Любовные похождения шевалье де Фобласа

«Не сердитесь ли вы на вашу сестру и ее подругу? Это было бы неблагодарностью», — сказала Аделаида. Я раз сто повторил себе этот упрек, придумывая для него тысячи объяснений. Значит, обо мне говорили, меня ждали, хотели видеть. До чего длинной показалась мне ночь, до чего томительным — утро! Какая мука слышать бой часов и быть не в силах ускорить наступление минуты, которая приблизит тебя к любимому созданию!

Наконец желанный миг настал: я увидел сестру, а главное — Софи, не менее красивую и еще более привлекательную, чем в первый раз14. Теперь даже ее простой наряд казался мне изысканным и обольстительным. В этот мой визит я подробно разглядел все ее прелести, и наши взгляды не раз встречались, покуда я предавался этому упоительному занятию. Я восхищался ее длинными черными волосами, составлявшими резкий контраст с ослепительно белой и гладкой кожей, ее изящной хрупкой талией, которую мог бы обхватить пальцами рук, очарованием, наполнявшим все ее существо, крошечной ножкой, значения которой я тогда не понимал15, но особенно — чудными глазами, словно говорившими: «Ах, какой любовью мы одарим того счастливца, что сумеет нам понравиться!»

Я сказал Софи де Понти комплимент, вероятно тем более лестный, что она не могла не почувствовать его искренности. Поначалу разговор был общим, в него вмешалась гувернантка Софи; я заметил, что к старухе относятся ласково и что она любит поболтать, и потому назвал ее глупые россказни милыми. Между тем Персон разговаривал с моей сестрой, а я нашептывал Софи любезности и задавал ей разные вопросы. Старуха продолжала рассказывать нелепые истории, которых никто уже не слушал. Наконец она поняла, что говорит сама с собой, и, резко встав, обратилась ко мне:

— Сударь, вы просили меня начать рассказ, а сами не слушаете, это очень невежливо.

Софи на прощание бросила мне в утешение нежный взгляд. Послышался грохот колес. Приехал барон. Он вошел, и Аделаида стала сетовать, что он редко навещает ее. Отец вынужден был оправдываться, заверяя, что убранство нового дома доставляет ему много хлопот. Он просидел несколько минут с озабоченным видом, потом в нетерпении поднялся, и мы вместе поехали домой.

У дверей нашего дома стоял блестящий экипаж. Швейцар доложил барону, что «толстый черный каспадин» ждет его более часа и что к нему только что приехала «квасивая тама»16. Отец явно обрадовался и удивился; он торопливо пошел вверх по лестнице, а когда я хотел подняться вместе с ним, попросил меня отправиться в мои комнаты. Жасмен, у которого я спросил, знает ли он «толстого черного каспадина» и «квасивую таму», ответил отрицательно. Все это заинтриговало меня; кроме того, мне стало досадно, что у отца появилась тайна. Я подошел к окну, выходившему на улицу. Очень скоро показался толстый господин, весь в черном; он говорил сам с собой и, по-видимому, был очень весел. Через четверть часа молодая дама легко впорхнула в экипаж; барон, гораздо менее проворный, хотел вскочить за ней столь поспешно, что чуть не сломал себе шею. Я испугался, но хохот, донесшийся из кареты, вполне успокоил меня. Меня поразило, что отец, по натуре раздражительный, не выказал ни малейшей досады. Он спокойно сел в карету, выглянул наружу и, заметив меня в окне, несколько смутился. Я слышал, как он приказал слугам передать мне, что он уехал по делам и что я могу не ждать его к ужину. Я поделился своим изумлением с Жасменом, который, по-видимому, заслуживал доверия. Он осторожно расспросил людей барона. И в тот же вечер я узнал, что мой отец начал ходить в театр и читать газеты. Кроме того, он завел себе любовницу из Оперы17 и нанял управляющего по объявлению!18 Я решил, что барон очень богат, раз взвалил на себя такое двойное бремя. Впрочем, подобные размышления не слишком занимали меня. Я любил и надеялся понравиться, а что еще нужно на заре юности?

Я стал часто бывать у сестры. Софи де Понти почти каждый раз выходила вместе с ней. Старая гувернантка больше не сердилась, потому что я давал ей возможность рассказывать свои истории до конца, кроме того, Аделаида время от времени делала ей подарки. Персон перестал быть суровым наставником, стремившимся, как большинство его собратьев, учить тому, чего сам не знает. Он был, как и многие другие, простым и недалеким педантом, всегда тщательно причесанным, аккуратно одетым, и не отличался строгой моралью. При женщинах он старался выказывать глубокую ученость, говоря с мужчинами, еле касался поверхности вопросов. Теперь он стал столь же мягок и уступчив, насколько раньше казался непреклонным и суровым; он предупреждал все мои желания и, когда я предлагал посетить монастырь, спешил туда так же, как я.

Тем временем отец предавался шумным столичным удовольствиям и принимал у себя множество гостей. Женщины ласкали меня. Со мною кокетничали, хотя я этого не понимал. Одна вдова хотела испытать на мне силу своих поблекших прелестей; она строила из себя девочку и жеманилась. Мне было невдомек, что значат все эти маневры, и, кроме того, во всем мире для меня существовала одна Софи. Невинная и чистая страсть сжигала меня; я еще не догадывался, что на свете существует совсем другая любовь.

Четыре месяца я почти ежедневно виделся с Софи, мы так привыкли быть вместе, что уже не могли обходиться друг без друга. Известно, что любовь, когда мы еще не признаемся в ней сами себе или стараемся скрыть, придумывает ласковые прозвища, заменяя ими более нежные слова, которые она подразумевает и которых ждет. Софи называла меня своим юным кузеном, а я ее — милой кузиной. Наша взаимная нежность сквозила в каждом поступке, светилась в каждом взгляде; наши уста еще не решались сказать о ней вслух, а сестра или ничего не знала, или хранила тайну своей подруги. Слепо отдаваясь первым влечениям природы, я не понимал их истинной цели. Я был счастлив, разговаривая с Софи, счастлив, слыша ее голос. Я изредка целовал ее ручку, но желал большего и сам не знал, чего именно. Близилось мгновение, когда одной из самых обворожительных женщин столицы суждено было рассеять окружавший меня мрак и посвятить в сладкие тайны Венеры.

2

Пришла шумная пора безудержных развлечений. Мом19 повелел начать танцы; наступили дни карнавала20. Молодой граф де Розамбер, который в течение трех месяцев был моим товарищем во всех экзерсисах21 и пользовался расположением барона, уже несколько дней бранил меня за то, что я веду жизнь слишком тихую и уединенную. Неужели в мои года подобает заживо хоронить себя и не бывать нигде, кроме монастыря? И кого я там вижу? Сестру! Не пора ли мне выйти из детства, которое желают продлить до бесконечности? Не пора ли наконец появиться в свете, где меня благодаря моей наружности и уму примут весьма благосклонно?

— Я хочу, — прибавил он, — завтра же отвести вас на блистательный бал в собрании22, я непременно бываю там четыре раза в неделю, и вы наконец увидите хорошее общество.

Я еще колебался.

— Застенчив, точно девица, — продолжал граф. — Или вы боитесь за вашу честь? Оденьтесь в женское платье: прикрытая одеждами, которые вселяют уважение, ваша честь будет под хорошей защитой.

Я засмеялся, сам не зная почему.

— Право, — настаивал граф, — дамский костюм вам очень пойдет. У вас тонкие черты и нежное лицо, едва осененное пушком; это будет прелестно!.. И потом, я хочу подразнить одну особу... Шевалье23, оденьтесь в женское платье: мы позабавимся... Это будет восхитительно!.. Вот увидите, увидите!

Предложение переодеться мне понравилось, но прежде всего мне хотелось показаться в дамском платье Софи. На следующий день ловкий портной, предупрежденный графом, принес мне одну из тех амазонок, что носят англичанки24, когда ездят верхом. Изящный парикмахер причесал меня и прикрыл волосы белой касторовой шляпкой25. Я прошел к отцу; заметив меня, он направился ко мне со встревоженным лицом, потом внезапно остановился.

— Ну и ну! — засмеялся он. — Мне показалось, что вошла Аделаида.

Я заметил, что он мне льстит.

— Нет, я в самом деле принял вас за Аделаиду и удивился, как это она без дозволения покинула монастырь и явилась сюда в таком странном наряде! Только не вздумайте возгордиться приятной наружностью — главное мужское достоинство не в этом.

В комнате был дю Портай.

— Барон! — воскликнул он. — Как можно...

Мой отец как-то странно посмотрел на друга, и тот умолк.

Отец сам предложил поехать в монастырь. Аделаида не сразу узнала меня. Барон, восхищенный моим сходством с сестрой, осыпал нас ласками и целовал то Аделаиду, то меня. Между тем сестра каялась в том, что пришла в приемную одна.

— Как досадно, что я не привела подругу. Вот было бы весело посмотреть на ее изумление! Дорогой батюшка, позвольте мне сходить за ней.

Барон согласился. Вернувшись вместе с Софи, Аделаида сказала ей:

— Дорогая подруга, поцелуйте мою сестру.

Софи, смущенная, посмотрела на меня и замерла в нерешительности.

— Поцелуйте же ее, — сказала старая гувернантка, обманутая моим превращением.

— Поцелуйте мою дочь, — повторил и барон, забавляясь разыгравшейся сценкой.

Софи покраснела и робко приблизилась ко мне. Мое сердце забилось как сумасшедшее. Какой-то тайный инстинкт руководил нами, и с непонятно откуда явившейся ловкостью мы скрыли наше счастье от заинтересованных свидетелей: им показалось, что встретились только наши щеки... а между тем мои губы прижались к губам Софи. Чувствительные читатели, которых трогает возлюбленная Сен-Прё*, вообразите, какое наслаждение мы испытали!.. Ведь это тоже был первый поцелуй любви!26 Дома меня уже дожидался де Розамбер. Граф объяснил барону, в чем состоял наш замысел, и отец скорее, чем мы предполагали, позволил мне провести всю ночь на балу. Мы сели в экипаж барона.

— Я, — сказал граф, — представлю вас одной молодой даме, которая очень ценит меня. Два месяца тому назад я поклялся ей в вечной любви и уже почти шесть недель доказываю ей мою пламенную страсть. — Его слова были для меня совершенной загадкой, но я уже начинал стыдиться моего неведения и лукаво улыбнулся, надеясь внушить Розамберу, что я все понимаю. — Я помучаю ее, — продолжал он. — Делайте вид, что вы очень любите меня, и посмотрите, что с нею станет. Главное — не говорите ей, что вы не девушка. О, мы приведем ее в отчаяние!

Едва мы показались в собрании, как все взгляды устремились на меня; я смутился, покраснел и потерял всякую уверенность в себе. Сначала мне пришло в голову, что какая-нибудь деталь моего костюма пришла в беспорядок и выдала меня. Однако вскоре по общему вниманию мужчин, по неудовольствию женщин я понял, что дело в другом. Одна бросила на меня презрительный взгляд, другая посмотрела с недовольной гримасой; все усиленно обмахивались веерами, шепотом переговаривались и насмешливо улыбались; я понял, что меня приняли так, как обычно в обществе принимают соперницу — новенькую и слишком привлекательную.

И вот появилась та самая женщина, о которой говорил граф. Он представил меня ей как свою родственницу, которая, по его словам, только что вышла из монастыря. Красавица (ее звали маркиза де Б.) приняла меня очень любезно. Я сел рядом с ней, и молодые люди образовали возле нас полукруг. Граф, радовавшийся случаю возбудить ревность своей возлюбленной, старался выказать мне явное предпочтение. Маркиза, очевидно раздосадованная его выходкой, решила наказать его; скрыв свое недовольство, она с удвоенной нежностью обратилась ко мне:

— Нравится ли вам в монастыре?

— Очень нравилось бы, сударыня, если бы там были особы, похожие на вас.

Маркиза улыбнулась, показывая, что комплимент ей польстил; она задала еще несколько вопросов, казалось, была очарована моими ответами и осыпала меня ласками, на которые женщины не скупятся между собой; она сказала Розамберу, что ему очень повезло иметь такую родственницу и, наконец, нежно поцеловала меня, а я вежливо возвратил ей поцелуй. Не этого хотел Розамбер, не этого ждал. Он был в отчаянии от живости маркизы, а еще более — от видимого удовольствия, с которым я принимал ее ласки; он наклонился к уху маркизы и открыл мою тайну.

— Вы шутите! — воскликнула она и пристально посмотрела мне в лицо.

Граф стал уверять ее, что сказал правду, госпожа де Б. снова устремила на меня взгляд:

— Что за безумие! Нет, это невозможно.

Граф снова рассыпался в уверениях.

— Что за фантазия! — воскликнула маркиза и шепотом обратилась ко мне: — Знаете, он уверяет, будто вы — переодетый молодой человек.

Я робко ответил, что это так. Маркиза бросила на меня нежный взгляд, тихонько пожала мне руку и сделала вид, будто не расслышала моих слов.

— Я так и знала, — довольно громко заметила она. — В этом нет и тени правдоподобия. — И, обратившись к графу, прибавила: — Однако, сударь, на что походит такая шутка?

— Как?! — изумился он. — Мадемуазель уверяет...

— Что значит она уверяет! Вы что же, сами не видите? Такая милая и такая хорошенькая девушка!

— Что?! — снова воскликнул граф.

— Довольно, сударь, довольно, — перебила его маркиза с явным неудовольствием, — или вы полагаете, что я безумна, или сами сошли с ума.

Я искренне поверил, что она не поняла меня, и тихо сказал:

— Простите, маркиза, но я не то, чем кажусь; граф сказал правду.

— Я и вам не верю, — еще тише, чем я, проговорила она и снова пожала мне руку.

— Уверяю вас...

— Молчите. Вы маленькая шалунья, но вам меня не обмануть. — И она снова поцеловала меня в щеку.

Розамбер, глядя на нас, остолбенел. Окружавшие нас молодые люди с любопытством и нетерпением ожидали окончания непонятных переговоров и их объяснения, но граф боялся рассердить свою возлюбленную и попасть в смешное положение, а потому молчал, кусая губы и надеясь, что я сам как-нибудь выкручусь. К счастью, маркиза увидела входившую графиню де ***, свою подругу; не знаю, что она сказала ей на ухо, но графиня сейчас же обратилась к Розамберу и уже не покидала его в течение всего вечера.

Бал начался; я танцевал контрданс27 и волей случая оказался рядом с Розамбером и графиней. Молодая женщина говорила ему:

— Нет-нет, это бесполезно; я завладела вами до конца бала и никому не уступлю. Я буду ревнивее султана и не позволю вам разговаривать с кем бы то ни было. Вы вовсе не будете танцевать или будете танцевать только со мной, и если вы не льстите мне, а говорите искренне, то я запрещаю вам обращаться хотя бы с одним словом к маркизе или к вашей молоденькой кузине.

— Моя молоденькая кузина! — прервал ее граф. — Если бы вы только знали!

— Я ничего не желаю знать, а только желаю, чтобы вы оставались со мной. Может быть, — легкомысленно прибавила она, — вы мне небезразличны; неужели вы будете жестоки?

Больше я ничего не слышал: танец закончился. Маркиза ни на минуту не теряла меня из виду; я захотел отдохнуть и сел рядом с ней; между нами завязалась оживленная беседа, и двадцать раз она прерывалась ласками госпожи де Б.; из ее речей я понял, что мне не следует выводить ее из заблуждения: игра, по-видимому, ей очень нравилась.

Граф с очевидным беспокойством непрестанно наблюдал за нами; маркиза ничего не замечала.

— Я не намерена, — сказала она наконец, — провести здесь всю ночь, и если вы послушаетесь меня, то также побережете ваше здоровье. Поедемте ко мне; меня ждет легкий ужин. Теперь уже за полночь, и маркиз скоро явится за мной. Мы поужинаем, а потом я сама провожу вас домой. Знаете, — прибавила она небрежным тоном, — господин де Б. — странный человек: по временам у него бывают приступы внезапной нежности, он проявляет смешную ревность или окружает меня вниманием, от которого я охотно освободила бы его; что касается верности, в которой он клянется, то я в нее не верю да и не пекусь о ней, но испытать ее не помешает. Он увидит вас, найдет прелестной. Прошу вас, говоря с ним, не повторяйте вашей шутки о переодевании, она мила, но уже избита, а потому несмешна; напротив, если вам приятно сделать мне одолжение, отнеситесь благосклонно к маркизу, начните слегка заигрывать с ним.

Я спросил у маркизы, что значит «заигрывать». Она чистосердечно рассмеялась наивному вопросу и взглянула на меня растроганно.

— Послушайте, — сказала она, — вы женщина, это ясно, а потому ласки, которыми я осыпала вас, были только выражением моих дружеских чувств, но если бы вы действительно были молодым человеком и я, веря этому, обращалась бы с вами так же, как теперь, это значило бы, что я заигрываю с вами, и даже очень сильно.

Я обещал исполнить ее просьбу.

— Прекрасно, улыбайтесь его шуткам, смотрите на него известным образом, но не жмите ему руки, как я, и не целуйте его, как я вас целую: это было бы и неприлично, и неправдоподобно.

В это время подошел маркиз. Он показался мне еще молодым человеком. Господин де Б. был довольно хорошо сложен, но слишком мал ростом и не блистал изяществом манер; лицо его отличалось жизнерадостностью и веселостью, но такой, которая вызывает насмешки.

— Вот мадемуазель дю Портай, — представила меня маркиза (я назвался этим именем). — Она родственница графа, поблагодарите меня за то, что я познакомила вас; она согласна поужинать с нами.

Маркиз нашел, что у меня счастливая наружность28, и осыпал меня забавными похвалами; я же ответил ему льстивыми комплиментами.

— Я очень счастлив, — сказал он с тупым выражением лица, которое полагал тонким, — что вы делаете мне честь и соглашаетесь отужинать у меня; вы обворожительны, весьма обворожительны, уж поверьте мне на слово, я знаю толк в лицах...

Я ответил ему самой милой улыбкой.

— Дитя мое, — с другой стороны шептала мне маркиза, — вы дали мне слово и слишком любезны, чтобы не сдержать его; кроме того, я освобожу вас от маркиза, когда он станет слишком надоедать. — Она пожала мне руку, и маркиз заметил это.

— О, как бы и мне хотелось, — произнес он, — сжимать одну из этих маленьких ручек!

Я бросил на него неотразимый взгляд.

— Едем же, сударыни, едем! — воскликнул он с победоносным и радостным видом и вышел, чтобы позвать своих людей.

Граф де Розамбер, услышав его слова, подошел к нам и, несмотря на все старания графини де*** удержать его, сказал мне крайне иронически:

— Вероятно, вам очень хорошо в этой одежде и вы не намерены открыть правду маркизе!

Я ответил тем же тоном, но понизив голос:

— Мой дорогой родственник, неужели вы хотели бы так скоро разрушить дело ваших рук?

Тогда он обратился к маркизе:

— Маркиза, я, по совести, считаю своим долгом еще раз предупредить вас, что не госпожа дю Портай будет иметь честь ужинать у вас, а шевалье де Фоблас, мой юный и верный друг.

— А я объявляю вам, — был ответ, — что вы злоупотребляете моим терпением и моим доверием. Прошу вас, прекратите эти дерзкие шутки, или вы больше никогда меня не увидите!

— Я чувствую в себе силы решиться и на то, и на другое; я был бы в отчаянии, если бы моя навязчивость испортила вам удовольствие или если бы я стеснил вас.

В это мгновение вернулся маркиз; он хлопнул графа по плечу и схватил его за руку.

— Как, ты не будешь ужинать с нами? Ты поручаешь нам свою молоденькую кузину? Знаешь, она прехорошенькая и у нее многообещающая физиономия. — Понизив голос, он прибавил: — Но, между нами говоря, мне кажется, это несколько... ветреная особа.

— Да, она очень хороша собой и очень ветрена, — с горечью ответил граф, — и она не одна такая. — Потом, словно предвидя то, что предстояло этому добродушному мужу, он прибавил: — Желаю вам приятной ночи.

— Как, — удивился маркиз, — ты думаешь, я приглашаю твою родственницу для?.. Да если бы она захотела!..

— Приятной ночи! — повторил граф и ушел, громко смеясь.

Маркиза сказала, что Розамбер сошел с ума, а я назвал его невежливым.

— Ничуть, — заговорщически шепнул мне маркиз, — он просто безумно влюблен в вас, увидел, что я ухаживаю за вами, и ревнует.

Через пять минут мы были в доме маркиза; нам сейчас же подали ужин. Я сел между маркизой и ее влюбчивым супругом, который без умолку говорил мне, как ему казалось, очень милые и остроумные вещи. Сначала я был слишком занят едой, ибо мой юношеский аппетит разыгрался от танцев, и потому отвечал ему только взглядами. Но, едва утолив голод, я стал восторгаться всеми глупостями господина де Б. и хвалить его неудачные остроты; мои комплименты восхищали его. Маркиза внимательно смотрела на меня, и ее взгляд заметно оживился; она взяла меня за одну руку; я, желая узнать, до чего простирается сила моих мнимых прелестей, протянул маркизу другую. Он схватил ее с невыразимым волнением. Маркиза, погрузившаяся в молчание, видимо, обдумывала что-то важное; я видел, что она то краснеет, то вздрагивает, пожимая мою правую руку. Моя левая рука оказалась в гораздо менее нежных объятиях; маркиз сжимал ее так, что я чуть не вскрикивал от боли. Он был доволен победой, гордился своим счастьем и удивлялся ловкости, с которою ему удавалось обманывать жену прямо у нее на глазах; эти чувства заставляли его время от времени глубоко и оглушительно вздыхать. Порой он начинал хохотать так, что потолок дрожал; потом, боясь выдать себя и стараясь заглушить свой смех, он, в виде ласки, покусывал мне пальцы.

Наконец маркиза очнулась и сказала:

— Мадемуазель дю Портай, уже поздно; вы должны были оставаться на балу до самого рассвета и вас ждут дома только к восьми или девяти часам утра, не раньше — потому переночуйте у меня. Всякой другой я предложила бы комнату, предназначенную для моих подруг, но вы можете располагать моей комнатой; сегодня, — ласково прибавила она, — я ваша маменька и не хочу, чтобы моя дочь спала где-нибудь в другом месте, кроме моей спальни; я велю поставить рядом вторую кровать...

— Зачем же вторую кровать? — перебил маркиз. — В вашей постели очень хорошо вдвоем. Разве я стесняю вас, когда прихожу к вам? Я сплю отлично, да и вы не жалуетесь.

При этом он сильно толкнул меня коленом и поцарапал меня; на его любезность я ответил таким сильным пинком, что он громко вскрикнул.

Маркиза с испуганным лицом поднялась со стула.

— Ничего-ничего, — проговорил господин де Б., — я просто ударился.

Я задыхался от смеха, маркиза тоже, но громче всех, сам не зная отчего, хохотал ее дорогой супруг.