Помоги проекту - поделись книгой:
— Неопытная, — уточнила Пруденция. — Не рожала же ещё?
— Дважды. Сыновья её вообще не выносят.
Фирменное блюда донного ресторана «De profundis» было совершенно безыскусным: салат из криля, талая вода. Всё очарование заведения сводилось к дыханию озера, что просачивалось сквозь многометровую прозрачную мембрану.
— Интересно, — молвила Пруденция, — как долго мужчина и женщина могут любить друг друга.
— Вечно, — тоном знатока постановил Пий, — то есть век. Плюс-минус десяток лет.
На десятом году совместной жизни Пруденция и Пий решили полюбовно разойтись.
— Не вздумай только меня гипнотизировать, — сделала Пруденция шутливо-грозное лицо. — Наша общая жизнь мне нравится. Она, можно сказать, совершенна. Так что…
— Конечно, это же не делается принудительно. Разве что по суду, — хмыкнул Пий и поспешил запить горькие слова большим глотком агаровой водки с протеиновым льдом.
Они сидели на открытой террасе кафе. Праздновали последний день брака. Вечернее солнце отражалось в тысячах многоэтажных зданий, выгнутых дугами, свивающихся, переплетённых вязью, плавно перетекающих в транспортные каналы, и обратно вздыбливающихся в небо. Город едва заметно шевелил своими гигантскими пластичными отростками, и мириады солнц скользили по зеркальным поверхностям. Предстояла прощальная ночь, и на этом точка.
— Не вздумай. Да, — Пруденция будто и не слышала Пия. Уже несколько лет и, конечно, сегодня. — Пиа почему-то очень дорожит моей дружбой.
— Да. И ты на неё хорошо влияешь.
«Да вот только не она ли разрушила между нами всё? Отравила. Высосала», — подумал ревниво прадед.
— Явно не я. Может быть, её мужчина, доцент Ша. Наконец-то постоянный. Далеко не красавец. Но и не мучитель, вопреки её прежним пристрастиям.
— Думаю, не вопреки. Видел я его. Ботан на грани мании. Выбрала того, кто будет выносить ей мозг.
— С тех пор, как она поступила на биохимию, её самооценка выросла естественным образом. А после защиты докторской…
— …Она даже стала поглядывать на меня свысока. Что за исследования, с которыми она там носится? Цитирует старого зануду Йатаба. Не призналась тебе?
— Надеется превзойти своего преславного прадеда.
— Ха! Я не против, да только психотерапия — это искусство, а не алхимия.
— О… — Пруденция прислушалась к сообщению. — Извини. Прощальной ночи не будет. Вызывают. Последнее время очень странные случаи проскальзывают. Как-нибудь расскажу. Не дуйся, чего уж такого нового мы могли бы предпринять! Лучше принюхайся во-он к той моднице. Она на тебя явно запала, а цветёт-то, цветёт! Прям букет камелий!
Пруденция прошла к выходу, обернулась, прощально шевельнула пальцами в воздухе. Наверняка хотела убедиться, что Пий ринулся к симпатичной кандидатке. А он меланхолично досматривал закат, кляня в душе правнучку на чём свет стоит.
Уже год как у него стремительно убывает число пациентов, а у Пруденции, наоборот, вызов за вызовом. Мир меняется, права чёртова истеричка Пиа. Кризис. Ничего. На его памяти два кризиса. Однако в ближайшие сутки положительно нечем заняться. Ночь свободна. Камелиевая дама напротив пока одинока. Ах да, об одиночестве! Мама звала, давно хотела показать своего нового ребёнка, его, стало быть, сестру.
Вернувшись из путешествия в довольно зелёные провинции своего детства, Пий погрузился в думы, назвать кои весёлыми было нельзя. На неделе всего три посетителя, и все сплошь не по своей воле: биофинансовый аферист; браконьер, промысливший тонны неопытного планктона, только что посеянного на Нептуне; и вот единственный интересный опыт — заказ от столичного зоопарка с просьбой помочь с неврозом первого в своём роде бессмертного шимпанзе.
— Подопытный ветеран перестал принимать пищу на четырнадцатом десятке лет и просиживал в углу клетки, поглядывая на людей и сотоварищей со странной иронией. В общем, я не нашёл к нему подхода. Есть куда расти, — поведал Пий Пруденции при встрече в закусочной, и ни с того ни с сего добавил едва слышно. — Кстати, мы с тобой так и не поставили точку-ночку.
— А у меня знаешь, что сегодня было? — реаниматолог будто не заметила последней фразы. — Тоже фиаско. Уникальный случай. Пожалуй, пока секретный. Клянись Асклепием, что никому! Вот. Это был… старик. Нет, настоящий старик, как в сказках: седой, морщинистый. Мёртвый. Представляешь, не удалось его реанимировать! Первый такой случай в практике. Прозектор позвал посмотреть: вместо мозга равномерный студень. Ни одного живого нейрона. И пахнет… нет. Благоухает… спермацетом! Это такое благовоние, в мозгу кита. Сейчас есть духи такие.
— «Моби Дик». Знаю. Не пользуюсь. Не люблю. Белый кит, кстати… Интересно — это смерть?
— Стопроцентная.
— Я имею в виду главного кита из книги «Моби Дик».
— Символы — это по вашей части. Как Пиа?
— Давно не общались. Все разговоры обрывает.
— Вот как… Со мной так же. Думала, раз вы почти коллеги, то есть и поговорить о чём.
— Выходит, наоборот. К личной и поколенческой неприязни добавились идейные разногласия.
— Будь мягче. Мудрее.
— Пытаюсь. Так насчёт нашего совершенного брака, который так и не получил завершающего знака препинания?
— Минутку! Извини. Опять вызов. Не город, а аттракцион! Целую. Договоримся. Погляди, какая фея за вон тем столиком!
Встречи короче раз от разу. Пий был далёк от мысли, что Пруденция имитирует врачебные вызовы, он серчал не на неё, а на текущее мироустройство, с его затянувшимся кризисом, да вот ещё его любимое эклектичное кафе на днях рассосалось, а на его месте вырос стройный, как античное надгробие, клуб любителей подводной спелеологии.
К концу восьмого месяца, когда в облаках и водоёмах начинают нежно мерцать обогревающие бактерии, Пий решил, что жизнь нужно переменить основательно. Возможно, его профессия устарела. Нужно снова пойти учиться. Взять пример с правнучки. Что его интересует, кроме памяти? Пруденция. Почему-то опять она. Если так дело пойдёт, не придётся ли впервые в жизни править самого себя? Где мы впервые встретились?
— Пий! — вспыхнула визия в конфиденциальном режиме. — Ты куда пропал? Ты знаешь?..
— Я немного отгородился. Как та обезьяна в клетке. Подумать. Что-то случилось?
— Тебя обыскались. Пиа сегодня умерла.
— Опять? Я думал, она бросила дурачиться.
— Нет, Пий. Она совсем умерла. Её нет. Ни капельки. Смертью умерла. Приезжай к внуку. Там вся родня ваша собралась. И я…
Что в таких случай подобает чувствовать? Когда-то люди рыдали, рвали на себе волосы, катались в пыли. У них было много правильных криков. «На кого ты меня оставил?» Или, если речь идёт о ребёнке, «Ты прощай-прощай, любо-рожено моё дитятко». У них было много правильных чувств. В зоопарке, вспомнил Пий, обезьяны стояли над издохшим сродственником. Трогали его за пальцы, попискивали. Не страх, а растерянность на сморщенных тёмных мордочках.
Да. Так же было в большой гостиной дома у внучки, матери Пии. Пахло потом, но не слезами. Люди напряжённо думали, аж тужились, выискивая в психике если не понимание, то ощущение ситуации. Наконец, разрыдалась сестра Пии, которой недавно в очередной раз изменил пока ещё любимый муж.
Пиа лежала на кушетке. Некто лежал на кушетке. Нечто. С очертаниями человека. Скульптура из белков и ферментов, но уже в значительной части из гнилостных бактерий. Но всё же Пиа; сквозь гомон безличного смрада струилась тень её унылого, кисловатого запаха. Отзвук тени.
Все, кроме Пия, были в чёрном — у них было время осведомиться о нормах этикета. Подошла Пруденция. Коснулась рукава.
— Боюсь, тебе предстоит тяжёлый труд. Это так просто пройти не может.
Он пожал плечами.
— Что в таких случаях делается? С телом и вообще…
— Даже не знаю. Когда-то у древних людей были похороны.
— Но мозг же не уцелел.
— Ещё до трансгуманизма. Тогда не морозили, а просто закапывали в землю. Или сжигали.
— Ах да, да, конечно…
— Это забота родителей. Я не об этом. Её нужно будет похоронить и в душах как-то. Я боюсь за последствия.
— Да. Да. Сегодня же.
— Отойдём на минутку.
«Последняя точка», — мелькнула неуместная мысль.
В прихожей Пиа извлекла из крошечного несессера, в каком женщины носят вставные железы для имитации цветения, нечто белое, плоское и покачала в воздухе.
— Мы приехали по запаху. Сенсоры сигнализировали утечку белкового аэрозоля, да только это был не он. Это были, извини, трупные испарения. Ладно. Подробности, конечно, излишни. При ней я нашла вот это.
— Блокнот. Странно. Пиа вроде не увлекалась антиквариатом. Это… предсмертное письмо? Самоубийство? Но как?..
— Не знаю. Я не стала читать.
На обложке белой потрёпанной книжицы (сувенирная подделка под вещь пятисотлетней давности) было выведено биолюминесцентными чернилами: «Doctori meo, amori meo, morti meo».
— Моему учителю, моей любви, моей смерти. Это…
— Думаю, ты лучше знаешь. О! Вызов. Побегу. Вообще-то следовало бы передать адресату. Но, во-первых, он прямо не поименован. Так что… Во-вторых, будем считать, я из-за спешки прошу тебя передать его кому сочтёшь нужным. У меня и в самом деле срочный вызов. Прощай.
«Спасибо, бывшая моя, а может, ещё и будущая, и вечная, вековечная, не прощай», — мысленно проговорил Пий.
Он изучал дневник сутки, ибо иначе как дневником нельзя было назвать это продолжительное предсмертное письмо. Первые страницы были очень наукообразны. Пиа фиксировала симптомы. Забвение: никаких больше страхов, город памяти пустеет и ужимается. Слуховые галлюцинации: музыка, детский смех. Лёгкость. Эйфорию. «Какие мы молодцы! Кудесники. Трисмегист и… как её?»
Каждая запись заканчивалась страстным, далёким от научности признанием в любви и обещанием дождаться «в Свете» своего Доктора. День ото дня ей всё светлее. Сначала в бредоподобном состоянии, которое она называла старинным словом «сон». Потом из всех предметов, как из медленно разгорающихся в сумерках ламп, начинает струиться благозвучное ароматное сияние. Агница, наверно, этого пожелала бы. И многие не прочь. Может быть, и ты сам лет через двести…
Пий пропустил завтрак, второй завтрак, обед, полдник, кальян и оба ночных перекуса. Его мутило. Ни слова о нём самом, но от самого почерка, от чернил, от впитавшихся кожных секретов разило нетерпением, извращённой страстью, самоубийством.
Всё больше ошибок. Почерк неуверенный. Детский. «МАМА БАЮС БАЮС» с зеркально повёрнутым «ю». Далее следовали совершенно уж детские каляки-маляки. Различить можно было лишь схематичных человечков — по одному на странице — густо перечёркнутых размашистой штриховкой. Дальше всё менее энергично. Рука слабела. С десяток страниц так и остались чистыми.
Пруденция сама пришла к нему на третий день, без предупреждения, с пакетом еды и с кофе.
— Сенсоры зафиксировали голодание. Всё понимаю, но допустить не могу.
— Знаешь что? У него всё-таки получилось.
Пий вспомнил свой последнюю лекцию Йатаба, незадолго до его ухода с кафедры мнемотерапии.
«Цивилизация, — брызгал слюной поджарый, астеничный учёный, — лишила человека смысла жизни. Смысл жизни — это смерть. Как цветение. Человеческое «я» превращается в свет и, слившись с вездесущим Светом, наполняет вселенную». — «Бред!» — непочтительно фыркал потом Пий в споре с очарованными студентами. «Бред. Допустим, — вскочил самый ершистый, — но есть теория, что сама человеческая мысль, рефлексия возникла впервые как бред, как галлюцинация в мозгу свихнувшейся обезьяны. Бред Йатаба освобождает. Он ведёт прямым путём. А вы учите заметать следы. Когда-нибудь — и очень скоро — запутаетесь сами!»
— Послушай-ка, Пруденция. У тебя есть доступ к генному реестру? Нужно узнать. Кто теперь Йатаб, где работает и как его звать.
— Почему вы решили, что я буду скрываться?
— Давно о вас не слышал. Подумал, вы работаете под псевдонимом.
— Мне скрывать нечего. Хотите осмотреть ферму?
Йатаб, не давая вымолвить гостю слова, в течение часа водил его по подвалам, где пол был скользок, пахло плесенью, капало с потолка. Средневековый застенок, да и только!
— Этот экземпляр, — экс-профессор осветил фонариком слизистый ком в углу коридора, — самый перспективный. Электропроводный мицелий. Пока — один метр в секунду, это медленнее, чем у нервного волокна человека, но у нас полно времени для совершенствования. В отличие от вашей тупиковой цивилизации мы тут делаем ставку не на микробиологические финтифлюшки, а на осязаемую плоть.
— Грибы как вершина эволюции?
— А вы думали, что это будут одноклеточные? Не думали, конечно. Просто прокладываете им путь.
— Не понимаю.
— Ладно. Не надо понимать. Грибы и без меня справились бы, но приятно быть предтечей. Всегда побеждает кто-то маленький, незаметный. Динозавры царствовали, царствовали, пока ма-аленькая теплокровная крыса — наш предок — отсиживалась в норке, дожидаясь похолодания. Грибы терпеливее.
— Вы хотите сказать?
Йатаб не слушал вопросов. Он и обращался-то только к грибам.
— Грибница заменит нервную систему. Да и сам мозг. Человек погрузится в пучину непрерывного блаженства. Это сейчас мы испытываем то страх, то боль, то холод, то — куда как редко — радость. Но будущий симбиот заживёт среди оттенков счастья. От малого счастья, до беспредельного.
— А смерть? А свет?
— Что? А, это… Ша придумал. Эти ваши человеческие штучки меня больше не волнуют. Грибы пребывают в свете постоянно. Поэтому они не нуждаются в смерти.
— Профессор, спрошу без обиняков: вас не интересуют последние дни Пии?
— Кого?
— Пиа Антонини. Ваша ученица. Умерла. Безвозвратно.
— Да что вы говорите? Как интересно. Моя ученица? У меня не было такой ученицы. Учеником я могу назвать только доцента Ша. Но и его с натяжкой. Мы совершенно рассорились дюжину лет назад из-за его неверия в микологическую ось эволюции. Так-таки и умерла? Хм… Не фунгифицировалась?
— Что?
— Ну, не перешла в грибовидную форму, нет? Значит, Ша неисправим. Когда мы воцаримся, я обращу его в мухомор.
Задолго до конца экскурсии по подвалам Пий диагностировал у хозяина глубокую шизофрению, явно недобровольную, но и не требующую пока принудительного лечения.
— Ты должна инициировать расследование, — сказал Пий Пруденции, когда она вернулась с очередного вызова. Летальные случаи не повторялись, но работы всё же оставалось невпроворот.
— Никто не знает, как это делать! Нет же такой статьи: «убийство». Это невозможно. До сих пор было.
Поделиться книгой: