесалатно светится обширная поляна. Мелькают майки. Ого, да это тренируется сборная Союза!
— О, Макар! — приветственно машет мне лучший нападающий Европы. — А ну, становись в ворота, мы тебе постучим.
Знают, черти, читали в «Неделе» — там было мое интервью на 13-й странице, — что я прирожденный вратарь, с изумительной прыгучестью и реакцией, и если бы не всепоглощающая страсть к литературе — быть мне лучшим вратарем мира.
Босой и голый до пояса, в одних подвернутых джинсах «Леви Страус», я должен закрыть собою, своим молодым летящим телом зияющий проем ворот — двадцать один квадратный метр. И я их закрою, черт возьми, эти воздушные метры, сейчас вы увидите, мальчики.
Пошла бомбежка. Пестрые ядра несутся на меня со всех сторон. Верхние дальние мячи шуршат в воздухе (с трибун вы этого не слышите). Я ловлю их мягким движением продавца антикварного магазина, снимающего фарфоровую вазу с верхней полки, — бережно и точно.
Уразумев, что дальние мячи для меня — семечки, игрушки, бомбардиры вступают в штрафную площадку. Лучший форвард Европы лупит прямой наводкой. (Форвард — всегда Онегин. Он баритон, он стреляет первым. Вратарь — тенор, лиричный и жертвенный. Но футбол не опера, здесь может победить Ленский!) Мяч, злобный болид, рвется в левую от меня девятку… В отчаянном прыжке зависаю по диагонали. Надо мной резко голубое небо, трагически простертые руки — мои руки — и темный диск мяча. О, несказанное, звериное наслаждение перехватом летящей добычи! Взял!!! Я изгибаюсь в воздухе полумесяцем и в обнимку с мячом мягким перекатом обрушиваюсь на землю.
— А знаете, — говорит мне задумчиво тренер сборной, седовласый футбольный мудрец в синем тренировочном костюме, — а что, если…
— Не нужно меня заявлять в сборную, Кузьмич, — говорю я. — У меня просто нет для этого времени. Я сейчас готовлю к переизданию свой шеститомник — дыхнуть некогда, пойми меня правильно, старина!
Протянув Алле руку, я плавно и мощно поднимаю ее с травы…
Моя синяя «Тойота» вскарабкалась на шоссе и катит в Москву. Аллина голова на моем правом плече.
— Я могу отвезти тебя домой, но… — я не договариваю, жду реакции.
— Нет, не домой, — говорит Алла, предоставляя мне решать, как нам жить дальше.
От предчувствия гигантских перемен в моей и ее жизни захолонуло сердце.
— Знаешь, — говорю я, — пока что полетим в Гагру купаться. Сейчас полетим, сразу. Холодная «Хванчкара» и по-карски. Вода ночью — двадцать шесть градусов. Машину оставлю в Домодедово на площадке у аэропорта.
— Хочу! — говорит Алла, не открывая глаз.
Насквозь, через всю Москву пилим в Домодедово. Уголком глаза замечаю — проезжаем мимо магазина «Овощи». И тут странная сила, таинственный внутренний приказ заставляет меня затормозить у магазина. Я должен купить три кило картошки. Должен. Почему должен, не помню, но обязан. Приказ выплыл из памяти, как красный шар на ниточке из тумана, а кто держит нитку за другой конец, не знаю…
С раздувшейся авоськой выхожу из магазина. Моей машины нет, она куда-то унеслась, растворилась вместе с изумительной Аллой Коваленко. Я горько усмехаюсь — прощай, Алла, прощай, моя кино-супер-звезда! Я не в обиде на тебя, что ты!.. Спасибо и на том…
Я останавливаюсь у парикмахерской и долго смотрюсь в овальное зеркало у входа. Наконец дергаю мешочком под левым глазом, что должно означать бодрое, стоическое: «Ничего, мы еще повоюем!» — и плетусь домой, где жена и дочь ждут меня и картошку.
Не знаю, как Алла, а я часто вспоминаю наш дивный, сказочный завтрак на траве. И всякий раз жестоко корю себя — ну, зачем, зачем ты, идиот, затормозил у овощного магазина?.. Дул бы себе напрямик в Гагру!..
Обед с режиссером
Есть обманчивые названия, вводящие в заблуждение простодушных граждан.
Например, докторская колбаса. Почему «докторская»? Ведь с таким же аппетитом ее жуют и пациенты.
Или московская улица Большая Полянка. Упаси вас бог лечь загорать посреди этой «Полянки» — задавят или в лучшем случае оштрафуют.
Или возьмем сценарные отделы на киностудиях. Не подумайте нести туда сценарий. Это все равно, что сдавать заказное письмо в аптеку. С вами, правда, поговорят, но разговор будет короче воробьиного носа: «А режиссер у вас есть?».
У вас много чего есть — носовой платок, жена, профбилет, соли есть в четвертом позвонке, интересные идеи имеются, но режиссера у вас нет. И в этом ваша величайшая трагедия. Потому что владыка кино — режиссер. Он там хозяин, это ясно. Режиссер берет сценарий за уголок, как отец — пеленку, и говорит брезгливо: «Фэ! Не вижу фильма». И отбрасывает в корзину для бумажного мусора.
А изредка кричит во все горло, как колумбовский матрос:
«Вижу! Вижу фильм!»
Правда, частенько это ему только мерещится: галлюцинация на почве многолетнего простоя.
Но как же все-таки и где же сценарист может обзавестись режиссером?
Некоторые действуют по знакомству. Жена вспоминает, что у них на работе кассирша Бельмесова будто говорила, что племянник жены ее соседа, некий Славик, — кинорежиссер. Увы, при проверке выясняется, что Славик не кинорежиссер, а киномеханик в клубе стоматологов.
Выдвигается также идея в духе времени — электронная сваха. Вообразите себе: автор сценария накалывает шилом на перфокарте сюжетный заворот и главную мысль. Карту вставляют в щель машины, нажимают кнопку — и через прорезь обратно выскакивают пять карточек с адресами и фамилиями режиссеров, томящихся в поисках чего-нибудь читабельного, отпихнувшись от чего, можно сварганить что-нибудь смотрибельное.
Но вряд ли реально это механизированное сватовство. Слияние режиссерской и сценаристской души — процесс настолько интимный, что технике тут делать нечего. Личное общение, внезапно проклюнувшееся обоюдное доверие, синхронный сердечный трепет — и, как голубая троллейбусная вспышка, таинство зарождения кинофильма.
Так где же должны происходить смотрины и знакомства сценаристов с режиссерами? Может быть, открыть для личных творческих контактов специальный ресторан под вывеской «Свидание муз»? Вместо входящего в моду варьете на возвышении будет сидеть ведущий, он же аукционист. Любой человек с готовым сценарием или с заявкой на оный является в «Свидание муз», чтобы накормить-напоить режиссера и попытаться соблазнить его творческой задумкой.
Видится такая процедура.
На сцену выходит сценарист и объявляет в микрофон:
— Производственная лирика. Молодой инженер любит молодую искусствоведку. Он едет на БАМ. Она отказывается ехать с ним. На БАМе инженер влюбляется в опалубщицу деваху Марусю. Но тут из Москвы приезжает искусствоведка, встревоженная отсутствием писем, и поступает на курсы экскаваторщиц. Сердце инженера разрывается на две половинки. Чтобы избавить его от душевной смуты, опалубщица Маруся уезжает в Москву и поступает на философский факультет МГУ. Котлета по-киевски, сто пятьдесят граммов водки и кофе.
Последняя фраза — прямая апелляция к режиссерским желудкам.
Зал стыдливо отводит глаза и молча курит. Сценарист беспомощно глядит на аукциониста. Аукционист — многоопытнейший киностарик с висячим носом, знающий кино вдоль и поперек от Люмьера до Каплера, шепчет:
— Добавьте что-нибудь остренькое, пикантное!
— В сюжет?! — загорается сценарист.
— Да не в сюжет, в меню!
— Шашлык карский с аджигой, селедка с картошкой, жюльен из дичи, кофе! — кричит в зал несчастный автор. И прибавляет с отчаяния: — С перцем!
Бархатный баритон из зала:
— А что будем пить?
— Коньяк «Мартель» за четвертной! — взвизгивает сценарист. Он играет ва-банк.
— Есть об чем поговорить, — отвечает бархатный.
Вышколенный официант срывается на кухню. Сценарист опускается в зал и бредет судьбе навстречу.
На сцене следующий автор.
— У вас нет шансов, — шепчет аукционист, уныло покачивая носом-сарделькой. — Не тратьте время и деньги.
— Почему? — удивляется претендент.
— Вы неправильно одеты. Сюда можно приходить только в замшевом, кожаном или на худой конец вельветовом пиджаке. Такова униформа, таковы правила игры. В вашей мосодеждовской паре вы им чужак.
Чужак удаляется на поиски кланового пиджака.
— Драма юнната! — потея и дрожа, выкрикивает следующий и сыплет скороговоркой: — Маленький Алеша находит близ своего дома раненого аистенка. Мальчик выхаживает птицу, она к нему привязывается, как собачка, но пьяный, свирепый Харитон убивает аистенка. Бифштекс рубленый, салат из крабов, «Ризлинг»!
Зал молчит. Зал не проведешь. Зал знает, что бифштекс рубленый — это псевдоним котлеты, а роль крабов в салате исполняет недоваренный хек. Да и «Ризлинг» — даже через «з» — это тоже не нектар богов, ради которого стоит выслушивать жалкий зазывный лепет сценариста.
— Подойдите сюда, — подзывает аукционист. — Ухо ближе. Ваш аистенок может получиться только у старика Полотерова. Но ему противопоказано острое, жареное и копченое, равно как кислое и соленое. Он язвенник-хроник.
— Понимаю, — говорит сценарист и с просветленным лицом кричит в микрофон:
— Каша манная, яблоко печеное. Стакан кипяченого молока.
— Пройдите, пожалуйста, сюда, молодой человек. — Гипсово-белая дряблая рука Полотерова маячит в табачном облаке, указывая, куда пройти.
Следующий…
Что говорить, не самый, конечно, идеальный способ установления творческих контактов. Отнюдь, отнюдь… Но что делать? Других способов что-то не предвидится.
Можно еще, впрочем, расклеить на фонарных столбах объявление: «ОДИНОКОМУ СЦЕНАРИСТУ СРОЧНО ТРЕБУЕТСЯ РЕЖИССЕР ДЛЯ ВСТУПЛЕНИЯ В ТВОРЧЕСКИЙ КОНТАКТ». Но и это не панацея.
Так как же все-таки найти режиссера?
Титикака
Инженер Соусов написал сценарий «Тетя весом в сто кило» и по наивности отнес его на киностудию. «Тетей» у них на заводе называли толстенную металлическую болванку, из которой после обработки получалась махонькая деталька, а все остальное шло в стружку. Такая бесхозяйственность очень возмущала Соусова, и поэтому сценарий, как он верил, получился у него острый и полезный. К тому же и героев своих Соусов знал, как говорится, «вась-вась».
И вот через каких-нибудь пять месяцев Соусову позвонили домой, и молодой женский голос пригласил его на студию в творческое объединение «Индустрия» на обсуждение сценария.
Соусов подскочил на стуле от счастья. Радужные надежды воссияли в его заколотившемся простодушном сердце…
В указанный день и час инженер Соусов вошел в святилище. Зальце было уютное, симпатичное: усердно натертый паркет, диванчик, кресла, столики, одним словом, все тут располагало к умственным, разветвленным разговорам. Соусов поздоровался с присутствующими и сел в углу за столик, специально предназначенный, как ему подумалось, для обсуждаемого.
Обсуждатели тоже опустились в кресла. Их было четверо: румяный бодрячок Бакенбардский с медной бородкой клинышком, Генриетта Недремайло, женщина в черном, с лицом, лишенным природного и косметического обаяния, далее сидел Геннадий Мухов, высокий узкогрудый молодой человек с длинным кротко-печальным лицом, и, наконец, за секретарским столиком разместилась девушка Танечка, разложившая перед собой скоросшиватель, блокнот и шариковую ручку.
Бакенбардский, Недремайло и Мухов переговаривались о чем- то своем. Обсуждение почему-то не начиналось. Наверное, кого- то ждали.
И тут вошел похожий на седого коршуна сам Кулебяка, известнейший кинорежиссер, худрук объединения «Индустрия». Пышно-седой, горбоносый, эффектно загорелый, с ярко-синими острыми глазками под густющими черными бровями, умница и удачник, Кулебяка был жутко выездным человеком. Смотаться в Сан-Франциско и обратно было для него проще, чем нам с вами из Москвы в Калугу. И вот теперь этот выдающийся человек в несерьезном джинсовом костюме и какой-то вишневой рубашечке вошел в зальце. Бакенбардский, Недремайло и Мухов отреагировали на шефа без подхалимской суеты, а с ленцой равноправных творческих работников, но все равно какая-то кроличья субординационность на миг промелькнула в их глазах.
Поделиться книгой: