Помоги проекту - поделись книгой:
- Не слишком помог им этот камуфляж.
Лаврентий Палыч потянулся было за папкой с отчётом аналитической группы, но Сталин остановил его коротким жестом.
- Гипер-двигатель?
- Они его называют «гипер-привод», товарищ Сталин. Как мы поняли, это не двигатель в привычном нам смысле слова, непосредственно в пространстве он корабль не перемещает. Собственный гипер-привод «Палача» разбит и лишён питания, второй подобный агрегат на «Разбойной Тени», единственный оставшийся установлен на личном истребителе лорда Вейдера, — Берия на мгновение запнулся, вспоминая непривычно звучащее наименование, — «СИД - передовой». И вот какое интересное совпадение — тоже повреждён, необратимо.
- Совпадение.
- Да-да, «совпадение», — обрадовался Тимошенко. Сегодня его впервые допустили к обсуждению подобных тонких материй — намечалась серьёзная работа по согласованию военной доктрины в свете достижений галактических союзников, а в этом вопросе без Семёна Константиновича обойтись было бы сложно. Маршал, правда, привык мыслить более... масштабными категориями и какую-то там особую ценность одного-единственного самолётика, пусть даже и сверхвысотного, признавал с некоторой натугой. — Вот уж «совпадение», а?
- Как сказать, — осторожно заметил Берия. Он не торопился делать скоропалительные выводы: Иосиф Виссарионович общался с лордом Вейдером по прямой связи, следовательно, мог знать неизвестные остальным обстоятельства; выглядеть дураком не хотелось. — Разрушения у них в целом такие, что скорее чудо. В том смысле, что хоть «Тень» уцелела.
- «Чудо», а? Нет, ты скажи...
- Спасибо, товарищ Тимошенко. В чудеса мы, большевики, не верим. Чудо есть событие, проистекающее не из законов природы, но обусловленное якобы сверхъестественными причинами. Такая трактовка весьма удобна для манипуляции малограмотными, отчаявшимися народными массами в интересах господствующего класса.
Сталин неторопливо поднялся из-за стола. На мгновение оперся рукой о столешницу, — последние месяцы ощутимо измотали немолодого уже человека, — но тут же выпрямился и зашагал по кабинету, неслышно переступая мягкими подошвами сапог.
- Наша партия есть передовой, наиболее сознательный отряд рабочего класса. Мы взяли на себя функции управления народным хозяйством и жизнью общества. Это объясняется тем, что никакое хозяйство и никакое общество не способны существовать без управляющего органа.
При ходьбе Сталин чуть заметно косолапил, словно это помогало ему собраться с мыслями.
- Да, это так. Однако мы, большевики, не являемся обособленным, господствующим классом, следовательно, не нуждаемся в средствах оболванивания народных масс. Поэтому единственно приемлемая для нас форма чуда — чудо рукотворное, чудо народного разума и народной воли.
- Товарищ Сталин, — сказал Берия, — Вы ведь знаете, лорд Вейдер намерен поднять корабль из болота с помощью некоего ритуала. Магического. Сталин остановился и посмотрел на Лаврентия Палыча таким взглядом, что тот всё-таки ощутил себя не вполне уютно.
- Товарищ Сталин, — твёрдо сказал Берия, перебарывая дискомфорт, — иного слова в данном случае я подобрать не могу. Все отчёты как аналитической группы, так и оперативных сотрудников на местах свидетельствуют.
- «Религиозного», — сказал Иосиф Виссарионович. Русским языком он владел существенно лучше Лаврентия Палыча, и с подбором слов проблем у него возникало значительно меньше.
- Простите? — переспросил Берия.
- Спасибо, товарищ Тимошенко, — сказал Сталин. — Прошу Вас изучить замечания к новому Уставу, товарищ Поскрёбышев проводит. У Вас есть двадцать минут.
- Слушаюсь, товарищ Сталин! — бодро отрапортовал Семён Константинович, подхватывая папки и с облегчением вырываясь из этого интеллектуального кошмара. В поединках таких титанов, как Сталин с Берией, терялись люди и посложнее простодушного маршала.
Даже если со стороны эти поединки и не казались таковыми. По-настоящему важным вещам незачем быть заметными.
- Религиозного, — повторил Сталин, дождавшись закрытия дверей. — Религиозного обряда. Мы знаем, что культура союзников сильно ритуализирована. Однако речь идёт не о ритуалах шаманического толка, характерных для некоторых народностей Америки, Африки либо же нашего Крайнего Севера. Культура, покорившая галактику, не может находиться на столь примитивном уровне развития.
- Капитализм, товарищ Сталин, — заметил Берия. — Олигархии...
- Олигархии, — согласился Иосиф Виссарионович. — Империализм. Со всей соответствующей атрибутикой. «При империализме обобществление производства достигает такой степени, что частнохозяйственные и частнособственнические отношения составляют оболочку, которая уже не соответствует содержанию, которая неизбежно должна загнивать, если искусственно оттягивать её устранение».
- «Искусственно», — кивнул нарком, безошибочно выделяя в ленинской цитате ключевое в данный момент слово.
- Искусственно, — согласился Иосиф Виссарионович. — Никакое общество, никакая культура не могут быть исчерпывающе описаны одной лишь единственной характеристикой.
- Как минимум, экономика и способ управления? — заметил Берия после мгновенного размышления. — Не исчерпывающе, но для определения основных принципов политики вполне достаточно.
Робот Прокси был перемонтирован ещё две недели назад, — профессор Жданов всё-таки разобрался с энергоконтурами инопланетного устройства, — и разговоры в кабинете Сталина теперь шли несколько свободнее.
- Значит, экономически у них капитализм, — продолжил Берия, — а политически...
- Теократия, — сказал Сталин, останавливаясь возле карты. — Везде, где господствующий класс испытывает потребность в оглуплении народа, ставка делается на религию. Для высшей степени оглупления общества характерно прямое вхождение религиозных структур во власть либо замещение светских органов власти церковными. Но в данном случае мы имеем дело с теократией самого неприятного рода: опирающегося на реальную силу.
- Армия, особые корпуса? Специальные службы?
Сталин покачал головой.
- Хм. Неужели боевое монашество? — предпринял очередную попытку Лаврентий Палыч. Сразу представились такие умелые бойкие ребята, здоровенные монахи в чёрных рясах с клобуками, надвинутыми на глаза...
- Мы не знаем, — спокойно сказал Сталин. — Пока не знаем. Предстоящий визит лорда Вейдера позволит нам выяснить это и многое другое. Мы, большевики, не верим в существование каких бы то ни было «высших сил». Каким бы «чудом» ни казалось некое явление сегодня — завтра, послезавтра это явление неизбежно найдёт объяснение с рациональных, материалистических позиций. Отступление от этих позиций стало бы нашим поражением.
Берия согласно кивнул: побеждает лишь тот, кто способен удержать свои идеологические позиции — и при этом заставить противника отступиться от его.
Сталин неторопливо вернулся за стол. Немного помолчал, взвешивая дальнейшие слова.
- Но важно понимать и другую сторону проблемы: догматический подход к культуре инопланетных союзников недопустим. Догматизм во взаимодействии с непознанным неизбежно приведёт нас к гибели. Какие бы культы не доминировали в их обществе, сколь странными и мракобесными ни казались бы нам их обряды, если эта религия позволяет союзникам эффективно решать стоящие перед ними задачи — значит, и в этой религии присутствует рациональное зерно. Наша задача — найти это зерно, очистить его от шелухи мракобесия, поставить себе на службу.
Он поставил трубку вертикально, упирая мундштук в папку с отчётами.
- Если культура пришельцев опирается на ритуалы так называемой «силы» — мы, большевики, должны принять пока неизвестное нам, освоить его и обратить во благо Советской страны и Советского народа. Иного пути нет.
- А здесь в город одна дорога, — прозвучал в наушнике уверенный голос майора.
Ладно, подумал Половинкин, майору виднее, у него планшет всё-таки.
- Принял! — прокричал он в закреплённый справа микрофон. Группа возвращалась домой, в крепость.
От Петрикова почти до самых Дроздов шли вдоль Припяти: так было безопасней — немцы давно не рисковали высовываться за реку. Товарищ Карбышев буквально за пару недель превратил насыпь в Мозыре в настоящую скрытую крепость, и ноябрьское избиение подразделений 26-й пехотной дивизии вермахта основательно прояснило вопрос о том, кто же на самом деле контролирует юг Белоруссии.
Ну, если совсем уж честно, «партизаны» товарища Рокоссовского тоже контролировали далеко не всё... но многое. Вот, например, прямо сейчас под Сосновым ударными темпами возводили новый аэродром, — стационарный, с базами радиослежения, — и ничегошеньки глупые немцы с этим фактом поделать не могли. Хотя о строительстве прекрасно знали — это удалось выяснить от пленных.
Главные силы фашистов сейчас таяли в битве за Москву — белорусскому лагерю доставались ошмётки. Коля слегка жалел, что ему не довелось пока поучаствовать в больших, общевойсковых сражения... но лишь слегка. Работа в разведывательно-диверсионной механизированной группе — разве не настоящее дело? Ещё какое настоящее!
Коля отжал педаль — правый утлегарь чиркнул по снегу, взмётывая в воздух разноцветную кутерьму. Машина взяла поворот, перегрузка вжала Половинкина в сиденье, как на гигантской карусели. Компенсаторов перегрузок на «скороходах» не предусматривалось, не те здесь были ускорения. Официально машины назывались «мотоцикл Урал». Или, — по заявленному производителю, «Уралвагонзаводу», — УВЗ-74. Требования секретности, ничего не поделаешь. Вражескому командованию совсем не обязательно знать, что в распоряжении Красной Армии появилась такая удивительная «конница». Точнее, не совсем конница: каждый «скороход» являлся носителем стрелкового оружия, — небольшой, но мощной плазменной пушечки, — поэтому по классификации ГАБТУ РККА относился к бронетехнике. Жаль только, что не предусматривалось отдельной защиты для наездника.
Замечательной белой брони, какую носили Имперские штурмовики, у красноармейцев, конечно, не было, поэтому над пультом управления каждой машины установили прозрачные оргстеклянные полуфонари. Для уменьшения сопротивления воздуха инженеры «Уралвагонзавода» полностью закапотировали силовой отсек пластмассовой обшивкой. Расширили грузовое отделение, озаботились стартёрами — почему-то по зиме зажигание маленько барахлило, хоть формально и было рассчитано даже на более суровые условия. По некоторым оговоркам штурмовиков Коля догадывался, что «Палач» оказался загружен не самой качественной техникой.
Половинкин, ясное дело, всё это доложил в еженедельном рапорте. А как же иначе? Информация — это тоже оружие. У товарища Вейдера ведь если что и пострадает, так исключительно престиж и самолюбие, а ГКО должен чётко знать, каким оружием располагает.
Оружия, — пусть даже и самого что ни на есть преотличного, — пока не хватало. Невеликая числом «конница» с молодецким гиканьем носилась по территории, — упорно не желавшей признавать себя оккупированной немцами, — громя штабы, освобождая пленных, минируя мосты и дороги. Подкармливали местных концентратами: товарищ Рокоссовский этому тоже придавал особое значение.
Хотя для Константин Константиныча неважных дел нет... когда только спать успевает.
Коля встряхнулся и плотнее перехватил рычаги. После вчерашних посиделок с Юно спать хотелось просто ужасно.
Спать было некогда. К декабрю сорок первого неуловимые мстители наводили на фашистов настоящий ужас, но о полноценном контроле территории речи не шло, и «скороходов» всё равно не хватало. Челноками союзников и отечественными грузовыми самолётами доставляли пополнения, снаряжение — даже танки! Самолёты прибывали своим ходом.
А вот новые «Уралы» взять было негде. Все в лагере знали, что на Земле такой технологии пока нет. Невоспроизводимая пока технология. Половинкин твёрдо верил: главное — что «пока».
Научимся. Догоним. Догоним и перегоним!
Находиться в положении догоняющего казалось немного унизительным, но ведь это совсем не надолго...
Половинкин прибавил газу и залихватски перепрыгнул присыпанный снегом выворотень. Рессоры... то есть амортизаторы ласково приняли вес молодого сильного тела. Коле невыносимо хотелось кричать от распиравшего его восторга.
Он был счастлив.
Он был на своём месте.
Он побеждал, побеждал во всём, за что бы ни взялся!.. Его немного волновало, пройдёт ли представление на орден, — рейд в Берлин восприняли как-то неоднозначно, — но, прямо скажем, что такое орден?.. Коля был согласен и на медаль.
А если совсем честно... можно и вовсе без медали — лишь бы вот так и нестись по ночному белорусскому лесу, твёрдо зная, что победишь, победишь всегда, а в крайнем случае — верные иголочки в голове предупредят об опасности, какую лучше пока обойти.
Главное — что «пока». Нет во всём мире такой опасности, такой трудности, которой не одолел бы Советский человек. На земле, в небесах и на море! А теперь — даже там, в загадочных глубинах необъятного космоса. «Галактическая Империя»! Ха! Погодите, дайте только срок... Вы подарили нам крепость, — замечательную, непобедимую крепость, — а мы вам коммунизм подарим. Ну, раз уж вы там сами до сих пор не дотумкали. Нельзя людям без коммунизма, никак нельзя. И даже твилеккам, и этим вашим зелёным... родианцам, да — тоже никак. Потому что хоть ты с щупальцами, хоть булькаешь — всё равно ведь человек. А то, что при этом ещё и зелёный или, там, ближайшим родственником числишь осьминога, так кого это волнует, если боец толков и всё от него лишь на пользу Отечеству! А щупальца… А что щупальца? Подумаешь, эка невидаль! Абиссинцы вон, те и вовсе черны как ночь…
Коля плавно обошёл густую ель, приветливо склонившуюся к самой дороге. На пульте дважды мигнула лампочка системы опознавания: спидер признали. Всё ещё не очень привычные приборы «свой-чужой» крепко облегчали работу мобильных диверсионно-разведывательных групп. «Конница» шла уверенно, так близко от крепости не приходилось опасаться уже ничего. Половинкин выжал газ; репульсор взвыл, зашвыривая машину в небо. На мгновение спидер завис над дорогой, — промелькнула лесная тропинка; речка по левую руку отражала начинавшее голубеть небо; чуть дальше в поле прятались под снегом колосья озимой пшеницы, — и почти сразу «скороход» провалился к земле, даруя седоку невесомость. Это была надёжная, уверенная невесомость, которая с каждым днём становилась Половинкину всё роднее. Совсем как тогда, в смутном и драгоценном детском воспоминании, когда отец подбрасывал его, совсем ещё несмыслёныша, в небо, и маленький Колька, дрыгая ногами, хохоча и обмирая от восторга, возвращался в сильные и добрые отцовские руки. Теперь он так же припадал к родной, — ведь по-настоящему родной может стать лишь та земля, за которую сражаешься, — белорусской земле, черпая из неё силу, готовый жить ради этой земли, принять за неё любые муки и, если потребуется, отдать жизнь.
Хотя лучше, конечно, не отдавать. В крайнем случае — только помучаться. Вот как товарищ Мясников всегда говорит... Щёлкнула связь.
- Товарищ практически старший лейтенант Половинкин! — прозвучало в наушнике. — Лидером!
Практически старшему лейтенанту страшно хотелось ответить «Слушаюсь, товарищ практически подполковник!..», но коварный Мясников уже включил режим принудительного радиомолчания.
Коля, вырываясь в лидеры группы, стиснул кулаки на рычагах управления, и «скороход» пошёл прямо к крепости, которая стояла в половодье огней на фоне бледного неба такой величественной неподвижной громадой, как будто и в самом деле была непобедима.
Глава 2. Хроника блистательного падения
К декабрю 1941 года ситуация на фронтах сложилась поистине необычная.
Взять Москву немцы, разумеется, не смогли. Нет, как раз в этом ничего удивительного не наблюдалось — существуют вещи, немыслимые в любой реальности.
На центральном, — самом желанном для Гитлера, — направлении им удалось продвинуться до Вязьмы — и это оказалось наивысшим успехом группы армий «Центр» за всю войну; на сей раз западным варварам не удалось добраться даже до Малоярославца. Направления продвижения немецких частей с высокой точностью прогнозировались Советским командованием; дороги, мосты, ветки железных дорог, улицы мелких населённых пунктов минировались или приводились в состояние, малопригодное для продвижения механизированных и бронетанковых частей. Материальные ценности предприятий и учреждений вывозились либо уничтожались, недвижимое имущество и фураж приводились в негодность. Население эвакуировалось на восток либо организованно выводилось в районы, где появление оккупационных сил считалось наименее вероятным.
Гражданскому человеку тяжко срываться с родных мест, страшно бросать родной дом. Но альтернатива... альтернативу объяснять не приходилось. Да и нет ничего страшного в том, чтобы временно перебраться из города в деревню. При Советской власти деревенский дом превратился в богатый дом; вмещает пятерых человек — приютит и дюжину. Да и клубы, колхозные школы, здравпункты — всё сгодится, если надо переждать, пока родная Красная Армия выгонит врага.
А врагу этой осенью приходилось несладко.
В отчаянном, предельном усилии, теряя по дороге технику, боевой дух и целые дивизии, немцы рвались к Москве. Так бывает: плевать на потери — только вперёд!
Иногда, — даже довольно часто, — это приносит победу. Иногда победа оказывается Пирровой.
А в этой чёртовой России всё не по-людски: здесь Пирровым становится ещё и поражение.
Германский Генеральный штаб, собравший лучшие в мире военные умы, составил такие замечательные, надёжные планы, в которых предусматривался почти любой вариант развития действий на фронтах. Кто мог предположить, что русские научатся реагировать на действия вермахта быстрее, чем происходят эти самые действия?.. Мало того, порой казалось, что реакция следует даже раньше, чем акция. Русские словно сознательно отдавали стратегическую инициативу, предпочитая использовать ошибки, — неизбежные ошибки, — противника.
16-я армия генерал-лейтенанта М.Ф. Лукина позволила закрыть себя в смоленском «котле» и, сохраняя дисциплину, боевой дух и тяжёлое вооружение, до конца августа, — ровно столько, сколько требовалось Ставке, — сковывала значительные силы группы армий «Центр». В первых числах сентября с тем же поразительным хладнокровием Михаил Фёдорович направил контрудар в стык 129-й и 106-й пехотных дивизий вермахта, выведя Советские части из окружения в районе Духовщины. Преследовать 16-ю армию немцы не решились — на обширной территории между Великими Луками и Ржевом успели подготовить оборону отдохнувшие и пополненные 19-я и 20-я армии РККА. Инфраструктура в районе Смоленска и Ярцево оказалась разрушена практически полностью; кроме того, сапёрные батальоны 16-й армии основательно заминировали уцелевшие дороги — качественно снижая возможности снабжения передовых частей группы армий «Центр». Стоило 2-й танковой группе вермахта, с конца июля находившейся на острие удара, застрять под Вязьмой, как блистательно скоординированный контрудар 22-й, 20-й и наскоро восстановленной 21-й армий обрушил фронт и перерезал коммуникации немцев по линии Ржев-Сафоново-Ельня. Захлопнуть крышку «котла», увы, не удалось, — слишком мал пока был русский опыт в этой войне, — но немцам пришлось с потерями и проклятьями откатиться к Брянску, для того лишь, чтобы немедленно подвергнуться новому удару со стороны Орла.
Вместо продолжения решительного наступления на Москву, вермахт был вынужден заниматься «рокировкой» — переброской на центральное направление частей группы армий «Север». Коварные русские, — чёрт бы побрал их разведку! — немедленно воспользовались оперативной ситуацией для наступления в районе дуги Опочка-Пустошка-Великие Луки. Удар наносился второпях, без должной подготовки — но и немцев застал врасплох. Фронт качало из стороны в сторону, как стрелку осциллографа. Германские «сверхчеловеки» перегорали в сверхусилии — и перегорали совершенно напрасно. Именно осознание этой напрасности и подкосило рейх едва ли не надёжнее, чем гигантская пружина Советской обороны, в которой русские планомерно лишали вермахт его главной ударной силы — танков. В тридцатые годы большинство военных теоретиков полагали, что отрыв танковых частей от пехоты приведёт к их уничтожению. Во Франции ничего подобного не случилось — реакция благоразумной европейской публики на заляпанные свастикой железные коробки варьировалась от умеренной трусости до неумеренных восторгов. «Сопротивление»? Oh là là, о чём вы?.. Быстроходные дивизии выходили на оперативный простор и... и творили что хотели. Следом подтягивалась пехота, тыловые немецкие части расслабленно принимали цветы и кокетливое внимание парижанок... Ну да что делить европейцам? Одним миром мазаны, одной свастикой крещены. Простодушные немцы, так удачно освобождённые от химеры совести, всего лишь произносили вслух то, что французы, англичане и прочие шведы исповедовали всегда; на Востоке благородные дети мясников всего лишь реализовывали вековую европейскую мечту, с достоинством несли бремя белого человека и его же неоспоримые ценности: «рабство всем, кто не мы; непокорным — смерть».
Но Россия — не Европа. Здесь и публика диковатая, и вкусы совсем, совсем иные; цирковые тринадцать заветных метров бледновато смотрятся на русских просторах. Не приученные к высокой европейской культуре дикари скверно принимали гастролёров: дружно бойкотировали шапито, норовили подпалить кулисы, даже срывали попытки перекусить в антрактах; а ежели когда и хлопали — то в основном из противотанковых колотушек. Быстро выяснилось, что бродячий немецкий цирк как никогда близок к банкротству. Европейцы наслаждались представлением — русские сражались. И русские очень хорошо понимали, за что они сражаются — и против чего. Стоило танкам вермахта попытаться выступить с сольным номером — это приводило к их гарантированному разгрому. Танки утрачивали своё самое ценное свойство — способность к глубокому прорыву за линии вражеской обороны.
Штурмовая и бомбардировочная авиация гитлеровцев, собранная в особые ударные эскадрильи, на этот раз тоже оказалась бессильной: русские исключительно грамотно концентрировали части наземной ПВО — настолько точно и своевременно, что параноики из абвера, и без того не слишком склонные к конфиденциям, устроили настоящую истерику, выискивая поставщика русским свежайших оперативных планов.
Летели головы, рушились карьеры... дымились и рассыпались в воздухе самолёты бравых немецких асов, привыкших расстреливать на бреющем подводы с беженцами и вагоны с красными крестами на крышах. Советские зенитки всякий раз оказывались именно там, где, — по расчётам немецких штабов, — им никак нельзя было оказаться; и в количествах, исключающих возможность пренебречь неизбежными потерями.
Иначе говоря, штурмовая авиация оказалась не в состоянии сколь-нибудь убедительно «работать» по наземной обороне русских. У истребительной дела обстояли не лучше.
В первый же день Восточной кампании, задолго до того, как начали работу радарные массивы «Палача», рейх потерял свыше 300 боевых самолётов — крупнейшие единовременные потери авиации Германии за всю войну. Это можно было бы списать на непривычные условия нового фронта — списать и понадеяться на исправление ситуации в дальнейшем.
Увы, исправить что-либо было уже невозможно.
Смехотворная «битва за Британию» приучила немцев к неготовности противника умирать. Однако на войне, — странное дело, — умирают постоянно, буднично. На войне люди — это всего лишь ресурс, один из множества. И любая попытка командования решать ресурсные задачи негодными, внересурсными методами приводит лишь к ещё большим потерям — и потерям совершенно напрасным.
А если уж умирать — так с чувством, с толком.
С расстановкой.
Советское командование расставляло свои фигуры так, что на главных, ударных направлениях всякий раз оказывались наиболее подготовленные эскадрильи. Существует огромная разница между избиением только-только вставших на крыло желторотых сержантиков — и затяжной, остервенелой, предельно жестокой дракой с невыносимо большевистскими фанатиками, у которых и налёт приличный, и опыт тянется мало что не с Испании, да и настроение какое-то совсем не рыцарственное.
И этой краснопузой сволочи было совершенно безразлично собственное благополучие. Один на десять, один на сто — какая разница, если всё равно не доживёшь до пенсии? За счёт лишь только этого безумия русские умудрялись противостоять немецкой авиации в стратегически заведомо проигрышных ситуациях — а уж в стратегически равных, тем паче, выигрышных... Как-то очень быстро выяснилось, что про «один на десять» речь уже не идёт, и стрелка весов медленно, но верно начинает склоняться в обратную сторону. Кто любит фанатиков, особенно таких умелых? Кто готов сражаться с противником, которому всё равно, доживёт ли он до вечера? Кто б не дрогнул? Вот и немцы — очень быстро привыкли вздрагивать.
Дрожать приходилось ещё и от холода, особенно на Севере. Армия «Норвегия» под командованием генерал-полковника Николауса фон Фалькенхорста начала наступление 29 июня сразу на трёх направлениях: на Мурманск, Кандалакшу и Лоухи. Немцы рассчитывали воспользоваться приятной погодой и относительной слабостью Советской группировки в регионе, захватить северные порты и базы флота СССР, ограничить возможности поставок конвоями из САСШ и Англии, создать дополнительные предпосылки для наступления на Ленинград.
На мурманском и лоухском направлениях гитлеровцы встретили ожесточённый отпор, исключивший возможность решительного продвижения. Наибольшего успеха добилась 160-я пехотная дивизия вермахта, которая преодолела незначительное сопротивление пограничников и на несколько километров выдвинулась в глубь Советской территории, где подверглась артиллерийскому обстрелу с замаскированных позиций, затем контрнаступлению 122-й стрелковой дивизии русских, и откатилась к Салле, безвозвратно потеряв более сорока процентов личного состава. Потери катастрофические.
Германии срочно требовалось ещё больше пушечного мяса. 26 июня, — хотя боевые действия фактически велись уже с 21, — в войну на стороне Оси вступила Финляндия. Несмотря на многолетнее сотрудничество с Германией, «красавица Суоми» гордилась статусом демократического парламентского государства.
В конце концов, только «демократические страны» имеют право решать, кому считаться демократической страной; лишь «цивилизованные народы» имеют право решать, кому считаться цивилизованным народом — разве это не логично?..
- Я считаю, что Финляндия, так же как и Польша, не имеет причин оставаться в стороне от общей борьбы против большевиков, — заявил верховный главнокомандующий Карл Густав Маннергейм с трибуны Эдускунта [6] в Хельсинки. — Участие в военных действиях, которые для Финляндии могли бы ограничиться захватом Петрограда, создаёт предпосылки для прихода в России к власти твёрдого и здравомыслящего правительства, и такая «услуга» может стать основой для будущих дружеских отношений. Если сосед, который долго жил под гнётом России, готов оказать ей сейчас рыцарскую помощь, это может считаться высоким поступком [7]
Карл Густав Маннергейм, маршал Финляндии, был статен, усат и убедителен. В самом деле: поубивать немножко русских, отобрать у них Петроград — разве это не услуга? разве не высокий поступок?.. Депутаты Эдускунта радостно аплодировали; Ристо Хейкки Рюти, президент республики, благосклонно кивал, завидуя тому, как импозантно смотрится Маннергейм в военном мундире с тугим воротничком.
В сентябре 1941, когда поражение Германии ещё казалось немыслимым, именно Рюти заявил:
- Если Петербург не будет больше существовать как крупный город, то Нева была бы лучшей границей на Карельском перешейке. Ленинград надо ликвидировать как крупный город.
Президент знал, что фюрер уже принял решение стереть Ленинград с лица земли, и торопился выказать преданность, очередной раз с беспощадной очевидностью демонстрируя: буржуазная «демократия» всегда и везде, как ей и положено, является не более чем ширмой для самого обыкновенного фашизма. Итак, на Севере нацисты тоже выступили единым фронтом — вот только дело у них не заладилось. Как-то очень внезапно сделалось очевидным, что за прошедшее время русские научились воевать — и демонстрировали просвещённым европейским соседям свои умения хоть и вполне убедительно, но как будто даже с некоторой ленцой.
Выборгско-Кексгольмская оборонительная операция тоже оказалась успешной. Генерал-лейтенант Герасимов, приняв командование 23-й армией, неожиданно цепко ухватился за поступавшую из Ставки информацию. Сведения о предстоящих действиях противника всякий раз оказывались удивительно точными и своевременными, и Михаил Никанорович принял единственно верное решение: отказавшись от массированных контрударов, он «задробил» оборону, свёл её к бесконечно утомительной для финнов последовательности относительно малых операций. В своеобразных условиях Выборгского направления быстро выяснилось, что крайне желательный для немцев удар на юг для сковывания русских сил не мог быть предпринят, так как при любой попытке продвижения части финской Юго-Западной армии оказывались под угрозой уже более серьёзного флангового удара. Конечно, угроза — это ещё не удар. Но финны-то об этом не знали. Беспристрастный историк, безусловно, должен отметить, что важную роль в обороне Ленинграда сыграл и Ворошилов. Именно маршал, прежде чем отбыть в Прибалтику, позаботился о том, чтобы сведения разведки поступали в распоряжение Герасимова приоритетным образом.
Что-то очень личное связывало Климента Ефремовича с Карелией... но по-настоящему беспристрастного историка личное, безусловно, волновать не должно.
Поделиться книгой: