Загадка железного алиби (сборник)

Когда они проходили по тихим улицам, она внимательно разглядывала мрачные фасады непривлекательных домов, пытаясь угадать, за которым из них скрывается чудесный, окутанный романтической тайной садик. Но дома мало отличались друг от друга, разве что перед одним из них она заметила ожидающее кого-то такси.

После обеда конгрессмен высказался в пользу мюзик-холла в противовес тому, что он назвал «напыщенной, как здешнее чаепитие, английской пьесой». И победил. Ближе к полуночи, когда они ехали обратно к «Карлтону», на улицах уже рекламировались специальные выпуски газет. В Германии объявлена мобилизация!

Ложась спать, девушка из Техаса пыталась угадать, какой сюрприз ждет ее в утреннем послании. И вот что там оказалось.

«ДОРОГАЯ ДОЧЬ СЕНАТА. Или конгресса? Я пока не могу решить. Но, безусловно, ваш отец сидит в том или другом августейшем органе. Разумеется, в то время, когда не находится у себя дома в Техасе или не любуется Европой глазами своей дочери. Стоило мне только разок взглянуть на него — и все стало ясно.

Но Вашингтон далеко от Лондона, не правда ли? А именно Лондон интересует нас больше всего… Хотя электорат вашего отца может этого и не знать. Это по-настоящему чудесный, удивительный город, особенно если забыть, что вы здесь только турист. Я читаю в высшей степени захватывающие эссе о нем, написанные газетчиком, который отчаянно влюбился в него в семь лет — в том возрасте, когда весь этот великолепный город воплощался для него в лавочке на углу Хай-стрит, где продавалась жареная рыба. Вместе с ним я брожу глухими ночами по его темным, таинственным улочкам, где мы натыкаемся то на мусорный ящик, то на что-то романтическое. Когда-нибудь я, возможно, смогу показать вам этот Лондон, разумеется, оберегая от мусорных ящиков, если вы из тех, кому они не по душе. Но думаю все же, что вы не такая. Но я понимаю, что сейчас вы хотите услышать об Адельфи-Террас и покойном капитане Индийской армии.

Вчерашний день, после того как я обнаружил те сообщения в „Мейл“ и визита полковника Хьюза, прошел без происшествий. Ночью я отправил вам свое третье письмо, немного побродил, любуясь светом и мраком большого города, и отправился домой, где вышел на балкон, чтобы покурить, пока шесть миллионов обитателей лондонских домов изнемогали от духоты. Ничего не случилось. Я даже почувствовал себя немного разочарованным и немного обманутым, как тот, кто первый вечер проводит дома в тишине после целого ряда посещений волнующих спектаклей. Сегодня уже наступает первое августа, а вокруг все тихо и спокойно. Откровенно говоря, до сегодняшнего вечера дальнейшее развитие событий, связанных с гибелью Фрейзер-Фриера, не слишком меня беспокоило. Но, несомненно, это развитие выглядит странным, и мне нужно срочно восстановить их в памяти.

Я пообедал сегодня вечером в небольшом заведении в Сохо. Меня обслуживал итальянец, и я позабавился, отрабатывая на практике те знания, которые получил при прохождении курса „Итальянский за десять уроков“, чем гордился, как глупый мальчишка. Мы поговорили о Фьезоле, где он когда-то жил. Однажды я спустился из Фьезоле под гору во Флоренцию при свете луны. Мне запомнились бесконечные стены, на которых росли свежие, цветущие розы. Мне запомнились мрачный женский монастырь и две монашенки в серых одеждах, которые со звоном закрывали ворота. Мне запомнилось, как луч прожектора с военной базы, это око Марса, которое здесь, в Европе, никогда не смыкается, без устали плясал над рекой Арно и крышами домов. А еще цветы, которые качались надо мной, то и дело склоняясь и гладя меня по лицу. И мне приходило в голову, что в конце пути меня ждет Эдем, а не отель второго разряда. И мне представляется, что это путешествие можно повторить. Когда-нибудь… когда-нибудь…

Я обедал в Сохо. Возвращаясь в Адельфи-Террас уже в дымных и знойных августовских сумерках, я размышлял о том, что события, которые некоторым образом затронули и меня, наверно, сделали передышку. У своего дома я увидел ожидающее кого-то такси. Не обратив на это внимания, я просто вошел в мрачноватый холл и стал подниматься по знакомой лестнице.

Моя дверь оказалась открыта. В кабинете было темно, если не считать проникающего снаружи света лондонских фонарей. Едва я переступил порог комнаты, как моих ноздрей коснулся легкий, сладковатый аромат сирени. В нашем саду сирени нет, а если бы и была, то ее сезон давно прошел. Нет, этот аромат духов принесла сюда женщина — женщина, которая сидела за письменным столом и подняла голову при моем появлении.

— Прошу простить за вторжение, — произнесла она на том правильном, аккуратном английском, который отличает людей, учившихся языку по книгам. — Я пришла для небольшого разговора с вами… А потом я уйду.

Я не знал, что ей сказать. Просто стоял и таращился на нее, точно школьник.

— Хочу вам дать своего рода совет, — продолжала женщина. — Обычно мы не любим, когда нам дают советы. Тем менее, надеюсь, вы меня выслушаете.

Я снова обрел дар речи.

— Я вас слушаю, — по-дурацки ответил я. — Но сначала… Свет…

И я двинулся к камину за спичками, чтобы зажечь светильник.

Женщина мигом поднялась на ноги и встала у меня на пути. Теперь я увидел, что на ней надета вуаль… Но не обычная густая вуаль, а воздушная привлекательная вещица, которая, однако, вполне скрывала от меня черты ее лица.

— Прошу вас — не надо света! — воскликнула она. И когда я остановился, она добавила, надув, как можно было судить по тону, губы: — Я не прошу многого. Надеюсь, вы не откажете мне в этом.

Вероятно, мне следовало настоять на своем. Но голос у нее был приятный, манеры безупречные, а запах сирени напоминал о садике, который много лет назад рос в моем родном доме.

— Ладно, — сказал я.

— Ах, я вам так благодарна, — произнесла она. Затем ее тон изменился. — Как я понимаю, вскоре после семи часов вечера во вторник вы услышали в комнате наверху звуки борьбы. Такие показания вы дали полиции?

— Да, — ответил я.

— Вы твердо уверены относительно времени? — я почувствовал, что она улыбается. — Не могло ли это происходить позже?.. Или раньше?

— Я уверен, что это было сразу после семи, — ответил я. — И могу сказать почему. Я как раз вернулся с обеда и, когда отпирал дверь, Биг Бен в здании парламента пробил…

Она подняла руку.

— Это неважно, — сказала она, и в ее голосе послышался звон стали. — Вы больше не уверены в этом. Поразмыслив над этим, вы пришли к выводу, что, возможно, было не больше чем полседьмого, когда вы услышали шум схватки.

— В самом деле? — произнес я. Я хотел, чтобы это прозвучало саркастически, но на самом деле меня слишком удивил ее тон.

— Да, в самом деле, — ответила она. — Именно так вы должны заявить инспектору Брею, когда встретитесь с ним в следующий раз. „Возможно, было полседьмого, — скажете ему вы. — Я обдумал это еще раз и теперь не совсем уверен“.

— Даже для такой очаровательной леди, — сказал я, — я не могу искажать факты в таком серьезном деле. Это было после семи…

— Я не прошу вас сделать одолжение леди, — возразила она. — Я прошу вас сделать одолжение самому себе. Если вы откажетесь, последствия могут быть самыми неприятными.

— Честно говоря, вы меня озадачили… — произнес я.

Она немного помолчала, потом я почувствовал, что она сквозь вуаль смотрит на меня в упор.

— Кто такой Арчибальд Энрайт? — резко спросила она. Сердце у меня упало. Я увидел в руке у нее оружие. — Полиции, — продолжала она, — пока еще неизвестно, что рекомендательное письмо, переданное вами капитану, было подписано человеком, который обращался к Фрейзер-Фриеру как к „дорогому кузену“, но был совершенно неизвестен семье. Как только это станет известно Скотланд-Ярду, вам вряд ли удастся избежать ареста. Возможно, они и не возложат вину за преступление на вас, но самые болезненные осложнения вам гарантированы. Речь не только о свободе, сохранить которую дорогого стоит, но и о широкой огласке, которая будет сопровождать расследование…

— Ну и?.. — произнес я.

— Поэтому вам лучше сослаться на плохую память в отношении времени, когда вы слышали борьбу. Хорошенько поразмыслите, и вам станет ясно, что это могло произойти не в семь, в половине седьмого. Иначе…

— Продолжайте.

— Иначе рекомендательное письмо, которое вы передали капитану, будет анонимно отправлено инспектору Брею.

— У вас есть это письмо! — воскликнул я.

— Не у меня, — ответила женщина. — Но оно будет отправлено Брею. Ему будет указано, что вы действовали под ложным предлогом. Увильнуть вам не удастся!

Я оказался в очень неприятном положении. На меня падала густая тень подозрения. Но меня возмутила твердая уверенность женщины.

— Тем не менее, — сказал я, — изменять свои показания я отказываюсь. Правда есть правда…

Женщина направилась к двери, но остановилась и повернулась ко мне.

— Завтра, — произнесла она, — вы вряд ли встретитесь с инспектором Бреем. Я сказала, что пришла дать вам совет. Лучше последуйте ему. Какая разница — полчаса туда, полчаса сюда? Но для вас эта разница обернется тюрьмой. Спокойной ночи.

Она вышла. Я последовал за нею в холл. Внизу, на улице, послышался рокот мотора ее такси.

Я вернулся к себе в комнату и снова сел за столом, находясь в полном расстройстве. За окном продолжала звучать нескончаемая симфония большого города — автобусы, поезда, никогда не умолкающие голоса. Я смотрел на это бесконечное пространство, заполненное сырыми кирпичными домами и сырыми британскими душами, и чувствовал себя отчаянно одиноким. Могу добавить, что мне стало даже немного страшно, словно этот гигантский город медленно наваливался на меня.

Кем же была эта таинственная женщина? Какое место она занимала в жизни — а может, и в смерти — капитана Фрейзер-Фриера? Почему она так смело явилась ко мне со своим невероятным требованием?

Я твердо решил, что, даже рискуя своим благополучием, буду держаться правды. И выполнил бы свое решение, если бы вскоре не последовал еще один визит — гораздо более непонятный, гораздо более удивительный, чем первый.

Примерно в девять часов ко мне в дверь постучался Уолтерс и сообщил, что меня желают видеть два джентльмена. Почти сразу же в мой кабинет вошли лейтенант Норман Фрейзер-Фриер и некий благородный пожилой джентльмен, чье лицо словно сошло со старинного портрета, висящего на стене в аристократическом доме. Я никогда его не видел раньше.

— Надеюсь, мы вам не помешали, — произнес молодой Фрейзер-Фриер.

Я заверил, что это так. Лицо у лейтенанта было напряженное и измученное, во взгляде читалось ужасное страдание, но над головой у него словно бы висел ореол твердой решимости.

— Разрешите представить вам моего отца, — сказал он. — Генерал в отставке Фрейзер-Фриер. Мы пришли к вам по делу величайшей важности…

Пожилой джентльмен пробормотал что-то неразборчивое. Было заметно, что потеря старшего сына стала для него огромным потрясением. Я предложил им сесть. Генерал принял приглашение, а молодой человек принялся тревожно вышагивать по комнате.

— Буду краток, — сообщил он. — В такие минуты нет места для дипломатии. Я хочу только сказать, сэр, что мы пришли просить вас об огромном, невероятно огромном одолжении. Возможно, вы не сочтете для себя возможным принять его. В этом случае мы не станем вас осуждать. Однако если сможете…

— Это величайшее одолжение, сэр! — вмешался генерал. — И я нахожусь в двусмысленном положении, когда не знаю, что для меня лучше: если вы сделаете такое одолжение или откажетесь от этого.

— Отец… пожалуйста… если ты не против… — мягко, но решительно проговорил лейтенант. И вновь обратился ко мне.

— Сэр… Вы дали показания полиции, что было начало восьмого, когда вы услышали в квартире наверху звуки борьбы, которая… которая… Ну, вы понимаете.

После требования посетительницы, покинувшей мою квартиру меньше часа назад, вопрос молодого человека поразил меня.

— Да, именно такие показания я дал, — ответил я. — И это правда.

— Естественно, — сказал Фрейзер-Фриер. — Но… эээ… откровенно говоря, мы пришли сюда, чтобы просить вас изменить свои показания. Не могли бы вы сделать нам, как людям, страдающим от жестокой потери… одолжение, которое мы никогда не забудем… Не могли бы вы сообщить полиции, что борьба происходила в половине седьмого?

Я был потрясен.

— А каковы… причины? — наконец сумел я произнести.

— Я не могу вас посвятить во все детали, — ответил молодой человек. — Могу сообщить только одно: так получилось, что в семь часов вечера прошлого четверга я обедал в „Савое“ с друзьями… С друзьями, которые вряд ли забудут это одолжение.

Старый генерал вскочил на ноги.

— Норман! — воскликнул он. — Я не разрешаю тебе делать такие вещи! Я просто не…

— Успокойся, отец — устало произнес лейтенант. — Мы уже обсуждали это. Ты обещал…

Старик опустился на стул и закрыл лицо руками.

— Если вы согласитесь изменить свои показания, — продолжал молодой человек, обращаясь ко мне, — то я сразу же признаюсь полиции, что именно я… убил своего брата. Они ведь подозревают меня. Им известно, что в конце дня в прошлый четверг я купил револьвер, и решат, что в последний момент я предпочел воспользоваться ножом. Им известно, что я был у него в долгу, что мы ссорились из-за денег, что я и только я выигрываю от его смерти.

Он внезапно умолк, подошел ко мне и протянул руку в просительном жесте, который мне никогда не забыть.

— Сделайте это для меня! — воскликнул он. — Помогите мне признаться! Помогите покончить с этим ужасным делом здесь и сейчас.

Уверен, что никогда и ни к кому еще не обращались с подобной просьбой.

— Но почему?.. — сам того не желая, повторял я вновь и вновь: — Почему? Почему?..

Лейтенант взглянул мне прямо в глаза, и надеюсь, что никогда больше не увижу такого взгляда мужчины.

— Я любил его! — воскликнул он. — Вот почему. Ради его чести, ради чести всей нашей семьи — вот почему я умоляю вас так поступить. Поверьте, для меня это непросто. Но я могу сказать вам только это. Вы знали моего брата?

— Мало.

— Тогда и ради него… выполните мою просьбу.

— Но… убийство…

— Вы слышали звуки борьбы. Я скажу, что мы поссорились, и я ударил его, обороняясь… — он повернулся к отцу. — В этом случае мне грозит всего несколько лет тюрьмы… Я выдержу это! — выкрикнул он. — Ради чести нашего имени!

Старик тяжело вздохнул, но не поднял головы. Молодой человек метался туда-сюда по моему вылинявшему ковру, как лев в клетке. Я стоял, размышляя, какой дать ответ.

— Я знаю, о чем вы думаете, — сказал лейтенант. — Вы не верите своим ушам. Но вы поняли правильно. И теперь, когда вы услышали наше предложение, решение за вами. Я бывал в вашей стране, — он горько улыбнулся. — Думаю, что знаю американцев. Они не из тех, кто отказывает человеку, охваченному горем… Такому, как я.

Я стоял, переводя взгляд с него на генерала и обратно.

— Мну нужно над этим подумать, — ответил я, вспомнив про полковника Хьюза. — Позднее… скажем, завтра вы услышите, что я решил.

— Завтра, — сказал молодой человек, — нас обоих вызовут к инспектору Брею. Мне нужно к тому времени получить ваш ответ… И я всем сердцем надеюсь, что он будет положительным.

Пробормотав несколько слов на прощанье, лейтенант и сломленный старик ушли. Едва наружная дверь закрылась за ними, я поспешил к телефону и назвал номер, который оставил мне полковник Хьюз. Услышав его голос, я почувствовал облегчение. Я сказал, что мне надо встретиться с ним немедленно. Он ответил, что по странному совпадению он как раз собирался приехать ко мне.

Полчаса до приезда полковника я, словно в трансе, ходил по комнате. Едва он успел перешагнуть порог моей комнаты, как я стал выкладывать ему историю о двух примечательных визитах. Насчет женщины он спросил, могу ли я описать ее, и улыбнулся, когда я упомянул о запахе сирени. Когда же я сообщил о нелепом требовании молодого Фрейзер-Фриера, он присвистнул.

— Вот это да! — заметил он. — Интересно… Чрезвычайно интересно! Но меня это не удивляет. У этого парня есть характер.

— Но что мне делать? — обратился я к нему.

Полковник улыбнулся.

— Это не имеет значения, — сказал он. — Норман Фрейзер-Фриер не убивал своего брата, и в нужное время это легко доказать… — он что-то прикинул. — Брей, конечно, обрадуется, если вы измените свои показания, потому что он старается повесить это преступление на молодого лейтенанта. Короче говоря, на вашем месте я подумал бы о том, как завтра при удобном случае порадовать инспектора.

— То есть… сообщить ему, что я уже не так уверен во времени той схватки?

— Именно. Даю слово, что такие действия с вашей стороны не приведут к окончательному осуждению молодого Фрейзер-Фриера. Но в то же время вы поможете мне.

— Что ж, ладно, — заметил я. — Но я совершенно ничего не понимаю…

— Это естественно. Я с удовольствием все объяснил бы вам, но не могу. Могу сказать только одно: военное ведомство рассматривает смерть капитана Фрейзер-Фриера как чрезвычайно важное событие. Так получилось, что охота на убийцу ведется в двух направлениях. В одном движется Брей, в другом я. Брей не подозревает, что я работаю над этим делом, и я бы хотел, чтобы он оставался в заблуждении как можно дольше. Можете выбрать, какое расследование вы предпочитаете.

— Думаю, что ваше, — ответил я.

— Ну и молодец! — одобрил он. — Вы на правильном пути. И вы можете оказать мне услугу. Из-за этого я и собирался приехать к вам еще до нашего разговора по телефону. Как я понял, вы помните и можете узнать парня, который назвался Арчибальдом Энрайтом… Того, кто дал вам рекомендательное письмо капитану.

— Конечно, могу, — подтвердил я.

— Тогда, если можете уделить мне часок, надевайте шляпу.

Так вот и получилось, леди из „Карлтона“, что я оказался в Лаймхаусе. Вы наверняка не знаете, где он, этот Лаймхаус, находится, и, надеюсь, никогда не узнаете. Это колоритный и омерзительный, живописный и тошнотворный район. Странные запахи наполнили мои ноздри, а его зловещая картина до сих пор у меня перед глазами. Это лондонский Чайнатаун, если хотите. Расположенный на грязных окраинах города, он вызывает в памяти примеры кривых дорожек и ловких махинаций, а его становым хребтом является дорога, ведущая к Вест-индским докам. По его плохо освещенным улочкам слоняются не только узкоглазые китайские варвары, но и другие отбросы общества разных цветов кожи и наречий. Араб и индус, малаец и японец, негр из Конго и светлокожий блондин из Скандинавии — кого только не доставляют сюда корабли, плавающие на просторах Семи морей планеты Земля. Здесь в поисках своих любимых грехов шастают пьяные звери, которым жгут карманы полученные за работу деньги. А для любителей опиума через равные интервалы горят отличительные знаки неоновых ламп.

Мы с полковником Хьюзом отправились туда. Мы долго петляли по узким мощеным улочкам во мраке, пробиваемом только жиденькими лучами света из плотно закрытых ставень да желтыми огнями витрин мрачных лавчонок, и, наконец, остановились в тени перед черной дверью так называемого ресторана Гарри Сан Ли. Здесь мы прождали десять или пятнадцать минут, пока у входа не остановился подошедший откуда-то мужчина. Что-то знакомое почудилось мне в его беспечной походочке. Потом тусклый свет лампы, обозначающий реальное занятие Гарри Сана, осветил его лицо, и я понял, что в последний раз видел его прохладным вечером в Интерлакене, где Лаймхаус не смог бы просуществовать и минуты под суровым взором Юнгфрау.

— Энрайт? — прошептал Хьюз.

— Несомненно! — ответил я.

— Отлично! — удовлетворенно откликнулся он.

И тут же еще один человек приблизился к нам и неожиданно встал навытяжку перед полковником.

— Проследите за ним, — тихо приказали Хьюз. — И смотрите не упустите.

— Есть, сэр, — ответил тот.

Он отдал честь, поднялся по ступенькам и осторожно проскользнул в ту черную, мрачную дверь.

Часы над доком Миллуолл пробили одиннадцать, когда мы с полковником сели в автобус, который направлялся в более светлый и радостный район Лондона. Полковник был скуп на слова во время поездки. Повторив свой совет порадовать завтра инспектора Брея, он распрощался со мной на Стрэнде.

И вот, моя леди, я сижу теперь у себя в кабинете в ожидании чрезвычайно важного дня, который уже скоро наступит. Согласитесь, вечер у меня выдался насыщенный. Женщина, окруженная запахом сирени, пригрозила, что если я не солгу, то последствия для меня будут самые неприятные. Симпатичный молодой лейтенант попросил сообщить ту же ложь во имя чести его семьи, хотя это грозило ему арестом и тюрьмой. А еще я спустился этой ночью в ад и встретил там Арчибальда Энрайта, моего знакомца по Интерлакену, который, как видно, оказался подручным дьявола.

Конечно, мне бы надо лечь в постель, однако я знаю, что не сумею уснуть. Завтрашний день, несомненно, окажется памятным в деле об убийстве капитана. И вновь, против моей воли, мне предстоит сыграть в этом главную роль.

Симфония этого огромного, серого, печального города сейчас приглушенно звучит где-то в отдалении, потому что уже почти полночь. Я отправлю вам это письмо и стану у себя в сумрачной квартире коротать время до рассвета. И пока будет тянуться ночь, я буду думать не только о капитане, его брате, Хьюзе, Лаймхаусе и Энрайте, но чаще всего — да-да, чаще всего! — о вас.

В предыдущем письме я с насмешкой отозвался об идее большой войны. Но когда мы возвращались из Лаймхауса, газеты уже сообщили, что кайзер подписал приказ о мобилизации. Кроме Германии, то же сделали Австрия, Сербия, Россия и Франция. Хьюз сказал мне, что их примеру вскоре последует и Англия, так что я в этом не сомневаюсь. Похоже, будущее сулит нам мало хорошего. И я молюсь, чтобы хотя бы вам оно принесло счастье.

Когда я пишу вам „спокойной ночи“, я повторяю эти слова вслух. И в моем голосе звучит то, что высказать вам в словах я не осмеливаюсь.

ЧЕЛОВЕК ИЗ КОЛОНКИ РОЗЫСКА».

Последние слова письма, прочитанного девушкой из Техаса в ее номере утром в понедельник, не показались ей неприятными. Но вот предсказание о скором вступлении Англии в войну вызвало у нее неприятные предчувствия. Прошлым вечером, когда газетные шапки подтвердили суждения любимого чистильщика обуви ее отца, всегда спокойный политик проявил явные признаки паники. А ведь он был человеком легким на подъем. И она понимала, что, податливый в тех вопросах, которые не кажутся ему такими уж важными, он способен действовать решительно там, где посчитает это необходимым. Сейчас Америка выглядела в его глазах еще краше, чем обычно, и он твердо решил возвратиться туда немедленно. Спорить с ним было бесполезно.

Как по заказу, раздался стук в дверь и в комнату вошел ее отец. Один взгляд на его лицо — красное, вспотевшее и явно расстроенное — приободрил девушку.

— Сходил в кассы за билетами, — тяжело дыша, проговорил он, вытирая лысину. — Они открыты сегодня, как в обычный день. Но это бесполезно. Все пароходы набиты битком, так что нам удастся уехать отсюда не раньше, чем через две недели.

— Очень жаль, — сказала дочь.

— Неправда! Ты в восторге! Тебе кажется, что это очень романтично — оказаться в такой ловушке. Эх, мне бы этот молодой энтузиазм… — сказал он, обмахиваясь газетой. — Хорошо еще, что вчера я зашел в экспресс-контору и срочно заказал себе золото про запас. Уверен, что когда гром грянет, в этом городе трудновато будет получить наличные по чеку.

— Это ты хорошо придумал.

— Готова на завтрак? — спросил он.

— Почти, — улыбнулась она.

Когда они спускались вниз, она напевала песенку из ревю, а он сердито поглядывал на нее. Он была очень рада, что они задержатся в Лондоне подольше. Ей никак не хотелось уезжать, пока загадка убийства не будет решена.

Глава VI

В отличие от прошедших месяцев, скучных и будничных, последнее мирное воскресенье в Лондоне прошло в напряженном ожидании. Ранним утром в понедельник пришло пятое письмо от мужчины из колонки розыска, и когда девушка из Техаса его прочла, то поняла, что теперь не покинет Лондон ни при каких обстоятельствах.

Вот что там говорилось.

«ДОРОГАЯ ЛЕДИ ИЗ РОДНОГО КРАЯ. Я называю вас так, потому что слова „родной край“ звучат для меня в этот жаркий день в Лондоне самой сладкой музыкой, которую я когда-либо слышал. Закрыв глаза, я вижу Бродвей в полдень, Пятую авеню, веселую и красочную, хотя все лучшие люди еще в отъезде, Вашингтон-сквер, где всегда прохладно в тени деревьев, такой милый и желанный, несмотря на чужаков, понаехавших откуда-то с Юга. Я страстно тоскую по родине, и Лондон еще никогда не выглядел в моих глазах таким жестоким, таким беспросветным и таким скучным. Все это потому, что пока я пишу эти строки, рядом со мною сидит констебль, и вскоре мы с ним отправляемся в Скотланд-Ярд. Я арестован как подозреваемый в убийстве капитана Фрейзер-Фриера!

Я предвидел прошлым вечером, что сегодняшний день станет знаменательным в расследовании этого дела, и понимал, что являюсь невольным участником этой пьесы. Но даже не подозревал, какая цепь потрясающих событий произойдет этим утром. Я и подумать не мог, что сегодня все-таки попаду в ту ловушку, которой так опасался. Вряд ли стоит обвинять инспектора Брея за то, что он меня арестовал. Я только не могу понять, почему полковник Хьюз…

Но вы, конечно, ждете, что я расскажу все с самого начала. Что ж, читайте.

В одиннадцать часов утра в мою квартиру явился констебль, который сообщил, что, как требует инспектор Брей, мне следует немедленно явиться в Ярд.

Мы с констеблем поднялись по узкой лестнице где-то с тыльной стороны Нового Скотланд-Ярда и оказались в кабинете инспектора. Там уже ждал нас уверенный, улыбающийся Брей. Как это ни глупо, но мне запомнилась маленькая деталь: у него в петлице была белая роза. Меня он приветствовал более сердечно, чем раньше. Он начал с того, что сообщил мне о задержании человека, который, как полагала полиция, был убийцей капитана.

— Надо только уточнить одну деталь, — сказал он. — Вы сообщили мне раньше, что услышали звуки борьбы в комнате над головой вскоре после семи часов. Вы были тогда слишком взволнованы, а в этом случае человеку свойственно совершать ошибки. Вы думали над этим позже? Может, вы все же ошиблись в определении времени?

Я вспомнил совет Хьюза порадовать инспектора и сказал, что, после некоторого размышления, уже не так уверен в своей точности. Все могло случиться и до семи часов… Скажем, в половине седьмого.

— Верно, — сказал Брей. Видно, что он был доволен. — Естественный стресс — я понимаю. Уилкинсон, приведите арестованного.

Констебль вышел из кабинета и через минуту вернулся с лейтенантом Норманом Фрейзер-Фриером. Парень был бледен. По его глазам я понял, что он не спал пару ночей.

— Лейтенант, — резко обратился к нему Брей, — будьте так добры сообщить мне: это правда, что ваш брат, покойный капитан, одолжил вам около года назад крупную сумму денег?

— Да, это чистая правда, — тихим голосом ответил лейтенант.

— Вы с ним ссорились относительно суммы растраченных вами денег?

— Да.

— После его смерти вы стали единственным наследником генерала, вашего отца. И ваши отношения с кредиторами резко изменились. Верно?

— Полагаю, да.

— В прошлый четверг вы отправились в магазин военной и военно-морской торговли и купили револьвер. У вас уже есть служебное оружие. Но если бы вы застрелили человека из него, то для полиции не составило бы никакого труда определить убийцу.

Парень промолчал.

— Давайте предположим, — продолжал Брей, — что в прошлый четверг вечером в половине седьмого вы пришли к своему брату в Адельфи-Террас. Вы поспорили о деньгах. Вы пришли в ярость. Вы поняли, что он и только он стоит между вами и богатством, в котором вы так нуждались. И тут — это лишь мое предположение — вы заметили у него на столе диковинный нож, который он привез из Индии… Это безопаснее, чем револьвер. Никакого шума. Вы схватили его и…

— А зачем предполагать? — прервал его парень. — Я не собираюсь ничего скрыть. Вы правы — я сделал это! Я убил своего брата! А теперь давайте покончим с этим делом как можно скорее.

На лице у инспектора Брея в этот момент появилось выражение, которое я до сих пор не могу понять и которое снова и снова встает у меня перед глазами в бурях и передрягах полного событий дня. Как ни странно, но это признание, очевидно, стало для него полной неожиданностью. Возможно, его не устраивала так легко добытая победа, он предпочел бы, чтобы парень вступил с ним в схватку. Вероятно, все полицейские таковы.

— Мальчик мой, мне жаль вас, — сказал он. — Мне все ясно. Прошу вас пройти с одним из моих людей…

В этот миг дверь кабинета инспектора отворилась, и вошел полковник Хьюз, спокойный и улыбающийся. При виде него Брей тоже усмехнулся.

— Вы как раз вовремя, полковник! — воскликнул он. — Утром, когда я узнал, что вы оказали мне честь сотрудничать в розыске убийцы капитана, вы, не подумавши, заключили пари…

— Помню, помню, — откликнулся Хьюз. — Булавка со скарабеем или гамбургская шляпа.

— Точно, — подтвердил Брей. — Вы заявили, что вы, а не я, обнаружите виновного. Что ж, полковник, вы должны мне скарабея. Лейтенант Норман Фрейзер-Фриер только что сообщил, что убил своего брата, и я как раз собирался выслушать его полное признание.

— Вот как! — спокойно заметил Хьюз. — Интересно, чрезвычайно интересно! Но перед тем как мы определим, кто выиграл пари, — и прежде чем вы заставите лейтенанта написать полное признание, — я тоже хочу кое-кого представить.

— Прошу, — снова улыбнулся Брей.

— Утром я сказал вам, что собираюсь арестовать некую леди, — проговорил Хьюз, — и вы любезно выделили мне пару ваших людей. Я привез эту леди в Скотланд-Ярд… — он подошел двери, открыл ее и сделал знак рукой. Вошла высокая, привлекательная блондинка лет тридцати пяти, и мне в ноздри тут же ударил аромат сирени. — Позвольте, инспектор, — продолжал полковник, — представить вам графиню Софи де Граф, которая недавно прибыла из Дели и Рангуна, а сейчас проживает по адресу 17, Лейтрим Гроув, Бэттерси, Парк-роуд.

Женщина взглянула на Брея испуганными, даже загнанными глазами.

— Это вы инспектор? — спросила она.

— Я, — ответил Брей.

— Вы, как я вижу, мужчина, — продолжала она, метнув яростный взгляд на Хьюза. — Прошу оградить меня от грубых вопросов этого… этого изверга.

— Вы не слишком хорошего мнения обо мне, графиня, — улыбнулся Хьюз. — Но я готов простить вас, если вы соизволите рассказать инспектору ту же историю, которую только что сообщили мне.

Женщина плотно сжала губы и уставилась прямо в глаза инспектору Брею.

— Он… — произнесла она, наконец, кивнув в сторону полковника Хьюза. — Он сумел ее вытянуть из меня… Даже не знаю как.

— И что же он из вас вытянул? — глазки у Брея загорелись.

— В прошлый четверг в половине седьмого, — сообщила женщина, — я пришла в квартиру капитана Фрейзер-Фриера в Адельфи-Террас. Мы поссорились. Я схватила со стола индийский кинжал, который там лежал… и ударила ему прямо в сердце!

В кабинете Скотланд-Ярда воцарилась напряженная тишина. Впервые мы все заметили маленькие часы на столе у инспектора, так как их тиканье вдруг стало громким и зловещим. Я посмотрел на лица всех присутствующих. Внезапное удивление у Брея тут же сменилось привычной маской. Лейтенант Фрейзер-Фриер откровенно изумился. Полковник Хьюз поразил меня своей язвительной ухмылкой.

— Продолжайте, графиня, — сказал он.

Она пожала плечами и презрительно показала ему спину. Ее взгляд был прикован к Брею.

— Она очень короткая, эта история, — поспешно добавила она, как мне показалось, извиняющимся тоном. — Я знала капитана в Рангуне. Мой муж занимался там делами… экспортом риса… и капитан Фрейзер-Фриер часто приходил к нам в дом. Мы… Он был обаятельным мужчиной, этот капитан…

— Продолжайте! — приказал Хьюз.

— Мы страстно полюбили друг друга, — сказала графиня. — Когда он возвращался в Англию, как считалось, в отпуск, он признался мне, что никогда больше не вернется в Рангун. Он ждал перевода в Египет. Мы договорились, что я брошу мужа и отправлюсь за ним в Лондон на следующем пароходе. Я так и сделала… поверив капитану… надеясь, что он позаботится обо мне… Я ведь все бросила ради него. А потом…

Ее голос дрогнул, и она вынула носовой платочек. И тут же в кабинете повеяло ароматом сирени.

— В Лондоне мы с капитаном сначала встречались часто. Но потом я заметила перемену. Он стал вести себя так, как привык, когда жил один в Индии… И, похоже, больше не собирался… заботиться обо мне. И наконец… утром в прошлый четверг… он пригласил меня к себе и сообщил, что все кончено. Что мы больше никогда не увидимся… Что он вскоре женится на девушке-англичанке, которая его ждет…

Женщина жалобно посмотрела на нас.

— Я была в отчаянии, — призналась она. — Я разрушила всю свою жизнь… разрушила ради человека, который теперь холодно смотрел на меня и говорил о женитьбе на другой. Думаю, вы не удивитесь, что когда я пришла к нему в тот вечер, то просила его… умоляла, чуть ли не на коленях… Все бесполезно. Он со мной порвал… Он повторял это снова и снова. Охваченная слепой яростью и отчаянием, я схватила со стола нож и воткнула ему в сердце. И тут же меня охватило раскаяние… Я…

— Минутку, — прервал ее Хьюз. — Детали ваших дальнейших действий можете оставить на потом. Должен сделать вам комплимент, графиня. С каждым разом вы рассказываете все лучше и лучше.

Он явно выиграл и взглянул Брею прямо в глаза. В его голосе мне послышалась нотка враждебности, когда она произнес:

— Шах и мат, инспектор!

Брей ничего не ответил. Не сводя глаз с полковника, он сел, и лицо у него окаменело.

— Булавка со скарабеем еще не ваша, — продолжал Хьюз. — У нас ничья. У вас одно признание, у меня другое.

— Все это выше моего понимания, — буркнул Брей.

— И моего тоже, — ответил полковник. — Здесь у нас два человека, каждый из которых уверяет, что именно он вечером в четверг пришел к капитану Фрейзер-Фриеру и убил его.

Он подошел к окну и картинно развернулся.

— Самое странное в том, — добавил он, — что в прошлый четверг в половине седьмого в захудалом ресторанчике в Сохо… он называется „Фригаччи“… эти два человека вместе пили чай!

Должен признаться, что когда полковник спокойно выложил эту информацию, я совсем разуверился в возможности найти верный путь в том загадочном лабиринте, в котором мы очутились. Женщина негромко вскрикнула, а лейтенант Фрейзер-Фриер вскочил на ноги.

— Откуда, черт побери, вы это знаете? — выкрикнул он.

— Я знаю это потому, — сказал полковник Хьюз, — что один из моих людей пил чай за соседним столиком. А пил он там чай по той простой причине, что с момента прибытия этой леди в Лондон по требованию… ее друзей в Индии я постоянно держал под контролем все ее действия. Так же, как следил и за вашим покойным братом, капитаном.

Закусив губу, лейтенант Фрейзер-Фриер рухнул на стул и закрыл лицо руками.

— Мне очень жаль, сынок, — сказал Хьюз. — В самом деле, жаль. Вы предприняли героические усилия, чтобы эти факты не выплыли наружу. Это был поистине мужской поступок. Но военному ведомству гораздо раньше, чем вам стало известно, что ваш брат не устоял перед прелестями этой женщины… Что он стал служить не своей стране, не Англии, а этой женщине и Берлину.

Фрейзер-Фриер поднял голову. Когда он заговорил, в его голосе появилось гораздо больше искреннего чувства, чем когда он делал свое абсурдное признание.

— Игра окончена, — сказал он. — Я сделал все, что мог. Боюсь, это убьет моего отца. У нас, полковник, было честное имя. Вы сами знаете, что преданность членов нашего семейства никогда раньше не подвергалась сомнению. Они верно служили своей стране в вооруженных силах. Я надеялся, что мое признание закроет это грязное дело, что расследование прекратится и никто никогда не узнает ужасную правду о нем… о моем брате.

Полковник положил руку на плечо молодого человека, и тот продолжал:

— Они дошли до меня… это ужасные слухи о Стивене… окольным путем. И когда он вернулся из Индии, я решил понаблюдать за ним. Я заметил, что он часто бывает в доме этой женщины. Я убедился, что именно она была связана с теми событиями, которые происходили в Рангуне. Тогда я под чужим именем ухитрился познакомиться с ней. И намекнул, что тоже служу родине не слишком преданно. Мне удалось, хотя и не полностью, завоевать ее доверие. Постепенно я удостоверился, что мой брат действительно изменил своей стране, своему имени, всему на свете. Как раз во время чаепития, о котором вы упомянули, я принял окончательное решение. Я уже купил револьвер и теперь, положив его в карман, пошел в „Савой“ на обед.

Он встал и начал ходить по комнате.

— Я рано покинул „Савой“ и отправился на квартиру к Стивену. Я твердо решил обсудить все с ним, поставить перед ним вопрос ребром и, если он не даст удовлетворительного объяснения, сразу же убить его. Так что, как видите, я виновен. Если не в самом преступлении, то в преступном намерении. Я вошел в его кабинет. Там было полно незнакомых людей. На диване я увидел своего брата… Он лежал с ножом в сердце… мертвый! — он помолчал. — Это все, — заключил лейтенант Фрейзер-Фриер.

— Как я понимаю, — добродушно заметил Хьюз, — мы покончили с лейтенантом. Верно, инспектор?

— Да, — кротко ответил Брей. — Вы можете идти.

— Спасибо, — ответил парень. Выходя, он взглянул на Хьюза и упавшим голосом добавил: — Я должен найти его… своего отца.

Брей сел, решительно глядя перед собой и сердито выпятив челюсть. Неожиданно он обратился к Хьюзу.

— Вы вели нечестную игру, — сказал он. — Вы ничего не сообщили мне о положении капитана в военном ведомстве. Все это для меня новость.

— Ладно, — улыбнулся Хьюз. — Если хотите, наше пари отменяется.

— Нет, что вы! — воскликнул Брей. — Оно остается в силе, и я собираюсь его выиграть. Вы, похоже, считаете, что отлично поработали сегодня утром. Но разве мы хоть немного приблизились к раскрытию убийства? Что скажете?

— Немного все-таки приблизились, — вкрадчиво произнес Хьюз. — Разумеется, эта леди останется под арестом.

— Да, конечно, — ответил инспектор. И приказал: — Уведите ее!

Констебль подошел к графине, а полковник Хьюз галантно открыл перед нею дверь.

— Софи, — сказал он, — у вас будет возможность придумать другую историю. Вы умны, так что это не составит для вас труда.

Графиня бросила на него ненавидящий взгляд и вышла. Брей поднялся на ноги. Они с полковником Хьюзом стояли лицом к лицу по обе стороны стола, и что-то в их поведении наводило на мысль о вечном противостоянии.

— Итак? — язвительно ухмыльнулся Брей.

— Есть еще одна возможность, которую мы проглядели, — сказал Хьюз. Он повернулся ко мне, и меня поразило ледяное выражение его глаз. — Знаете ли вы, инспектор, что этот американец прибыл в Лондон с рекомендательным письмом к капитану… с письмом от кузена капитана, некоего Арчибальда Энрайта? И знаете ли вы, что у капитана нет кузена с таким именем?

— Нет! — ответил Брей.

— А между тем, это так, — сказал Хьюз. — В этом признался мне сам американец.

— Тогда, — обратился Брей ко мне, и его сощуренные глазки уставились на меня таким пронизывающим взглядом, что по спине у меня побежали мурашки, — тогда вы арестованы. Я оставлял вас до сих пор на свободе только потому, что у вас есть приятель в консульстве Соединенных Штатов. Но теперь этому пришел конец.

Меня словно громом ударило. Я повернулся к полковнику, к человеку, который предлагал мне в случае необходимости обратиться к нему, как к другу… к человеку, который, как я считал, спасет меня от такой участи. Но он смотрел на меня пустым, как у рыбы, неприязненным взглядом.

— Совершенно верно, инспектор! — сказал он. — Заприте его! — и когда я начал было протестовать, подошел ко мне вплотную и прошептал: — Молчите. И ждите!

Я попросил, чтобы мне разрешили вернуться к себе в квартиру, связаться с друзьями и посетить наши консульство и посольство. По предложению полковника Брей согласился с этой не совсем законной просьбой. Так что ближе к вечеру меня выпустили из Скотланд-Ярда в сопровождении констебля, который, пока я пишу это длинное письмо, беспокойно ерзает в мягком кресле. И вот только что он сообщил мне, что его терпение лопнуло, и мы немедленно отправляемся. Так что у меня нет времени размышлять, нет времени прикидывать, что меня ожидает, принимая в расчет неожиданное обвинение со стороны полковника и его успокоительный шепот мне на ухо. Несомненно, я проведу эту ночь за мрачными, устрашающими стенами, которые ваш гид показывал вам как Новый Скотланд-Ярд. И когда я смогу писать вам снова, когда сумею закончить эту серию писем, наполненную…

Констебль не хочет больше ждать. Он нетерпелив, как ребенок. Конечно, он врет, когда утверждает, что я обещал задержать его здесь всего лишь на час.

Но куда бы я ни попал, моя дорогая леди, чем бы ни закончилась эта запутанная история, можете быть уверены, что я всегда думаю о вас…

Черт бы побрал этого парня!

ВАШ, ХОТЯ И В ЗАТОЧЕНИИ».

Как, несомненно, помнит читатель, пятое письмо от молодого человека из колонки розыска пришло в отель «Карлтон» утром в понедельник третьего августа. Оно довело девушку из Техаса до крайней степени волнения. Весть о том, что ее молодой друг, которого, впрочем, она толком не знала, арестован как подозреваемый в этом деле, уже несколько дней казалась неизбежной, но, тем не менее, стала для нее потрясением. Она задумалась, может ли чем-то помочь ему. Она даже чуть не решилась отправиться в Скотланд-Ярд и, на основании того, что ее отец — конгрессмен от Техаса, потребовать немедленного освобождения клубничного мужчины. Однако тут же сообразила, что конгрессмен от Техаса мало что значит для лондонской полиции. Кроме того, ей было бы трудно объяснить этому конгрессмену, откуда ей известно о преступлении, которое не упоминалось в газетах.

Поэтому она только перечитала заключительную часть пятого письма, где ее герой бесславно направлялся в Скотланд-Ярд, тяжело вздохнула и отправилась вниз на встречу с отцом.

Глава VII

В первой половине дня девушка задала несколько таинственных вопросов своему родителю относительно благоприятных положений международного права, касающихся убийств. Вероятно, его поразил бы странный характер этих вопросов, если бы его не привели в чрезвычайное волнение совершенно другие заботы.

— Говорю же тебе, нам надо поскорее возвращаться домой! — мрачно объявил он. — Германские войска заняли позиции у Экс-ла-Шапель для наступления на Льеж. Да, сэр, они готовятся захватить Бельгию! И знаете, что это значит? Англия вступает в войну! Трудовые споры, вылазки суфражисток, гражданская война в Ирландии — все эти проблемы растают так же быстро, как снег у нас в Техасе прошлой зимой. Они отойдут на задний план. Если же нет, то это будет национальное самоубийство.

Дочь уставилась на отца. Она терялась в догадках, только ли он повторяет предсказания чистильщика обуви в «Карлтоне», и начинала думать, что он разбирается в международных делах куда лучше, чем она представляла.

— Да, сэр, — продолжал он, — нам надо уезжать… И поскорее. Если начнется вся эта катавасия, нейтральным странам тоже придется несладко. Я готов, если потребуется, купить целый лайнер!

— Чепуха! — возразила девушка. — Такой шанс выпадает раз в жизни. И я не позволю глупому старому папочке отказаться от такой удачи. Мы здесь участвуем в исторических событиях!

— Мне хватает и американской истории, — ощетинился он. — А ты чего хочешь?

— Неисправимый провинциал! — задумчиво заключила она. — Дорогой ты мой, я так тебя люблю! Некоторые политики там у нас окажутся в дураках перед лицом нынешних событий, которых не могут понять. Надеюсь, ты не окажешься в их числе.

— Чушь! — воскликнул он. — Я собираюсь отправиться в пароходные конторы и сражаться там так, как никогда не сражался за голоса выборщиков.

Дочь увидела, что отец настроен решительно, и, умудренная опытом, даже не попыталась его отговорить.

Лондон в этот понедельник стал городом тревог, городом сердец, охваченных страхом. Известия в одном специальном выпуске газет тут же опровергались в следующем и подтверждались в новом. Мужчины, способные задуматься о будущем, ходили по улицам с далеко не радостными лицами. В городе царило смятение. Оно отзывалось эхом в сердце девушки из Техаса, когда она думала о своем молодом друге из колонки розыска, который находился сейчас «в заточении» за хмурыми стенами Скотланд-Ярда.

Ближе к вечеру конгрессмен появился с видом победителя и объявил, что за огромную сумму купил билеты у мужчины, который собирался отплыть на пароходе «Сарония» через три дня.

— Поезд к нашему пароходу отправляется в четверг, в десять часов утра, — сказал он. — В последний раз взгляни на Европу и собирайся.

Через три дня! Дочь выслушала отца с упавшим сердцем. Удастся ли ей за оставшиеся дни узнать, чем закончится эта таинственная история и как сложится судьба человека, который так необычно обратился к ней с газетных страниц? Ведь через три дня он все еще может оставаться в Скотланд-Ярде как арестованный! Если так случится, она не сможет уехать. Просто не сможет! Она уже настроилась рассказать всю историю отцу, веря, что сумеет утихомирить его гнев и добиться от него помощи. Но все же решила подождать следующего утра, и уж если письмо не придет, тогда…

Однако утром во вторник письмо все-таки пришло, и начиналось оно с радостных вестей. Впрочем, это было только начало. Зато конец!..

Вот это письмо.

«ДОРОГАЯ ИСПУГАННАЯ ЛЕДИ. Может, с моей стороны слишком смело так вас назвать? Но ведь вы знаете, что меня арестовали за убийство капитана Индийской армии, причем все улики свидетельствовали против меня, так что надеяться мне было практически не на что.

Так вот, дорогая леди, бояться больше не надо. Я пережил самый ошеломительный день из тех ошеломительных дней, которые выпали на мою долю с прошлого четверга. И вот теперь, на склоне этого дня, я снова сижу у себя дома как свободный человек и пишу вам о том, что меня окружают мир и покой, особенно приятные после всех тех передряг, которые мне недавно пришлось пережить.

Подозрение больше не падает на меня, констебли больше не присматривают за мной, Скотланд-Ярд совершенно не интересуется мною. Потому что убийца капитана Фрейзер-Фриера наконец-то схвачен!

Воскресную ночь я бесславно провел в камере Скотланд-Ярда. Заснуть я не мог. Мне много о чем надо было подумать. О вас, например, а в промежутках о том, как вырваться из сети, которая опутала меня так крепко. Поздним вечером ко мне пришел мой приятель из консульства Уотсон. Он был очень доброжелателен, но чего-то в его голосе не хватало. После его ухода меня поразила ужасающая мысль: он поверил в мою вину.

Прошла ночь, неспешно миновала, как пишут поэты, изрядная часть дня. Я думал о Лондоне, желтом от солнца. Я думал о „Карлтоне“… Наверно, к этому времени там уже нет клубники. А мой официант, пруссак с прямой спиной, скорее всего, уже у себя дома, в Германии. И, как я полагаю, марширует со своим полком… Я думал о вас.

В три часа дня за мной пришли, и я снова оказался в кабинете инспектора Брея. Однако самого инспектора там не было, только полковник Хьюз, как всегда, подтянутый и уверенный в себе, смотрел в окно на безрадостный каменный двор. Когда я вошел, он повернулся ко мне. Вероятно, вид у меня был самый горестный, потому что на лице у него появилось выражение жалости.

— Дорогой друг, — воскликнул он, — примите мои глубочайшие извинения! Я собирался освободить вас еще вчера вечером, но поверьте, дел у меня было по горло.

Я промолчал. Да и что я мог сказать? Ссылка на чрезвычайную занятость показалась мне глупой. Но неизбежность освобождения из тисков закона заставила мое сердце возбужденно забиться.

— Боюсь, вы никогда не простите мне то, как я с вами вчера поступил, — продолжал он. — Могу сказать только одно: это было абсолютно необходимо. И скоро вы это поймете сами.

Я немного оттаял. В конце концов, в его голосе и поведении чувствовалась неподдельная искренность.

— Мы ждем инспектора Брея, — добавил полковник. — Наверно, вам хочется узнать все об этом деле?

— До самого конца, — ответил я.

— Разумеется. Вчера, сразу после вашего допроса, инспектор отправился куда-то по делам. Как я понял, на континент. Но, к счастью, я успел перехватить его в Дувре, и он вернулся в Лондон. Я позвал его сюда, потому что я, знаете ли, нашел убийцу капитана Фрейзер-Фриера.

Меня это тронуло до глубины души, потому что, с моей точки зрения, лучшего завершения дела нельзя было и желать. Полковник замолчал. Через несколько минут дверь открылась, и вошел инспектор Брей. Его одежда выглядела так, словно он спал в ней, а маленькие глазки покраснели. Но в этих глазках горел такой огонь, которого я никогда не забуду. Хьюз поклонился.

— Добрый день, инспектор, — сказал он. — Мне по-настоящему жаль, что я помешал вам заниматься своими делами, но мне ужасно хотелось сообщить вам, что вы должны мне гамбургскую шляпу, — он подошел к детективу вплотную. — Видите ли, я выиграл пари. Я нашел того, кто убил капитана Фрейзер-Фриера.

Заметно заинтересованный Брей промолчал. Он сел за свой стол и от нечего делать стал просматривать громоздившуюся там почту. Наконец, он поднял глаза и сказал усталым голосом:

— Я не сомневаюсь, что вы очень умный человек, полковник Хьюз.

— Ну, что вы, я этого не говорил, — возразил Хьюз. — Мне просто повезло… С самого начала. И я действительно очень рад, что принял участие в расследовании, потому что убежден: если бы не я, мог бы пострадать невиновный.

Большие крепкие руки Брея продолжали перебирать почту. Хьюз продолжал:

— Возможно вас, как умного детектива, заинтересует серия событий, которая помогла мне выиграть гамбургскую шляпу? Вы, конечно, уже слышали, что человека, которого я поймал, зовут фон дер Херц. Десять лет назад он был лучшим агентом секретной службы Берлина, но в последние годы таинственным образом исчез из нашего поля зрения. Однако мы, в военном ведомстве, не забывали о нем… — не отрывая взгляда от Брея, полковник опустился на стул. — Вы, конечно, знаете фон дер Херца? — мимоходом уточнил он.

— Конечно, — все так же устало и безразлично ответил Брей.

— Он возглавляет их стаю в Англии, — продолжал Хьюз. — Добраться до него — все равно что орден получить… Впрочем, не буду хвастаться. Если бы не я, его достал бы бедняга Фрейзер-Фриер. Только вот фон дер Херцу удалось достать капитана первым.

Брей поднял глаза.

— Вы обещали рассказать мне… — начал он.

— Что я и делаю, — ответил Хьюз. — Капитан Фрейзер-Фриер попал в Индии в передрягу, которая помешала его продвижению по службе. Появились слухи, что он недоволен своей карьерой и лишился доверия начальства. Вот к нему и подослали графиню Софи де Граф, чтобы она соблазнила его, склонила к измене и переманила в свою стаю… Там, на Вильгельмштрассе, решили, что она добилась успеха. Мы, в военном ведомстве, тоже так считали, пока он оставался в Индии. Но когда капитан и графиня прибыли в Лондон, мы обнаружили, что отнеслись к нему несправедливо. При первом удобном случае он дал нам знать, что старается исправить свою ошибку и хочет раскрыть опасную группу шпионов, притворившись одним из них. Он сообщил, что его задача в Лондоне — встретиться с фон дер Херцем, их главарем. А когда он найдет этого человека, то снова свяжется с нами. На протяжении всех последующих недель я держал графиню под непрерывным наблюдением, а также следил и за капитаном. Мне стыдно в этом признаться, но я не совсем ему доверял.

Полковник встал и подошел к окну. Затем повернулся к нам и продолжил:

— Капитан Фрейзер-Фриер и фон дер Херц совершенно не знали друг друга. Почта, как средство связи, не годилась. Но Фрейзер-Фриер понимал, что каким-то путем все-таки должен получить сообщение от главаря. И ему подсказали, что он должен следить за колонкой объявлений в „Дейли Мейл“. Теперь у нас есть объяснение четырех странных сообщений в газете. С помощью колонки человек из Рангуна, то есть капитан, узнал, что должен в тот четверг к десяти часам вечера прийти на встречу с фон дер Херцем в ресторан „Ваш старый Гамбринус“ на Риджент-стрит, имея в петлице белую астру, в галстуке булавку со скарабеем и на голове гамбургскую шляпу. Вам известно, что он все приготовил в соответствии с этим указанием. Он сделал и кое-что еще. В Скотланд-Ярд явиться он не мог, поэтому исхитрился сообщить обо всем инспектору полиции в отеле „Сесиль“. Было решено, что вечером в четверг, когда фон дер Херц встретится с капитаном, его немедленно арестуют.

Хьюз умолк, в упор глядя на Брея, который по-прежнему возился с письмами.

— Бедняга Фрейзер-Фриер! — снова заговорил Хьюз. — К несчастью для него, фон дер Херцу об этой ловушке стало известно одновременно с инспектором. Чтобы этого избежать, ему оставалось только одно. Он узнал, где живет капитан, в семь часов вечера отправился к нему и убил верного и храброго англичанина на месте.

Комнату наполнила напряженная тишина. Я сидел на краешке стула, следя за тем, как разматывается этот запутанный клубок, и недоумевал, куда он нас приведет.

— После этого мне осталось сделать немногое, — продолжил Хьюз. — У меня было одно преимущество: шпион думал, что его разыскивает полиция, одна только полиция. Он не потрудился сбить меня со следа, потому что не подозревал, что я тоже занимаюсь этим делом. Мои люди неделями следили за графиней. Я приказал им продолжать наблюдение. Я рассчитывал, что рано или поздно фон дер Херц свяжется с ней. И не ошибся. И когда, наконец, я собственными глазами увидел человека, который, безо всяких сомнений, был фон дер Херцем, то был не просто удивлен. Я был ошеломлен, дорогой инспектор.

— Правда? — произнес Брей.

— И тогда я всерьез занялся тем, чтобы связать его с тем вечером в Адельфи-Террас. В кабинете капитана все отпечатки пальцев были почему-то уничтожены, но я нашел их в другом месте, на пыльных, редко открываемых воротах, ведущих в сад. Без его ведома мне удалось взять у подозреваемого отпечаток большого пальца на правой руке. Совпадение оказалось полное. Потом я отправился на Флит-стрит, где мне снова повезло. Мне удалось получить там машинописные оригиналы объявлений, посланных в „Мейл“. Я заметил, что в этих письмах буква „а“ расположена чуть выше остальных. Я постарался получить тексты, напечатанные на машинке, принадлежавшей подозреваемому. Там буква „а“ тоже располагалась выше. Потом в Англию приехал Арчибальд Энрайт, хорошо известный нам предатель и прожигатель жизни. Подозреваемый встретился с ним все в том же „Старом Гамбринусе“ на Риджент-стрит. И, в довершение всего, я побывал на квартире подозреваемого, который, как я теперь уверен, и есть фон дер Херц, и нашел у него под матрасом вот этот нож.

И полковник Хьюз бросил на стол инспектора индийский нож, который я видел в кабинете у капитана Фрейзер-Фриера.

— Все эти улики я принес сюда, в этот кабинет, уже вчера утром, — продолжал Хьюз. — Но то, о чем они свидетельствовали, было таким невероятным, таким ошеломляющим, что я на этом не успокоился. Я стремился найти железные доказательства. Вот почему я поставил под подозрение моего присутствующего здесь американского друга. И стал ждать. По моим расчетам, фон дер Херц понял, что находится в опасности, а значит, при первой же возможности постарается улизнуть из Англии. И таким образом, несмотря на весь свой ум, подтвердит наши подозрения. И действительно, сегодня днем он позаботился об освобождении графини, и они вместе отправились на континент. Мне удалось перехватить его в Дувре, а леди позволить ехать дальше.

И только теперь, когда Хьюз улыбнулся своей жертве, мне наконец-то во всей красе открылась поразительная правда.

— Инспектор Брей, — сказал полковник, — или, если хотите, фон дер Херц, я арестую вас по двум пунктам обвинения: во-первых, как главу шпионской сети Вильгельмштрассе в Англии, и во-вторых, как убийцу капитана Фрейзер-Фриера. И, если позволите, хочу сделать вам комплимент: вы отлично поработали.

Брей ответил не сразу. Я сидел в полном оцепенении. Наконец, инспектор поднял глаза. И даже попытался улыбнуться.

— Вы выиграли шляпу, — сказал он. — Но вам придется отправиться за нею в Гамбург. Я охотно оплачу все ваши расходы.

— Спасибо, — ответил Хьюз. — Я собираюсь вскоре посетить вашу страну. Но мне некогда будет заниматься шляпой. Еще раз поздравляю вас. Вы были немного неосторожны, но ваше положение вас оправдывает. Как главе отдела Скотланд-Ярда, занимающегося охотой на шпионов, предосторожности, несомненно, казались вам излишними. Бедняге Фрейзер-Фриеру очень не повезло: именно к вам он пришел, чтобы организовать ваш собственный арест. Это сообщил мне клерк в отеле „Сесиль“. Убив его, вы, с вашей точки зрения, поступили правильно. И, как я уже сказал, вы могли позволить себе действовать рискованно. Вы сумели устроить так, что когда новость об убийстве поступила в Скотланд-Ярд, именно вам поручили искать преступника. Удачная ситуация, верно?

— Тогда я именно так и считал, — признался Брей, и мне наконец-то показалось, что в его голосе прозвучала нотка горечи.

— Мне очень жаль… Мне в самом деле жаль, — сказал Хьюз. — Не сегодня завтра Англия вступит в войну. Вы знаете, что это значит, фон дер Херц. Тауэр в Лондоне и — взвод стрелков!

Он демонстративно отвернулся от инспектора и подошел к окну. Фон дер Херц как бы случайно нащупал лежащий на столе индийский нож. Окинув кабинет взглядом загнанного зверя, он поднял руку, и не успел я броситься вперед и остановить его, как он вонзил нож прямо себе в сердце.

Услышав мой вскрик, полковник Хьюз повернулся, но даже при виде случившегося этот англичанин остался невозмутимым.

— Плохо! — произнес он. — Очень плохо! У этого человека хватало храбрости и, безусловно, мозгов. И — это весьма разумно с его стороны. Он избавил меня от массы неприятностей.

Полковник сразу же позаботился о моем освобождении, и мы с ним вместе направились к Уайтхоллу под ярким солнцем, которое казалось мне особенно приятным после сумрачных стен Ярда. Он снова извинился передо мной за брошенное вчера на меня подозрение, но я заверил его, что не затаил на него злобу.

— Есть пара вещей, которых я не могу понять, — сказал я. — То письмо, которое я привез из Интерлакена…

— Все довольно просто, — ответил он. — Энрайт, который, кстати, сейчас находится в Тауэре, хотел связаться с Фрейзер-Фриером, так как считал его верным членом группы. Посылать письмо почтой было опасно. С вашей любезной помощью он сообщил капитану, где находится и когда предполагает прибыть в Лондон. Фрейзер-Фриер, не желая посвящать вас в свои планы, отстранил вас, заявив, что у него нет такого кузена… Что, к слову, чистая правда.

— А зачем, — спросил я, — графиня пришла ко мне и потребовала, чтобы я изменил свои показания?

— Ее послал Брей. Он обыскал стол Фрейзер-Фриера и нашел письмо Энрайта. И старался возложить вину на молодого лейтенанта. Этому мешали вы и ваши показания относительно времени преступления. Он хотел запугать вас угрозой…

— Но…

— Я понимаю, вас удивляет, что графиня на следующий день призналась мне во всем. По правде говоря, я ее запугал. Под градом моих вопросов она растерялась и запуталась. В панике она поняла, что я неделями следил за нею и что фон дер Херц не так уж неуязвим, как ему кажется. В нужный момент я предложил ей встретиться с инспектором Бреем. Тогда ей и пришла в голову мысль дать в его присутствии ложные показания, а находясь там, предупредить его об опасности и скрыться из страны вместе с ним.

Некоторое время мы шли молча. Вокруг нас экстренные выпуски газет рекламировали свои мрачные предсказания относительно ожидающих нас ужасов. Лицо у полковника тоже было печальным.

— И как долго фон дер Херц занимал свою должность в Скотланд-Ярде? — поинтересовался я.

— Почти пять лет, — ответил Хьюз.

— Это кажется невероятным.

— Так оно и есть, — ответил Хьюз. — Но это лишь первая из тех невероятных вещей, которые откроются с началом этой войны. Через пару месяцев мы уже забудем об этом перед лицом новых, гораздо более поразительных разоблачений… — он вздохнул. — Эти люди, которые нас окружают, даже представить себе не могут, какие ужасные испытания ждут нас впереди. Плохо организованные, неподготовленные… Меня дрожь пробирает при мысли, какие жертвы нам придется принести, причем, в основном, напрасные. И все-таки я надеюсь, что когда-нибудь, как-нибудь мы сумеем навести у себя в стране порядок.

Он попрощался со мной на Трафальгар-сквер, сказав, что должен срочно встретиться с отцом и братом покойного капитана, чтобы сообщить о его верности своей стране.

— Эта новость станет для них лучом света в кромешном мраке, — сказал он. — А теперь хочу еще раз поблагодарить вас.

Мы расстались, и я отправился к себе домой. Разгадка была найдена, хотя такого результата трудно было ждать даже в кошмарном сне. И все-таки дело решено, так что я могу жить спокойно. Меня мучил только один большой черный факт, который не позволял мне вздохнуть свободно. Я должен сказать вам, дорогая леди… Нет, боюсь, что это будет означать конец всего-всего… Если бы я только мог заставить вас понять!

Я поднялся к себе, погруженный в размышления, в растерянности, в сомнениях. И все-таки решился. У меня нет другого пути, как только открыть вам всю правду.

Несмотря на то, что Брей был фон дер Херцем, несмотря на то, что когда его разоблачили, он покончил с собой, несмотря на то, и на се, и вообще все на свете… Брей не убивал капитана Фрейзер-Фриера!

В прошлый четверг вечером в начале восьмого я сам поднялся на третий этаж, вошел в кабинет капитана, взял нож с письменного стола и ударил его в грудь прямо в сердце!

Что меня побудило к этому, какая жестокая необходимость толкнула меня на такой поступок — эти разъяснения подождут до завтрашнего дня. Я проведу еще один ужасный день, готовя себе оправдания и надеясь, что каким-то чудесным образом вы сумеете простить меня… И понять, что ничего другого сделать я не мог.

Прошу не судить меня, пока вы не узнаете всю правду… Пока мое полное признание не окажется в ваших милых руках.

ВАШ ПОКОРНЫЙ РАБ».

Когда девушка прочитала первые абзацы этого шестого и предпоследнего письма от мужчины из колонки розыска, на лице у нее появилась улыбка облегчения. Ее чрезвычайно обрадовало, что ее другу не придется больше томиться за серыми стенами здания на набережной Виктории. С нарастающим волнением она следила, как полковник Хьюз в этом письме подходил все ближе и ближе к развязке, пока, наконец, не указал пальцем на преступника — сидевшего за столом инспектора Брея. Это показалось ей в высшей степени удовлетворительным решением, а также заслуженным наказанием инспектора за то, что он арестовал ее друга. И тут вдруг, как бомба, сброшенная с цеппелина, в самом конце взорвалось признание клубничного мужчины. Все-таки именно он оказался убийцей! Он сам признался в этом! Она едва поверила своим глазам.

Но так было написано такими же фиолетовыми, как и ее глаза, чернилами на бумаге для заметок, которая стала ей такой знакомой за эти наполненные напряженным ожиданием дни. Она прочитала эти строки во второй, а потом и в третий раз. Удивление сменилось гневом. Ее щеки загорелись. Однако… он просил не судить его, пока она не прочтет его полное признание. Это была, несомненно, разумная просьба, и по справедливости она не могла отказать ему в этом.

Глава VIII

Так начался тот ужасный день — не только для девушки из Техаса, но и для всего Лондона. Ее отец чуть не лопался от новых политических прогнозов, полученных от его орудующего щетками для обуви советчика. Позднее, уже в Вашингтоне, техасский конгрессмен прослыл большим авторитетом, хорошо разбирающимся в международных отношениях. Конечно, никто не подозревал о чистильщике обуви, ставшем для него своего рода серым кардиналом. Но сам джентльмен из Техаса не раз вспоминал об этом одаренном политике и жалел, что не может больше пользоваться его услугами и слышать от него дельные советы.

— Война начнется в полночь, это точно! — провозгласил конгрессмен утром того судьбоносного вторника. — Говорю тебе, Мэриан, нам повезло с билетами на «Саронию». Сегодня я не продал бы их даже за пять тысяч долларов! Я буду счастлив, когда мы окажемся на борту лайнера послезавтра.

Послезавтра! Девушка призадумалась. Так или иначе, ей надо было получить к тому времени последнее письмо. Письмо, в котором ее молодой друг должен привести в свое оправдание причины, которые заставили его совершить такой подлый поступок. Она с нетерпением ожидала заключительного послания.

День тянулся, и с каждой минутой Англия приближалась к войне. Чистильщик из «Карлтона» с честью оправдывал свой авторитет предсказателя.

Письмо прибыло на следующее утро, и девушка тут же нетерпеливо разорвала конверт дрожащими пальцами.

Вот что там говорилось.

«ДОРОГАЯ ЛЕДИ-СУДЬЯ. Это письмо мне писать труднее, чем все остальные. Я думал над ним все двадцать четыре часа. Вчера вечером я прогуливался по набережной. Мимо проносились двухколесные кэбы, а огоньки трамваев плясали на Вестминстерском мосту, как светлячки в саду нашего дома в Канзасе. Прогуливаясь, я размышлял над письмом. Сегодня, закрывшись у себя в квартире, я тоже обдумываю его. Но даже сейчас, начиная его писать, я по-прежнему нахожусь в растерянности. Никак не могу решить, с чего начать и что сказать.

В конце прошлого письма я признался, что именно я убил капитана Фрейзер-Фриера. Это правда. Как бы я ни пытался смягчить удар, все сводится к этому. К горькой правде!

Почти неделю назад, в семь часов вечера в прошлый четверг, я поднялся по темной лестнице и вонзил нож в сердце беззащитного джентльмена. Если бы я мог сказать, что он меня каким-то образом оскорбил, если бы я мог доказать, что его смерть была мне необходима, как тому же инспектору Брею, — тогда я бы мог хоть как-то надеяться на ваше твердое прощение. Но увы! Он был вполне доброжелателен ко мне. Куда добрее, чем я дал вам понять в своих письмах. В сущности, избавляться от него не было особой необходимости. Где же мне искать оправдание?..

Сейчас единственное оправдание, которое я смог подыскать, таково: капитан знает, что я его убил!

Даже сейчас, когда я это пишу, я слышу его шаги у себя над головой, как слышал их тогда, когда писал вам свое первое письмо. Он одевается для обеда. Мы должны вместе пообедать в „Романо“.

И теперь, моя леди, сообщаю вам окончательное решение загадочной истории, которое, надеюсь, вас озадачит. Убийство моего друга капитана, описанное во втором письме к вам, и все последующие диковинные события произошли исключительно в моем воображении, когда я сидел у лампы с зеленым абажуром в своем кабинете и придумывал, как написать вам эти семь писем так, чтобы они, как пишут в рекламе романов, держали вас в напряжении до самого конца. Да, конечно, я виноват, бессмысленно отрицать это. И, хотя я и не собираюсь подражать старику Адаму и ссылаться на то, что меня довела до греха прекрасная женщина, строгая приверженность правде заставляет меня добавить, что часть вины ложится и на вашу голову. На каком основании? Давайте посмотрим, что написано в вашем сообщении в „Дейли Мейл“: „Только доброе сердце, склонность к романтике и большая любовь ко всему таинственному заставили грейпфрутовую леди дать ответ…“

Вы, конечно, не думали об этом, но этими словами бросили мне вызов, который я не мог не принять. Потому что для меня построение интриги — это ремесло, более того, это дело всей моей жизни. Я добился в этом деле многого. Возможно, кое-что из этого вы видели на Бродвее. Возможно, вы видели и мою пьесу, поставить которую недавно собирались в Лондоне. Об этом сообщала реклама и упоминалось в программе Палас-театра. Сейчас от этого проекта отказались, и я могу возвратиться домой.

Теперь вы видите, что давая мне возможность написать эти семь писем, вы сыграли мне на руку. Итак, сказал я себе, она истосковалась по тайне и романтике. Так, клянусь Юпитером, она их получит!

Фабулу подсказали мне тяжелые шаги капитана Фрейзер-Фриера над головой. Капитан — прекрасный парень, смелый и доброжелательный, он по-дружески отнесся ко мне, когда я передал ему рекомендательное письмо от его кузена Арчибальда Энрайта. Бедняга Арчи! Порядочный и душевный, он пришел бы в ужас, если бы узнал, что я сделал из него шпиона и завсегдатая темных заведений Лаймхауса!

Смутные наброски интриги возникли у меня в голове, когда я писал первое письмо, намекающее, что с рекомендательным письмом Арчи не все в порядке. Перед тем как я сел за второе письмо, я уже понял, что меня может устроить только гибель Фрейзер-Фриера. Я вспомнил тот индийский нож, который видел у него на письменном столе, и с этого момента он был обречен. Тогда я и сам еще не знал, как решу эту загадку. Но меня удивили прочитанные в „Мейл“ странные объявления, и я понял, что они обязательно должны найти свое место в цепи событий.

С четвертым письмом у меня возникли трудности, но, возвращаясь в тот вечер домой после обеда, я увидел перед нашим тихим домом ожидающее кого-то такси. Так родился визит женщины с запахом сирени. Боюсь, правда, что для Вильгельмштрассе было бы мало пользы от шпионки, которая действует так глупо. Подошло время писать пятое письмо. Мне показалось, что теперь полиции пора меня арестовать. У меня теплилась слабая надежда, что вы мне посочувствуете. Увы, я слишком неотесан, я это понимаю!

С самого начала этой игры я рассказал капитану, как жестоко с ним обошелся. Его это сильно позабавило. Однако он категорически настаивал на том, что к концу этого сериала должен быть реабилитирован, и я с ним согласился. И вообще, он вел себя молодцом. Кстати, именно его случайное замечание подсказало мне развязку. Как он заметил, по авторитетному свидетельству, в России начальник царской канцелярии по контршпионажу сам оказался шпионом. Так почему бы не быть шпиону и в Скотланд-Ярде?

Уверяю вас, сейчас я во всем этом глубоко раскаиваюсь. Вы должны помнить, что когда я начинал свой рассказ, о войне еще и речи не было. А теперь вся Европа охвачена пламенем. Перед лицом этого грандиозного столкновения, сулящего в будущем ужасные страдания, мы с моей маленькой интригой становимся… Полагаю, вы сами понимаете, как мы на этом фоне выглядим.

Простите меня. Боюсь, мне никогда не найти слов, которые могли бы объяснить, как важно было для меня заинтересовать вас своими письмами… Чтобы вы почувствовали, что я интересный человек, достойный вашего внимания. То утро, когда вы пришли на завтрак в „Карлтоне“, останется навсегда величайшим событием в моей жизни. Мне показалось, что вы принесли тогда с собой… Но я не вправе говорить об этом. Я не вправе говорить ничего, кроме того, что… сейчас все в ваших руках. Если я оскорбил вас, значит, мы больше никогда не встретимся.

У меня в кабинете вот-вот появится капитан. Мы с ним договорились на этот час, а он никогда не опаздывает. Он не вернется в Индию и ожидает, что его переведут в Экспедиционный корпус, направляемый на континент. Горячо надеюсь, что германская армия будет к нему добрее, чем я!

Меня зовут Джеффри Уэст. Я живу в Адельфи-Террас, девятнадцать. В квартире, которая выходит окнами на самый чудесный сад во всем Лондоне. Это, по крайней мере, соответствует действительности. По вечерам здесь стоит полная тишина, и кажется, что огромный город со своим беспрерывным шумом в преддверии ужасной войны находится за миллионы миль отсюда.

Познакомимся ли мы, наконец? Это полностью зависит от вас. Но, поверьте, я в огромном нетерпении жду ответа. И если вы решите дать мне шанс оправдаться перед вами при встрече, то некий счастливый человек попрощается с этим садом и с этой сумрачной и пыльной квартирой и последует за вами хоть на край земли… Даже в Техас!

Капитан Фрейзер-Фриер поднимается по лестнице. Значит, прощаемся навеки, моя леди? Всей душой надеюсь, что нет.

ВАШ ПОЛНЫЙ РАСКАЯНИЯ КЛУБНИЧНЫЙ МУЖЧИНА».

Глава IX

Бесполезно искать слова, способные передать чувства девушки в «Карлтоне», когда она прочла это письмо, последнее из семи, переданных ей горничной Сэди Хайт. Конечно, в словаре что-то можно отыскать — скажем, «облегчение», «изумление», «гнев», «недоверие». А если вернуться к букве «о», то даже «оторопь». Так что оставим ее с решением загадки в руках, предстоящим отплытием на «Саронии» и пестрой компанией эмоций, борющихся в душе, и вернемся к чрезвычайно встревоженному молодому человеку в Адельфи-Террас.

Узнав, что его письмо доставлено, мистер Джеффри Уэст смиренно занял место кающегося грешника. Там он и провел долгие утренние часы среды. Чтобы долго не терзать себе душу такой безрадостной картиной, поспешим заметить, что в три часа того же дня ему пришла телеграмма, которая должна была снять напряжение. Он разорвал конверт и прочел:

«КЛУБНИЧНОМУ МУЖЧИНЕ. Я никогда, никогда не прощу вас. Но сегодня мы отплываем на „Саронии“. Вы не собираетесь возвращаться домой?

МЭРИАН А. ЛАРНД».

Так и получилось, что спустя несколько минут к толпе обеспокоенных американцев в одной из пароходных касс присоединился молодой человек с диким взглядом. Он резким тоном заявил усталым клеркам, что должен отплыть на «Саронии». Похоже, утихомирить его было невозможно. Предложение нанять частный лайнер его не заинтересовало.

Он бушевал и рвал на себе волосы. Он ораторствовал. Все бесполезно. В ответ на чистом американском звучало: «Билетов нет!»

Расстроенный, но полный решимости, он стал искать в толпе тех, у кого были заказаны билеты на «Саронию». Сначала ему не везло. Наконец, он наткнулся на Томми Грея.

Старый приятель Грей под напором Уэста признался, что он и его жена отплывают на таком желанном пароходе. Но даже предложение всего золота мира и всех звезд с неба в придачу его не тронуло. Он заявил, что охотно сделал бы одолжение, но они с женой не могут ничего изменить. Им надо плыть.

Тогда Уэст предложил приятелю заключить соглашение. Пусть тот поможет ему достать необходимые ярлыки, чтобы его багаж взяли на борт «Саронии» как собственность Грея.

— Ну и что из этого выйдет? — запротестовал Грей. — Если даже это удастся сделать, если ты ухитришься отправиться в рейс без билета, — где ты будешь спать? Боюсь, что где-то внизу на цепи.

— Неважно где! — горячо заявил Уэст. — В обеденном салоне, в спасательной шлюпке, в якорном ящике — да где угодно! Я буду спать, даже вися в воздухе безо всякой опоры! Я вообще не буду спать — но должен плыть! А цепи — у них не найдется таких цепей, чтобы меня удержать!

В четверг в пять часов вечера «Сарония» медленно отчалила от берега в Ливерпуле. Две с половиной тысячи американцев — почти в два раза больше, чем мест на пароходе — стояли на ее палубах в радостном возбуждении. Некоторые из этой толпы имели на счетах миллионы и, тем не менее, достали билеты только в третий класс. Всем им предстояло испытать при пересечении океана голод, скуку, неудобства. Их ожидали скученность и давка. Они понимали все это. И все равно радовались!

И самым радостным среди них был Джеффри Уэст, празднующий свою победу. Он благополучно попал на борт, и пароход держал путь в Америку! Его нисколько не волновало, что он проник сюда без билета. Он был готов на все, чтобы попасть на этот прекрасный лайнер.

В этот вечер, когда «Сарония» осторожно кралась в сумерках с выключенными палубными огнями и зашторенными иллюминаторами, Уэст разглядел на темной палубе хрупкую фигурку девушки, которая так много значила для него. Она стояла и смотрела вдаль, на мрачные воды. С бьющимся сердцем он приблизился к ней, не зная, что сказать, но чувствуя, что с чего-то все же надо начинать.

— Извините, что обращаюсь к вам, — проговорил он, — но мне надо вам кое-что сообщить…

Она вздрогнула и обернулась. И тут же по губам у нее скользнула странная улыбка, которую он не разглядел в темноте.

— Прошу прощения, — произнесла она, — но, насколько я помню, мы с вами незнакомы…

— Я знаю, — ответил он. — Завтра это будет исправлено. Миссис Томми Грей говорит, что вы с нею встречались…

— Случайное знакомство, — холодно возразила девушка.

— Разумеется! Но миссис Грей — чудесная женщина. Она все устроит как надо. Я только хочу сказать, пока еще не наступило завтра…

— А не лучше ли подождать?

— Я не могу! Я на этом пароходе без билета. Я сейчас собираюсь спуститься вниз и сообщить об этом старшему бортпроводнику. Может быть, он выбросит меня за борт, может, посадит под замок. Я не знаю, что они делают с такими, как я. Может, они отправят меня в кочегарку. И мне придется там кидать уголь, не имея никакой возможности встретиться с вами вновь. Вот почему я хочу сказать вам прямо сейчас: простите меня за то, что у меня такое живое воображение. Оно захватило меня — да-да, это правда! Я не собирался обманывать вас, когда писал те письма… Но едва я начал… Вы еще не знаете? Так знайте, что я люблю вас всем своим сердцем! С того самого момента, когда вы вошли в «Карлтон» в то утро…

— В самом деле… мистер… мистер…

— Уэст… Джеффри Уэст. Я обожаю вас! Что я должен сделать, чтобы вы поверили? Я докажу вам это еще до того, как пароход войдет в порт на Гудзоне. Наверно, мне лучше поговорить с вашим отцом и рассказать ему и о колонке розыска, и об этих семи письмах…

— Лучше не надо! У него ужасное настроение. Обед был отвратительный, а стюард сказал, что мы еще с грустью вспомним его и назовем пиршеством ближе к концу плавания. И потом, бедный папочка говорит, что не может спать в каюте, которую ему дали…

— Ну и пусть! Я поговорю с ним немедленно. Если мы с ним поладим сейчас, то поладим навсегда. И прежде чем я спущусь вниз и предстану перед рассерженным бортпроводником в его берлоге, хочу, чтобы вы верили мне, когда я говорю, что всей душой люблю…

— Любите загадки и романтику! Любите свои выдающиеся способности сочинять! На самом деле, я не могу принимать всерьез…

— До конца плавания примете. Я докажу, что вы для меня все на свете. Если бортпроводник меня оставит на свободе…

— Вам еще долго придется доказывать, — улыбнулась девушка. — Завтра, после того как миссис Томми Грей познакомит нас… я смогу вас принять… как изобретателя интриг. Я убедилась, что это вам удается. Но… Все это так глупо! Лучше идите и решайте вопрос с бортпроводником.

С тяжелым сердцем он отправился прочь. И через пять минут вернулся. Девушка все еще стояла у перил.

— Все в порядке! — сообщил он. — Я думал, что один такой, а оказалось, что нас таких здесь целых двенадцать. Один из них — миллиардер с Уолл-стрита. Бортпроводник собрал с нас деньги и сказал, чтобы мы спали на палубе. Если найдем свободное место.

— Очень жаль, — сказала девушка. — Я бы хотела увидеть вас в роли кочегара… — она оглядела темную палубу. — Разве это не волнует? Уверена, что это путешествие станет в полной мере таинственным и романтическим.

— Я знаю, что оно будет исполнено романтики, — ответил Уэст. — И тайна будет, уверяю вас…

— Осторожно! — прервала его девушка. — Отец идет сюда! Я буду очень рада встретиться с вами… завтра. Бедный папочка! Он ищет, где бы поспать.

Через пять дней бедный папочка, вынужденный спать каждую ночь на палубе в одежде под холодным мелким дождичком и питаться скудной пищей в унылом обеденном салоне, выглядел так, что тронул бы сердце даже своего политического соперника. Сразу же после обеда, который только раздразнил его здоровый техасский аппетит, он угрюмо устроился в кресле, ставшем теперь его жилищем. Джеффри Уэст безмятежно подошел и устроился с ним рядом.

— Мистер Ларнд, — сказал он. — У меня для вас кое-что есть.

И, приветливо улыбаясь, достал из кармана и протянул конгрессмену большую теплую печеную картофелину. Техасец с радостью принял этот дар.

— Где вы это достали? — требовательно спросил он, разламывая полученное сокровище.

— Секрет, — ответил Уэст. — Но я могу достать этого столько, сколько надо. Мистер Ларнд, могу вас заверить: больше вы голодать не будете. И еще кое-что должен вам сообщить. Я, по правде говоря, собираюсь жениться на вашей дочери.

Занятый картошкой, конгрессмен проговорил:

— А что она сама говорит по этому поводу?

— Ну, она говорит, что у меня нет шансов. Но…

— Тогда берегитесь, мой мальчик! Похоже, она твердо намерена прибрать вас к рукам.

— Рад слышать это от вас. Я, вообще-то, хотел рассказать вам, кто я такой. И потом, вы должны знать, что еще до того, как мы с вашей дочерью познакомились, я написал ей семь писем…

— Минутку, — прервал его техасец. — Пока вы не начали рассказывать мне все это, вы не будете так добры и не откроете, где же все-таки взяли эту картошку?

Уэст кивнул.

— Конечно! — сказал он и, наклонившись к уху конгрессмена, что-то ему прошептал.

В первый раз за все эти дни на лице у пожилого джентльмена появилась улыбка.

— Мой мальчик, — сказал он. — Я чувствую, что вы начинаете мне нравиться. Все остальное неважно. Я уже все слышал о вас от вашего друга Грея… А что касается писем, так это единственная вещь, которая сделала первую часть нашего плавания сносной. Мэриан дала их мне прочесть в тот вечер, когда мы сели на пароход.

Внезапно из-за туч выглянула почти позабытая луна, которая вылила на битком набитый людьми пароход целый поток жидкого серебра. Уэст оставил старика наслаждаться картошкой и отправился на поиски его дочери.

Она стояла в лунном свете у перил на палубе в носовой части судна и мечтательно смотрела вперед, где находилась великая страна, которая с легким сердцем отправила ее в чужой край навстречу новым впечатлениям и приключениям. Когда Уэст подошел, она повернулась к нему.

— Я только что разговаривал с вашим отцом, — сказал он. — Он сообщил мне, что, судя по всему, вы собираетесь прибрать меня к рукам.

Она засмеялась.

— Завтра вечером, — заметила она, — мы прибываем к месту назначения. Тогда я и объявлю вам свое окончательное решение.