Надвинувшаяся тьма

Том убавил звук, а Рен снова бросилась к окну. Внизу расстилался все тот же безжизненный пейзаж.

– Не вижу пригорода! – сказала Рен. – Наверное, он еще за горизонтом.

– Не может быть, – ответил, морщась, Том; радиосигнал снова усилился. – Звук такой, как будто он прямо под нами.

Рен первой заметила движение в широкой колее примерно за милю к востоку. Из луж в глубине ее стремительно уходила вода, деревья и кусты по краям колеи закачались и начали валиться друг на друга. Дно вспучилось, потом земляной бугор треснул, рассыпался, показались огромные вращающиеся сверла, а за ними – исцарапанный бронированный корпус. В небо пыхнул серый дымный выхлоп.

– Квирк всемогущий! – прошептал Том.

В Вундеркамере Анкориджа-Винляндского хранился панцирь древнего животного под названием мечехвост. Позже, рассказывая, как выглядел Хэрроубэрроу, Рен часто сравнивала его с этим существом. Пригород был небольшой, едва ли сто футов ширины и примерно втрое больше в длину, весь закрытый глухим бронированным панцирем. Тупой передний конец представлял собой своеобразный щит, и сверла втянулись в него, как только пригород оказался на поверхности. Помимо всего прочего, щит закрывал уродливые челюсти Хэрроубэрроу и его можно было поднять, когда пригород поедал мелкие поселки или крепости Зеленой Грозы. Далее Хэрроубэрроу сужался вплоть до кормы, которую защищали уложенные внахлест плиты брони. Несколько таких плит сдвинулись в сторону, и Рен увидела под ними тяжелые гусеничные траки и колеса. Выдвинулась на гидравлических поршнях аппарель, мигая посадочными огнями.

– Нам туда приземляться? – спросила Рен.

– Похоже на то, – ответил Том.

– Кобольд говорил, что пригород у него специализированный, – изумленно проговорил он, – но такого я не представлял…

Открывшаяся картина ему не нравилась, но Том сказал себе, что это всего лишь первый шаг на пути к Лондону, и аккуратно посадил «Дженни» на аппарель.

Вольф Кобольд ждал их, готовый ответить на любые вопросы. Прошла почти неделя с тех пор, как они виделись в прошлый раз, и Рен успела забыть, как он хорош. На фоне серого рассвета и посадочных огней, с хлопающими на ветру полами шинели, он был невероятно красив и похож на пирата. У Рен всегда была слабость к пиратам, а улыбка Вольфа казалась вполне дружелюбной и приветливой.

В отличие от его города. Куда ни посмотри – одни только унылые серые жилые корпуса с крохотными окошками. И люди, которые подошли взять у путешественников сумки, тоже были с виду серые и унылые – насупленные коренастые кладоискатели, похожие на жуков в своих комбинезонах, респираторах и круглых очках, защищающих глаза от дневного света.

– Нет, Хэрроубэрроу не путешествует под землей, – говорил Вольф, отвечая на какой-то вопрос Тома. – Мы не можем просверлить себе дорогу сквозь плотный грунт, это было бы слишком медленно! Зато всегда можно передвигаться по глубоким колеям. На дне у них толстый слой рыхлой осадочной породы – вполне хватает, чтобы спрятать наш городок.

Люди Вольфа надежно пришвартовали «Дженни Ганивер», а затем он повел Тома и Рен через тесный переулок между металлическими зданиями, который вывел их на главную улицу. Узкие лесенки вели прямо с тротуара на вторые этажи домов – перенаселенных, обшарпанных, теснящихся под бронированным куполом. Другие лестницы вели вниз, в машинное отделение, откуда жар проникал сквозь палубу и подошвы дорожных ботинок. В нише между извивающимися, как змеи, воздуховодами стояло изваяние восьмирукой Тэтчер – всепожирающей богини безудержного муниципального дарвинизма.

– Вы впервые на жнеце? – спросил Вольф, наблюдая за лицами гостей. – Мы здесь не строим из себя высшее общество, как принято на больших городах. Но городок хороший, крепкий. Раньше был кладоискателем, пока не попался городу-охотнику в Мерзлых Землях. Те решили, что он может пригодиться на фронте, и целиком сдали его Мурнау, а отец отдал его мне, привести в рабочее состояние. Я набрал людей с других пригородов-жнецов, они мне помогают. Ребята неотесанные, но верные.

Вокруг пахло как от печки – дымом и раскаленным металлом. Рен казалось, что, живи она под землей, пользовалась бы любой возможностью выбраться наружу и подышать свежим воздухом, а хэрроубэрровчане как будто совсем не стремились выйти хотя бы на аппарель. Они держались в темных закоулках города, а если по работе приходилось выглянуть на свет, прятали глаза за темными стеклами защитных очков и кутались в теплые бушлаты и серые фетровые шарфы.

– Женщин у нас на борту мало, – сказал Вольф и покосился на Рен.

Она не поняла, то ли он извиняется за отсутствие дамского общества, то ли намекает, как его радует визит хорошенькой авиатрисы. Возможно, и то и другое сразу?

– А семей с детьми и вовсе нет. Жизнь в Хэрроубэрроу трудная. Не обижайтесь, если ребята будут на вас глазеть.

И они глазели, да еще как – разинув рты, с застывшим выражением на небритых лицах, пока молодой мэр вел гостей по шаткой движущейся лестнице в муниципалитет – здание в форме полумесяца, установленное на сваях, с видом на демонтажные мастерские у самых челюстей пригорода. Внутренние помещения были безобразные и довольно тесные, но Вольф неплохо их обставил. Металлические стены были прикрыты гобеленами, шторами и со вкусом подобранными картинами, а когда слуги закрыли ставни, скрывая от глаз всевозможную технику за окнами, стало прямо-таки уютно.

Вольф отвел гостей в длинную узкую столовую, где потолок был выкрашен в голубой цвет и расписан белыми облачками – напоминание о небе.

– Вы, я полагаю, не завтракали? – спросил Вольф и, не дожидаясь ответа, усадил их за стол, причем Тому досталось почетное место во главе.

Тут вошел еще один человек – пожилой, низенький, изжелта-бледный, с рябым лицом и какими-то сложными очками. Вольф поздоровался с ним очень приветливо и придвинул ему стул.

– Это мой главный навигатор, Удо Хаусдорфер, – представил он. – В мое отсутствие он всем тут заправляет. Я не встречал человека лучше!

Хаусдорфер кивнул, моргая. Если Вольф не знает человека лучше, подумала Рен, ей бы не хотелось познакомиться с остальными, – на ее взгляд, Хаусдорфер сильно смахивал на злодея. Но было видно, что Вольф ему симпатизирует и даже больше того. Рен могла бы принять их за отца и сына, если бы не знала, что это не так. С этим ушлым старым кладоискателем Вольф держался куда непринужденнее, чем с настоящим отцом.

Служанки с тусклыми глазами молча принесли еду и кофе. Кобольд, улыбаясь гостям, поднял свою чашку.

– Друзья! Как приятно видеть у себя за столом новые лица! Я счастлив сообщить, что у нас настоящий свежий кофе, взят в городе кладоискателей, который мы съели в прошлый четверг. Плоды охоты!

– Вы все еще охотитесь? – удивился Том. – Я думал, «Тракционштадтсгезельшафт» поклялся не поглощать другие города, пока не победит в войне…

Вольф рассмеялся:

– Дурацкая сентиментальность!

– А по-моему, благородная идея, – сказал Том.

Вольф задумчиво посмотрел на него, прихлебывая кофе.

Затем со стуком поставил чашку и ответил:

– Быть может, это и благородно, герр Нэтсуорти, но это не муниципальный дарвинизм.

– В каком смысле? – спросил Том.

– В том смысле, что я жил на Мурнау и своими глазами видел, как наши великие движущиеся города сами себя опутали сетью мелочных правил и запретов. – Он наколол на вилку шпротину и ткнул ею в сторону Тома. – Большим городам пришел конец! Даже если они выиграют войну, неужели вы думаете, что участники «Гезельшафта» снова начнут охотиться, как подобает мегаполисам? Нет, конечно! Поднимется крик: «Ах, нельзя охотиться на Бремен, Бремен обеспечил нам огневую поддержку, когда мы завязли в болотах на Припяти!» – или: «Нехорошо гоняться за маленьким Вагенхафном после всего, что Вагенхафн для нас сделал в военное время». Потому они и не могут одолеть моховиков. Они, видите ли, желают непременно помогать друг другу, а как только начинаешь помогать кому-то или рассчитывать на чью-то помощь, теряешь собственную свободу. Они забыли простое и прекрасное действие, которое лежит в основе нашей цивилизации: когда крупный город преследует и поедает своего меньшего собрата. Вот что такое муниципальный дарвинизм! Идеальное выражение истинной природы нашего мира: выживает сильнейший.

– И тем не менее вы входите в их альянс, – возразил Том. – Вы сражаетесь на их стороне.

– Пока это нас устраивает. Грозу необходимо сокрушить. Но я ни на минуту не позволяю своим людям забыть, что мы свободны. Мы охотимся в одиночку и поедаем все, что попадает к нам в челюсти.

Вид у Тома был несчастный. Рен очень надеялась, что он не ляпнет чего-нибудь этакого, что обидит Вольфа.

– У вас получается, что Хэрроубэрроу – это какой-то пиратский пригород, – пробормотал он наконец.

Вольф не обиделся. Он расхохотался:

– Спасибо, герр Нэтсуорти! Я всегда подозревал, что пиратство – муниципальный дарвинизм в чистом виде!

– Но вы же здесь мэр только временно? – спросила Рен. – То есть вы ведь наследник Мурнау…

Вольф пожал плечами и наконец сунул шпротину в рот.

– Я не возьму на себя работу отца, даже если он будет меня умолять. Зачем мне править неуклюжей громадиной, населенной торгашами и старыми бабами, когда здесь я могу быть свободным охотником? Будущее за такими городами, как Хэрроубэрроу. Когда моховики и крупные города разорвут друг друга на куски в этой нескончаемой войне, мы унаследуем землю!

– Ух ты, а я и не сообразила, – с трудом выдавила Рен.

Ей казалось, что Вольф не прав, но он говорил с такой убежденностью, что она не смогла придумать никаких контраргументов.

Он снова засмеялся:

– Простите, я не должен был рассуждать о политике за завтраком! И даже не посвятил вас в подробности нашего путешествия. Мы отправимся на восток, через нейтральную полосу. Если все пойдет хорошо, к полуночи мы достигнем внешней оборонительной линии грозовиков. Я нашел самое подходящее место, где можно незаметно ее пересечь. А пока что вы – мои гости. Располагайтесь, как дома!

Вольф поклонился, не сводя с нее взгляда. Том подумал, что еще не поздно отказаться от экспедиции или хотя бы под каким-нибудь предлогом отправить Рен назад, в Мурнау, подальше от этого привлекательного и опасного молодого человека. Но ему так хотелось показать ей Лондон…

Да и на самом деле поздно уже. За тонкими стенами послышался скрежет и грохот – бронированный купол сомкнулся, и под палубой глухо зарокотали моторы. Набирая скорость, Хэрроубэрроу пополз по дну колеи. Сверла вонзились в землю, пригород начал погружаться, и вот уже только бугор взрыхленной почвы, словно крыса под ковром, движется навстречу восходящему солнцу.

Глава 16

Селедка на крыше мира

Помните малыша Селедку и его Сталкера? Почти все о них забыли. Смерть Морского Ежа и угон «Паучка» поразили Брайтон, но Пропащие Мальчишки тут же передрались между собой, занимаясь дележкой рабов и прочего имущества Морского Ежа, а к тому времени, как перестали летать пули и боевые фрисби, никто уже и не помнил, с чего началась заварушка.

Несколько дней спустя плавучий город, курсирующий по лабиринту кратеров в восточной части Срединного моря, сообщил о пропаже горючего из своих баков, а капитан подводного аппарата, который использовался для сбора термоядерного стекла на дне кратеров, утверждал, что видел, как над ним проплыло загадочное судно, – он разглядел только силуэт на фоне освещенной солнцем водной поверхности. Но капитан был известным пьянчугой, и те немногие, кто поверил его рассказу, только головой покачали: мол, Пропащие Мальчишки снова взялись за свои штучки.

Между тем «Паучок» пробирался на северо-восток, двигаясь от одного затопленного кратера к другому. Он пересек выступ Великих Охотничьих Угодий по залитым водой колеям, пугливо перебираясь через разделяющие их гребни. Земля дрожала под тяжестью рыскающих вокруг городов. «Паучок» пробрался через Ржавые болота и наконец оказался на берегу Хазакского моря. Не так давно здесь тоже кипели бои. Илистое дно было усеяно затонувшими пригородами и сбитыми дирижаблями. Селедка набрал топлива из их проржавевших баков и вынырнул в расселине на скалистом берегу Черного острова, чтобы подзарядить батареи. Затем пиявка вновь ушла под воду и двинулась дальше на восток.

Уже пару недель «Паучок» двигался по территории, не отмеченной на картах Пропащих Мальчишек, но у Селедкиного Сталкера как будто хранилась в мозгу карта здешних мест. На том берегу моря с востока, с гор вытекала широкая река, описывая плавную излучину. Селедка по указанию Сталкера направился вверх по реке, мимо воздушных баз Зеленой Грозы, проплывая под мостами, по которым с грохотом шли колонны вездеходов и бронепоезда. Поперек реки были установлены понтоны – на случай, если горожане вздумают пробраться в тыл на лодках, но «Паучок» легко скользил под ними, словно призрак, забираясь все дальше на территорию Грозы.

– Почему ты прячешься? – спросил Селедка, разглядывая в перископ стационарные поселения, вспаханные поля и развевающиеся на шпилях крепостей и храмов зеленые знамена с изображением молнии. – Здесь же твои! Когда они увидят, что ты жива…

– Они меня предали, – прошипела Сталкер. – Однаждырожденные предали меня. Теперь они слушаются Нагу. Я сделаю мир вновь зеленым без них.

– Но у тебя же буду я, правда? – тревожно спросил Селедка. – Я могу тебе помочь, правда?

Сталкер не ответила. Но позже, когда Селедка спал, он вдруг проснулся, а она сидит возле него. Она снова была Анной, провела ему по волосам холодной ладонью и прошептала:

– Ты славный мальчик, Селедка. Я так тебе рада. Надо было мне завести ребенка. Так было бы хорошо смотреть, как мой сын растет, как он играет… Селедка, я ни разу не видела, чтобы ты играл. Хочешь, поиграем в какую-нибудь игру?

Селедку ошпарило стыдом.

– Я не знаю ни одной игры, – тихо ответил он. – В Грабиляриуме никто не… В общем, я не умею.

– Бедный Селедка… – прошептала она. – Бедная Анна…

Селедка забрался к ней на колени, обхватил руками покореженное металлическое тело и уткнулся головой в твердую грудь, слушая, как внутри у нее что-то поскрипывает и щелкает.

– Мама, – проговорил он еле слышно, просто чтобы узнать, как это слово ощущается на языке.

Он не помнил, чтобы кому-нибудь говорил это раньше.

– Мама.

Он плакал, а Сталкер его утешала, гладила по голове неуклюжими руками и шептала старинную китайскую колыбельную, которую Анна Фанг слышала в детстве на птичьих дорогах, много лет назад.

Селедка заснул и спал крепко. Проснулся, только когда Анна снова превратилась в Сталкера Фанг и, вставая, сбросила его на пол.

Милю за милей, вверх по течению рек, через болота, ковыляя на восьми стальных ногах по безлюдным долинам, «Паучок» продвигался на восток. Однажды ночью Селедка выглянул из люка подышать свежим воздухом и увидел в лунном свете горы Шань-Го, растянувшиеся вдоль горизонта, словно белесая улыбка.

Река обмелела, едва пробиваясь через завалы камней, которые смыло со склонов гор весенним паводком. «Паучок» двигался только по ночам, перебираясь через пенистые пороги при свете звезд, а на рассвете прятался в зарослях сосен и рододендронов по берегам реки. Сталкера Фанг раздражали такие задержки; она выдвигала когти-лезвия и с завистью прислушивалась, как далеко вверху пролетают время от времени караваны дирижаблей Зеленой Грозы. Но когда она становилась Анной, ей нравилось в лесу. Она брала Селедку за руку, и они бродили в смолистой тишине между деревьями, а иногда Анна дурачилась, как маленькая, и бросала в Селедку сосновыми шишками. Он с хохотом гонялся за ней, швыряясь шишками в ответ.

– Мы играем! – азартно шептала она. – Селедка, вот это и называется – играть!

Селедка только и жил ради тех минут, когда она была Анной. Он ненавидел Сталкера Фанг, как и сама Анна.

– Я боюсь ее, – как-то призналась Анна. – Ту, другую. Такая холодная и разъяренная… Когда она приходит, я не слышу собственных мыслей…

Но и Сталкер Фанг боялась Анны. Всякий раз, возвращаясь, она первым делом спрашивала:

– Долго я была в бездействии? Что делала Неполадка? Что говорила?

Так она называла Анну – «Неполадка».

– Мой механизм поврежден, – объявила она. – Требуется ремонт.

– Я не умею чинить сталкерские мозги! – заныл Селедка. – Я в них не разбираюсь!

Если бы умел, он давно бы отключил ту часть ее мозга, которая отвечала за Сталкера Фанг, чтобы она всегда была Анной. Тогда они могли бы увести «Паучка» далеко в горы и жить там счастливо вдали от всех – Пропащий Мальчишка, которому нужна мама, и мертвая женщина, которой нужен ребенок. Но Селедка понимал, что надежды на это нет. Фанг убьет его, если узнает, что он пробовал помочь Неполадке.

Поэтому они уходили все дальше на север и на восток, следуя указаниям, которые нашептывала ему Сталкер. Понемногу река становилась быстрее и ýже, и однажды ночью «Паучок» вынырнул в пруду у подножия водопада. Вода вскипала белой пеной, и Селедка понял, что дальше пиявка не пройдет. Он было обрадовался, но Сталкер Фанг нисколько не растерялась.

– Бросим пиявку здесь и пойдем пешком, – прошептала она.

– Куда пойдем? – спросил Селедка.

– Поговорить с ОДИНом.

– А это далеко?

– Двести девяносто четыре мили отсюда.

– Я не дойду!

– Тогда оставайся здесь, – ответила Сталкер Фанг.

Она выбралась из пиявки и начала ощупью карабкаться по крутым, влажным от брызг каменным уступам около водопада. Селедка поскорее напихал в сумку провизию и побежал догонять. Когда он вылез на вершину обрыва, то увидел, что она его ждет. Она все еще была Сталкером Фанг. Просто решила, что он все-таки может ей пригодиться.

– На Чжань-Шане есть уединенная обитель, – прошептала она. – Там мы остановимся отдохнуть.

Чжань-Шань был вулкан, такой огромный, что Селедка уже несколько дней вел «Паучка» по его склону и даже этого не заметил. Казалось, весь мир – подножие Чжань-Шаня, а вершина его терялась в облаках. Узкие дороги вились по лавовым полям, а вдоль дорог стояли святилища. Рваные молитвенные флажки трепал ветер, отрывал клочки шелка и ситца и уносил молитвы к обиталищу небесных богов.

– Это священная гора, – сказала Сталкер, снова превращаясь в Анну Фанг.

Она взяла Селедку на руки, потому что тропа шла круто вверх, воздух на высоте был разреженный и Селедка совсем выбился из сил. Он старался понять, почему Анна вернулась именно сейчас. Может, хлопанье флажков на ветру ее разбудило?

– Никто не знает, почему так получилось, – шептала Анна. – То ли боги поставили ее здесь, то ли Древние. Земная кора вдруг лопнула, горячая кровь земли вырвалась наружу и создала Чжань-Шань и все молодые горы к северу отсюда. Тучи пепла и дыма закрыли солнце. Десятки лет длилась зима. А посмотри, как здесь красиво теперь!

– Ты же не видишь.

– Зато я помню. Я любила эти горы, когда была жива. Хорошо вернуться домой.