— Как, ты тот самый Аполлоний, о чудесах которого все говорят в Риме?
— Да, госпожа, — ответил философ, вновь низко и почтительно раскланиваясь, — и я бы не желал, чтобы племянница императора платила мне за то, что я счастлив был предложить ей.
— Пусть будет так, но нельзя же, однако, чтобы племянница императора была в долгу у Аполлония, — возразила молодая и гордая патрицианка. — Вазы останутся здесь, или будут проданы за деньги, или иначе… что просишь ты?
— Приема у императора после его возвращения.
Требование было слишком велико. Аврелия колебалась одну минуту, потом сказала:
— Прием ты получишь, однако мне угодно, чтобы взамен этих двух ваз ты взял от меня две коринфские чаши, которые будут тебе принесены в дом.
Аполлоний безмолвно поклонился в третий раз.
Когда он поднял голову, божественная Аврелия была уже в нескольких шагах от него. Она дала приказ собрать людей для возвращения домой. Две из ее рабынь несли купленные вазы.
Молодая патрицианка нашла под перистилем портика Помпея свои носилки, невольников и нумидийских наездников.
— Не вернуться ли нам через народный рынок? — сказала она Вибию, усаживаясь в носилки. — Я хочу посмотреть, есть ли там в продаже такие же вазы, как эти.
Желание божественной Аврелии было для Вибия Криспа равносильно приказанию. Он велел тотчас же направиться по дороге к Villa Publica.
Когда они приблизились к цирку Фламиния, неожиданное зрелище привлекло внимание Аврелии. На высоком помосте перед одной из лавочек стояли почти совершенно нагие мужчины, женщины, молодые люди и девушки с табличкой на шее и с белым льняным чепчиком на голове. Это был невольничий рынок.
Перед помостом прогуливался с длинным бичом в руке владелец этих невольников, Парменон. С невозмутимой уверенностью и непринужденностью он хвастался толпе своим товаром.
Время от времени он наделял ударами этих трепетавших перед ним обнаженных людей, которые, однако, не смели издавать ни одного стона.
— Смотрите, как они послушны! — восклицал Парменон с торжествующим видом. — Владелец может наказывать их, как ему угодно. Он не будет бояться ни их возмущения, ни жалоб! Идите, граждане, покупайте! Развешиватель серебра недалеко, а восемь тысяч сестерций ничего не стоят!
Но ни один любитель не выходил из плотной толпы на вызов Парменона. Выбор же был между тем очень хорош: от черного африканца до белой галльской девушки, разнообразие возрастов, полов и цветов кожи могло удовлетворить всевозможные вкусы. Решительно день казался плохим, и Парменон начинал беспокоиться. Однако Меркурий, бог плутов, ростовщиков и барышников, пришел к нему на помощь.
Вдали уже показалось начало шествия божественной Аврелии. Парменон, который не различал еще ничего, понял только, что приближался богатый гражданин. Внезапная надежда осветила его лицо.
— Прикажи выйти рабам изнутри! — воскликнул он, обращаясь к человеку, который, казалось, был его помощником в этом занятии.
Чтобы понять смысл этих слов, нужно иметь в виду, что в подобного рода лавочках заключался товар двух весьма различных сортов. Один сорт, достоинством похуже, выставлялся лишь для вывески. Лучшие же экземпляры хранились внутри.
Вскоре показались на позорных подмостках другие жертвы; они были увенчаны цветами, как будто предназначались для жертвоприношения.
Толпа пришла в неистовый восторг. Группа была действительно прекрасна и весьма разнообразна. Она могла удовлетворить самых взыскательных знатоков. Одна молодая девушка в особенности привлекала взгляды всех присутствующих. Ее длинные волнистые волосы закрывали ее почти всю; несколько лоскутьев грубой материи скрывали ее наготу.
Как и у других подруг, у нее тоже была дощечка с надписью о продаже. На ней было, кроме того, обозначено, что девушка происходила из свободного сословия и что она никогда не могла быть вольноотпущенной. Ее несчастье должно оставаться вечным. И, несмотря на все это, ее лицо, обращенное к небу, выражало чувство совершенной покорности Божественному Провидению. Несколько слезинок, которые нисколько не уменьшали ее мужества, медленно текли по ее розовым щекам.
Это была Цецилия, жертва Марка Регула.
Когда она показалась на подмостках, из глухого и неопределенного шума толпы явственно выделилось три вопля. Первый, вопль отчаяния, издал ее отец, лицо которого исказилось от ужасного горя. Второй, крик негодования, раздался как угроза. Он исходил от молодого человека, жениха Цецилии, который хотел броситься к ней и вырвать ее из рук палачей, если бы его друзья не удержали. Третий, вознесенный кем-то к небесам, призывал к мужеству и надежде.
— Мужайся, Цецилия! — слышался голос. — Мужайся! Думай о Боге, ради которого ты претерпеваешь гонение; думай о Христе, Сыне Божьем, который тебя вознаградит!
Эти странные слова, произнесенные в Риме на невольничьем рынке, вероятно, впервые, принадлежали старухе, достигшей почти восьмидесятилетнего возраста. Она сидела у подножия помоста. В чертах ее лица можно было прочесть горькое страдание. Она произнесла слово «мужайся», а сама заплакала! Покорность Провидению не могла заглушить сердечных мук. Цецилия расслышала эти слова и опустила глаза. Она окинула взором присутствующих и улыбнулась тем, кто за нее так страдал. Она заметила также Марка Регула, который, выйдя из-за колонн, откуда он с беспокойством наблюдал за всем происходившим, поспешно подошел к Парменону.
— Берегись, — сказал он ему, — хотят отнять у тебя Цецилию!.. Идет божественная Аврелия, племянница императора, которую сопровождает свита… Сделай так, чтобы она остановилась и чтобы купила ее… Она не отступит даже перед ста тысячами сестерций!
В эту самую минуту Аврелия велела остановиться. Она увидала Цецилию, прочитала надпись и обратилась к Вибию со словами:
— Опекун, эта молодая девушка мне нравится, я хочу ее приобрести. Спроси цену у этого человека. Она заменит Дориду.
Парменон услышал. В один миг он был возле Вибия.
— Я попросил бы двести тысяч сестерций, — сказал он, — но божественной Аврелии, августейшей племяннице нашего владыки императора Домициана, я уступаю эту рабыню за сто тысяч сестерций… Господин позволит?
Вибий был образцом опекунов, он взглянул на свою воспитанницу, и так как она ответила ему улыбкой, выражавшей мольбу, то достойный сенатор уступил без спора и потребовал весовщика. Человек, носивший весы, тотчас появился. Это лицо было необходимо при всякой продаже или отдаче во владение. Аврелия сошла со своих носилок. Цецилию заставили сойти с подмостков. Властная госпожа и будущая невольница обменялись взглядами, гордым со стороны патрицианки и почтительным со стороны дочери народа.
Аврелия держала медную монету в руке, символ ввода во владение. Твердым шагом она подошла к Цецилии и, покрыв ее голову своей ладонью, произнесла священную формулу:
— Я утверждаю, что эта молодая девушка принадлежит мне по закону квиритов и что я ее купила за эту монету и при помощи этих весов.
В это же время она коснулась медной монетой весов и передала ее Парменону как мнимую продажную стоимость Цецилии.
Торговец, не придававший значения мнимой цене, даже и законной, спросил у сенатора, когда он может получить действительную сумму.
— Тотчас, — сказал Вибий, — пошлите за ней к эконому моей воспитанницы.
Но в ту минуту, когда молодая патрицианка, приобретя новую рабыню, хотела войти в носилки, вдруг разыгралась необычайная сцена.
Из Ратуменских ворот появилось, направляясь к храму богини Юноны, другое шествие, которое мало-помалу окружило свиту божественной Аврелии, занятой совершением обряда покупки. Литаврщики и трубачи, оглашавшие воздух громкими звуками, тотчас остановились, как только по слугам императорского дома узнали о присутствии здесь его племянницы. С колесницы, легко запряженной двумя телицами с позолоченными рогами, сошла молодая девушка. На ней была таинственная одежда жриц Изиды. Она блистала красотой, ее взор сиял вдохновением.
Это была Ганна, пророчица, пришедшая из Галлии для предсказания будущего. С великими почестями встретили ее при дворе Домициана. Жрецы были увлечены ею и возвещали о ее могуществе. В Риме она заменила божества, которые были только пустыми символами, потерявшими значение в веровании народов.
— Дочь Тита! — воскликнула она в тот момент, когда рука божественной Аврелии прикоснулась к Цецилии. — Не бери этой невольницы, от нее ты получишь смерть!
С другой стороны, восьмидесятилетняя старуха, взор и чело которой сияли высшим вдохновением, обратилась к Аврелии со следующими словами:
— Дочь цезарей, возьми эту молодую девушку, она даст тебе жизнь!
Женщина, которая уже во второй раз возвысила голос, была Петрониллой, дочерью апостола Петра.[6]
В толпе воцарилось глубокое молчание. Каждый созерцал с изумлением этих двух столь различных женщин, Ганну и Петрониллу, говоривших племяннице императора одинаково властно. Одна возвещала смерть, другая обещала жизнь, и обе говорили правду! Одна, несмотря на ее юность, представляла собой как бы отжившее; другая, несмотря на старость, представляла собой будущее. Двойное и жизненное изображение Рима! То, которое умирало, было с челом, увенчанным цветами; то, которое возрождалось, — с челом страдающим и огорченным!
Аврелия, беззаботное дитя, видела в этом знаменательном зрелище только то, что ею была приобретена очаровательная рабыня, которую она хотела сохранить. Вибий Крисп, старик, сомневавшийся во всем, пожимал плечами, видимо обнаруживая нетерпение.
— Двинемся в путь! — сказала его воспитанница.
Шествие тронулось в дорогу, и вскоре вместе с Цецилией христианство вступило в древнее жилище Цицерона.
V. Первые светочи
Наступил тот незабвенный в истории народов день, в который святой апостол Павел в Кесарии, обвиненный и плененный евреями, произнес перед Порцием Фестом, правителем Иудеи, и царем Агриппой свою знаменитую речь, приведенную в Деяниях апостольских, заключительные слова которой были таковы: «Я взываю к правосудию кесаря!» (Деян. XXVI, ср. XXV, 10. 21).
Павел, взывавший к правосудию кесаря, подлежал отсылке в Рим. Правитель Агриппа, побежденный высоким учением апостола Павла, чувствуя себя почти христианином, готов был его освободить, так как не считал его достойным ни смерти, ни тюрьмы, в которой он там содержался в продолжение двух лет; но нельзя было пренебречь воззванием к кесарю. Порций Фест ответил:
— Хорошо, ты отправишься к кесарю.
Этот кесарь был император Нерон. Рассчитывал ли апостол Павел подействовать на него теми же словами, которые привели в трепет его судей: Феликса, Порция Феста и царя Агриппу, или он желал и Нерону говорить о правосудии, целомудрии и о будущем Страшном суде?
А Рим? Мог ли он воспринять проповедь Павла о раскаянии, призывавшую обратиться к единому Богу и к делам милосердия, достойным этого раскаяния?
Казалось, апостол не мог рассчитывать на победу и Фест вправе был воскликнуть:
— Ты безумец, Павел! Твоя ученость расстроила твои умственные способности! (Деян. XXVI, 24).
Как бы то ни было, апостол Павел решил отправиться в Рим. Апостол Петр уже был там; имя Христа Спасителя уже получило право гражданства в столице мира.
В Риме было известно о прибытии апостола. Верующие пошли к нему навстречу, более ревностные — до форума Аппия, а другие — до места трех лавочек.
Они благословляли Бога за то, что наконец они могут прикоснуться к одежде и созерцать черты лица апостола. Со своей стороны, апостол Павел благодарил Господа за то, что ему довелось находиться среди своих братьев. Это было первое прибытие апостола Павла в Рим. Римская полиция, извещенная о его прибытии, разрешила ему поселиться там, где он пожелает; но для наблюдения за узником к дверям его дома был приставлен воин.
Тем не менее свобода апостола Павла не была стеснена. Он мог ходить по городу и принимать у себя гостей.
Евреи, жившие тогда в Риме, делились на два разряда. Одни из них, богатые и влиятельные, пришли туда для того, чтобы как можно лучше обосноваться. Другие же — бедные телесно, но богатые духовно — составляли верное и избранное стадо, следовавшее за святым апостолом Петром. Они проводили жизнь в молитве, занимались ручным трудом и никому не были ведомы, кроме тех несчастных, которым они по-братски оказывали помощь, да сборщикам податей, которые их беспощадно грабили, и еще философам, которые начинали прислушиваться к их учению.
Недалеко от Капенских ворот, при выходе на Аппиеву дорогу, была роща, посвященная Либитине, богине усопших. На этом месте некогда был воздвигнут храм нимфе Егерии и несколько алтарей, посвященных музам.
Теперь это не более как жалкие развалины.
Этот скромный и незаметный уголок и послужил колыбелью христианства, религии Бога вочеловечившегося. Здесь появились первые последователи Христа в Риме; сюда же они стекались из города, когда там поднималось гонение.
За пользование этими жалкими развалинами, крайне неудобными и вредными для здоровья, хищные откупщики вымогали у них непомерно высокую плату.
Римские остряки изощрялись в утонченных насмешках, направленных против этих бедных беззащитных и презираемых людей. Тацит очень часто вышучивал нацию, у которой «свиньи доживают до старости» (так как Моисей запретил употреблять их в пищу). Ювенал повторяет эту же недостойную насмешку. Он относится с презрением к этим несчастным, движимое имущество которых состояло из нескольких корзин и у которых не было другого ложа, кроме носилок с сеном.
И тем не менее эти столь презираемые евреи внесли в Рим два догмата: единобожие и бессмертие души. Бессмертие — блаженное или печальное, в зависимости от образа жизни и чистоты нравов. Понятно, что такого рода учение было не по сердцу людям распущенным. Этим и объясняются их насмешки над новой религией евреев.
Наконец апостол Павел прибыл в Рим. Прежде всего он созвал еврейских старейшин для того, чтобы в самом начале своей миссии выяснить, на что он может рассчитывать со своими согражданами и чего должен опасаться. Он рассказал им о своих страданиях и о причине прибытия в Рим.
— Скажите мне, — обратился он к ним, — почему у вас пошла худая молва обо мне? Наговорил ли вам кто-нибудь из пришедших из Иудеи или вы получили письма об этом?
В ответ он получил уверение, что ничего такого не произошло. Они выразили желание услышать от него самого об этой «секте», о которой каждый говорит по-своему.
Апостол Павел в прекрасных словах рассказал им о царстве Божьем, об Иисусе Христе, возвещенном Моисеем и пророками. Но большая часть из этих евреев отвернулась от него в знак сомнения, и только некоторые поверили словам апостола. Такова была первая проповедь Павла в Риме.
Таким образом еще раз исполнилось пророчество Исайи:
«Идите к этому народу, и, слушая вас, он ничего не поймет; откроет глаза, чтобы видеть, и ничего не увидит». «Идите к язычникам возвестить спасение Божие, и они примут его».
Апостол Павел прежде всего обратился с проповедью к евреям, но огрубелые их сердца не отозвались. Настал момент обратиться к язычникам римлянам.
В это время в Риме был знаменитый философ по имени Сенека. Всему миру была известна его жизнь и его сочинения, иногда столь возвышенные по мыслям и убеждениям, что святой Иероним не поколебался поставить его в число христианских писателей. Он называет его «наш Сенека».
Это был писатель, обладавший редким умом. Будучи в полной немилости у Нерона и ежедневно опасаясь преследований, он покинул Палатин, находившийся слишком близко к Нерону, и переселился в один из наиболее пустынных кварталов Рима.
Богатые патриции выбрали этот почти необитаемый квартал для своих оргий и вообще для таких наслаждений, у которых не должно быть свидетелей.
В этом же квартале поселился и Сенека с тех пор, как Нерон сталь искать случая, чтобы приговорить его к смерти.
Однажды, когда Сенека, находясь в уединении, был погружен в свои занятия, номенклатор (раб, обязанный называть по имени посетителей) пришел объявить, что какой-то иностранец желает его видеть. Философ некоторое время колебался, опасаясь, не шпион ли это или вестник от императора; однако решил впустить его. Вскоре на пороге комнаты, где находился Сенека, действительно появился иностранец в сопровождении номенклатора.
При первом взгляде на незнакомца философ по одежде и по выразительным чертам лица догадался, что посетитель был одним из евреев, достаточно многочисленных в Риме. И он не ошибся. Это был апостол Павел.
VI. Апостол Павел и Сенека
Философ сделал движение, по которому можно было судить, что приход иностранца был для него не особенно приятен.
Павел молча стоял перед ним. Внешний облик его был скромен, но в нем не было видно следов какого-нибудь замешательства. Во всей его наружности было нечто лучезарное, что могло произвести впечатление и на такого человека, как Сенека.
Философ бросил на апостола один из тех взглядов, который означал: «Прошу покорно, чем могу служить?»
Апостол Павел подошел и приветствовал его по римскому обычаю — поднес правую руку ко рту и сделал поклон налево и направо. Но Сенека не протянул руки, как это следовало бы сделать при дружественных приветствиях.
Апостол Павел, однако, не смутился таким холодным приемом. Он подал Сенеке пергаментный сверток, который он держал в руке, и сказал:
— Это от твоего брата Галлиона.
Сверток был секретным посланием. Для этой цели нарезали несколько узеньких листьев папируса и прикладывали один к другому; эти обрезки навертывали на скалку из дерева или металла и писали вдоль скалки. Затем полоски навертывались вновь на другую скалку, которая и пересылалась адресату. Прочитать написанное таким образом письмо можно было только при помощи скалки, совершенно подобной той, которая служила для письма. При этом еще требовалась большая старательность и точность в накладывании листков на вторую скалку, чтобы достигнуть цели.
Сенека взял послание из рук апостола и пошел разыскивать скалку, соответствовавшую скалке послания. Потом он приступил к трудам для восстановления письма.
— Послание это написано давно, — заметил Сенека, который уже успел разобрать его дату.
— Да, уже прошло свыше двух лет, как твой брат мне его передал. С этого времени я находился в плену, да и в настоящее время в нем пребываю. Я пришел в Рим, чтобы обратиться лично к правосудию кесаря.
— Мне жаль тебя, Павел, — сказал Сенека.
Апостол ничего не ответил, а хозяин продолжал разбирать письмо.
Читая письмо, Сенека неоднократно с удивлением и любопытством посматривал на апостола. Но для Павла еще не пришло время говорить.
— Брат мой извещает меня, — сказал Сенека, закончив чтение, — что ты редкий гений и в то же время великий оратор и философ.
— Я, — возразил апостол Павел, — только последний из рабов Божьих, и вся моя сила в Иисусе Христе.
— Мой брат сообщает также, — произнес Сенека, не выражая ни малейшего удивления по поводу странного ответа, — что ты христианин… так ли это, дорогой Павел?
— Да, это правда. Два года тому назад Нерон хотел отсечь мне голову, и не за какое-нибудь преступление, а за веру в моего Божественного Учителя.
— Неужели же ты рисковал жизнью из-за этого суеверия?
— В настоящее время я нахожусь в таком же положении, и я готов умереть, но час мой еще не пришел: я должен выполнить свое назначение.
Поделиться книгой: