Помоги проекту - поделись книгой:
— Что — и? Будем расследовать дело?
— Вы же видите, Элистер, что у нас с вами ничего из этого не получается, все время хочется говорить обо всем одновременно.
— Тем более что я только что полчаса говорил с Корки, он ругается всеми словами и говорит, что расследует все сам. Он собирается ехать в Алор-Стар, на каменоломню. Нахально заявил об этом сегодня при всех начальнику полиции. И будьте уверены, Амалия, он что-то накопает. Я, наверное, поеду с ним на денек — местные нам надоели, я и сейчас не вижу, почему мы вообще им должны подчиняться. А из Калькутты никаких приказов не поступает. Они там сами в ужасе.
— А кто отдал вам приказ, чтобы вы не уезжали?
— Черт его разберет. Приказы отдает начальник полиции, а вот кто придумал ему это подсказать — не знаю. Хотя это стандартная процедура — допрос всех, в очередной раз, но поскольку мы тут явно ни при чем, то допрос будет короткий — но пока до нас дойдет очередь… А пока до нас дойдет очередь, мы с вами успеем съездить куда угодно, поговорить о чем угодно. Ну, давайте, что ли, о пиратах. За что вы обзываете этим именем славных строителей империи?
— Ну, вы, наверное, думаете, что пираты — это только мои сородичи? А ваши — сплошные шотландские пастухи?
— А кто захватил Гоа и отправил оттуда корабли на Малакку? Мы?
— Гоа? Да, там была эта страшная история, когда великий Васко да Гама, который плыл вдоль западного берега Индии на север и грабил все, что видел, захватил в плен старика. Старика связали и начали избивать плетьми, пока тот не признался, что он — адмирал флота султана Гоа. Ну, и тогда адмирала повезли вдоль его собственной эскадры, заставляя у каждого корабля кричать, что он — у друзей. После чего резня пошла от одного корабля к другому. 34 пленных посадили откачивать воду на португальских кораблях, остальных загнали к обрыву и изрубили мечами… Вот вам наше Гоа. Которое уже ваше.
— Амалия, прекратите, и так на душе погано, давайте лучше о хорошем — о моих доблестных предках, которые не избивали стариков, а только несли на восток свет цивилизации.
— Вы уверены? А чем, по-вашему, занимался лучший из них — Джеймс Лэнчестер, который впервые в истории достиг этих берегов? Он грабил все португальские суда, что ему встречались. Да и любые прочие суда. А это ведь был замечательный человек, Элистер.
— На всякий случай сообщаю вам официально, что он не мой родственник.
— Принято к сведению. Так вот, Лэнчестер отдыхал на этом острове, тогда совершенно пустынном. Вот если выйти на лодке из порта и проплыть час влево вдоль берега, то будет потрясающей красоты место — длинный пляж, к которому нормальная дорога для авто пока не ведет. Он называется «Бату Ферринги», «голова иностранца». Скала есть такая, похожая на голову в треуголке… И там корабли всегда брали в бочки свежую воду из водопадика. Вот по этому пляжу ходил туда-сюда пират Джеймс Лэнчестер и думал. О том, что в этих краях слишком много португальцев, с их Малаккой. Об островах и пряностях. И он писал то ли письмо, то ли, говоря современным языком, доклад…
— Ах, то был хотя бы грамотный пират! Не тяните, Амалия — кому он писал?
— Конечно, женщине, Элистер. Умной, одинокой женщине. Рыжей, в рыжем парике.
— Я понял — королеве Элизабет? А она прочитала письмо?
— О, она прочитала. И через год подписала указ о создании Восточно-Индийской компании. От которой ваша империя и началась.
— Боже мой, Амалия — империя началась на песке какого-то пляжа на вашем острове? И там же родилась победа над Наполеоном?
— Такое здесь место. Но осторожнее, Элистер, не спешите радоваться. У нас тоже была империя. И от нее нам осталось… много хороших уроков. Знаете, что было за сто лет до рождения вашей империи, когда Альбукерк взял Малакку и грабил ее день за днем?
— Он разбогател.
— А вот и нет. Он погрузил все награбленное у султана на корабль по имени «Флор де ла Мар». И отправился на нем от Малакки на север, к Португалии. На этом корабле были сокровища, которые и сегодня составили бы бюджет немалого государства.
— И корабль… Я все понял.
— Даже хуже, чем вы поняли, Элистер. Он сел на мель почти в виду Суматры. Никто не погиб, просто корабль, со всеми сокровищами, тихо погружался день за днем в песок.
— А потом?
— А потом… Моя страна, Португалия, потеряла одну часть империи, сохранила какие-то огрызки ее по всему миру. С такими обитателями этих огрызков, как я. Но кто-то должен был рано или поздно заплатить за все. Например, за стандартную процедуру, когда пленным выбивали передние зубы, чтобы они не смогли перегрызть веревки. И тогда пришла большая волна и пожрала Португалию.
— Лиссабонское землетрясение… Восемнадцатый век…
— Землетрясение, и потом волна в двадцать ярдов высотой. Города не стало. Хотя потом его отстроили, я там, кстати, провела целую неделю. Хороший город. Особенно та часть его, где по вечерам едят рыбу и слушают фаду. Это такие грустные песни про любовь и судьбу. И, Элистер, помните — ваша всесильная империя, которая никого не боится, еще не заплатила за своих пиратов.
— Амалия, дайте мне проснуться — где я? В каком-то китайском ресторане. Где вы уже заказали что-то вкусное, так?
Никого, кроме нас, за столиками не было. Только хозяин с доброжелательно сощуренными щелками глаз, опирающийся спиной о темное дерево стойки, и еще какой-то уборщик, только что доведший до идеального состояния серо-бежевые кафельные клетки пола.
— А, вот, еда идет. Никаких загадочных продуктов — просто хорошие свежие овощи, чуть припущенные и в крахмальном соусе с кунжутным маслом, а вот это — мясо с грибами в темном соусе.
— Амалия, вы опять говорите о еде, и у вас опять такое выражение на лице…
— А, я знаю это выражение — совершенно неотразимое. Вот это, да?
И я повернулась к Элистеру эффектным носатым профилем, раскрыв при этом рот и выставив напоказ свои, признаем прямо, немаленькие зубы. Элистер захохотал в голос.
— Посмотрите, — продолжая веселиться, сказала я. — Наши пуллеры возвращаются со странно извиняющимся видом. Позванивают монетами в руке. Они, значит, там пятнадцать минут болтались на улице, нас на всякий случай поджидая, а вот сейчас…
— А это они идут нас убивать, — не переставал смеяться Элистер. — В вашем городе все пуллеры рикш — профессиональные убийцы. А и в самом деле, что это у них за монеты в руках? Стойте, неужели я перепутал карманы в этой дурацкой куртке и дал им по нашей рупии вместо двадцати ваших центов?
— Какие еще двадцать центов за шесть кварталов — вы что, миллионер? Двенадцать центов — твердая такса…
Один пуллер приблизился ко мне, заходя чуть справа и сзади и вытягивая передо мной левую руку с монетами. Второй подошел к левому уху сидевшего напротив Элистера, так же показывая монеты в правой руке и расплываясь в заискивающей улыбке.
И тут он уронил мелочь — она зазвенела на кафеле — и достал из левого рукава…
Палочки для еды, две темные палочки с тупыми концами.
Звон другой горсти монет раздался справа и сзади меня. Я поняла, что давно уже сплю жутким, тяжелым сном, в котором секунды еле ползут. Мелькнула мысль: вот если бы глоток чая, один, маленький, потому что сильно пересохло в горле.
Рикша, склоняющийся перед Элистером, начал перекладывать палочки в левую руку, даже не в руку, а в кулак. Правую потянул к его затылку.
И сердце у меня начала сжимать жуткая, безысходная тоска, потому что Элистер именно в эти доли секунды повел себя очень странно.
Он бросил мимолетный отрешенно-философский взгляд на две палочки темного дерева, повисшие в воздухе на уровне его левого глаза. Начал переводить взгляд на меня, на стену у меня за спиной где-то за моим правым плечом, и расширять глаза. А там, краешком моего правого глаза, угадывалось какое-то движение. Но мне было не до того, я в тоске смотрела, как Элистер, вместо того чтобы откачнуться, отпрыгнуть вместе со стулом назад, опускает… нет, резко бросает руку куда-то вниз, под стол.
Оцепенение мое длилось недолго. Нога начала сгибаться, чтобы под столом упереться Элистеру куда угодно — в живот, в колено.
А рука бросала в лицо его убийце большую, глубокую тарелку с овощами, плавающими в полупрозрачном и горячем соусе. А потом, сразу после этого, тарелку мяса с грибами в другом, темном и густом соусе. И, как во сне, тарелки эти отскакивали от плеча и шеи убийцы и летели в Элистера, заливая его соусом.
Но он в это время уже падал назад, потому что моя нога нашла, наконец, его живот и сильно толкнула, вместе со стулом.
Что-то острое мелькнуло у уголка моего правого глаза, мне даже захотелось смахнуть этот предмет рукой… но тут из-под стола, там, где копошился сбитый мной на пол Элистер, раздался резкий звук, будто удар кнутом о металл. И то, что нависало надо мной справа и сзади, вдруг исчезло. Над столом появилась рука Элистера с каким-то предметом, рука и предмет дернулись вверх, снова раздался этот странный звук. И сдавленное «и-и-и» сзади меня.
Улыбающийся убийца, выставив перед собой две (уже пустые) ладони в сторону Элистера, двинулся левым боком вперед, поближе ко мне, почему-то мелко мне кланяясь. Подхватил под руку второго такого же пуллера, того, который стоял за мной и, пытаясь все так же кланяться, не сводя глаз с Элистера, потащил своего собрата к выходу. Две их скрюченные тени мелькнули в полукруге света и скрылись на улице.
— Что это было, Элистер? — без выражения поинтересовалась я, так и сидя за столиком, на котором теперь из еды оставалась только миска белого риса.
— Револьвер, — так же скучно ответил он откуда-то снизу. И добавил, подумав:
— Потому что я так и не научился правильно пользоваться проклятыми палочками.
Но тут вдруг он подскочил, как мячик, и, оставляя на шершавом кафеле пола следы соуса, бросился на улицу. Оттуда через мгновение раздались проклятия, а потом глухой удар об колонну содрогнувшегося здания, треск дерева. И тяжело дышащий Элистер показался черным растрепанным силуэтом в ослепительном проеме:
— Увез… Увез раненого на своей рикше. Вторую проклятую повозку я зачем-то разбил о стену. Прохожие на меня уставились. Глупо. Извините, Амалия.
А я продолжала сидеть и смотреть на молодого человека, только что спасшего мне жизнь. Ни мига не колебавшегося, не успевшего даже подумать, кого спасать — себя или меня.
У меня вдруг что-то странное начало происходить с дыханием, как будто в груди повеял вкусный и свежий воздух.
Глава 7
И еще мне казалось, что если я оттолкнусь от кафелин пола, то начну летать. Я знала: все, что я сейчас, в этот момент, захочу, получится отлично.
— Что будем делать? — строго спросила я хозяина. Тот скорбно молчал.
— А ничего, — злобно сказал Элистер, поднимая валявшиеся на полу среди мелких монет палочки для еды. — Потому что — смотрите, Амалия.
Он легким движением отправил палочки в бамбуковый стакан на осиротевшем без еды столе. И они мгновенно исчезли, затерялись среди остальных, точно таких же торчавших там палочек.
— Уничтожаете улики, Элистер? — странным звенящим голосом спросила я.
— Улики чего? Спросите даже вот этого китайца — что он видел? Что вошли два пуллера, приблизились к посетителям, позвенели какими-то монетами, потом длинный англичанин упал на пол и оттуда начал палить в них из револьвера. И что? Звать полицию? А что она будет делать? Эти друзья убежали, затерялись в толпе. Так что и нам — нечего.
— Нет, делать есть что, — таким же голосом отозвалась я. — Отмывать вас от соуса. Ах, какой хороший был соус…
Я повернулась обратно к хозяину, мысленно молившему в этот момент всех своих богов и духов о том, чтобы здесь не было никакой полиции:
— Комнаты наверху, от старых времен, у вас есть? Ага… Два ведра теплой воды туда. Мыло и полотенца. И вот что еще…
Я достала пачку радужных бумажек с портретом веселого короля Джорджа, тихонько объяснила кое-что хозяину, показав рукой на Элистера.
И повернула к лестнице, чуть танцуя.
Это смешно, но даже в тот момент я не понимала еще до конца, что творится, что я вытворяю и что сейчас со мной произойдет. Честное слово, не понимала.
Официант обогнал нас с ведрами воды и полотенцами под мышкой, в комнате я еле дождалась, пока он уберется вон, закрыла ставни (чтобы никто из окна напротив не начал рассматривать раздетого мужчину). И сама собралась уже отвернуться к этому закрытому окну.
— Ага, я вижу маленькие пятнышки соуса у вас на спине, и вам надо помочь снять вот это, — зазвучал серьезный и озабоченный голос Элистера.
— Не может быть! — удивилась я и послушно пошла к тазику, возле которого Элистер стаскивал липкую и разноцветную от соуса рубашку.
— Я знаю, как расстегивается вот этот крючок. Но могу пользоваться только кончиками пальцев, поэтому лучше вам стоять неподвижно. Замрите немедленно!
Я нашла в себе силы посмотреть в его глаза и увидела, что они смеются. После чего начала улыбаться сама. Повернулась к нему спиной, чувствуя, что блузку, действительно, именно сейчас хорошо бы снять, потому что грудь начала ощущать себя неуютно под двумя слоями ткани — она требовала свободы. И вообще я очень красива без одежды, тем более вот сейчас, когда стою к нему спиной. Я и в одежде хороша, так хороша… А что это за странное, не лишенное приятности ощущение в низу живота? И что вообще, дьявол возьми, творится со мной?
И дальше, поскольку шанхайский сосуд — очень тесная штука, двоим в нем можно стоять только прижавшись, мы начали поливать друг друга из ковшика так, что вода текла на обоих одновременно. Мыть друг друга мылом, не только руками, а всеми частями тела, извиваясь как две скользкие змеи, приседая… Это прекрасно, когда люди становятся чистыми, руки больше не дрожат (а они, оказывается, здорово тряслись), прическа превращается в ничто, можно закрыть глаза и прижаться лицом к мокрой груди Элистера и даже не очень спешить.
Мы не стали, в духоте комнаты, вытирать друг друга, улегшись на простыни мокрыми. И я была абсолютно счастлива, что как-то неожиданно оказалась на коленях, спиной к Элистеру, что его руки мягко поднимают мои бедра повыше — и я замираю в ожидании. Пусть он рассматривает меня сзади, покрытую каплями воды, пусть видит все те места, которые я никогда сама не увижу. Главное — мое лицо, его не видит сейчас никто на свете, оно совсем мое, и это просто роскошь. И пусть этот мужчина делает что хочет — спешит или не спешит, это уже просто неважно. Пусть все будет очень быстро, пусть это будет его праздник, а не мой — только бы, наконец…
Потом… как-то выяснилось, что на улице все это время хрипло звучало радио (марши и голос диктора на китайском) и что стены комнаты недавно побелены, на них приклеены вырезки из китайских журналов и почему-то реклама «тигрового бальзама» братьев Ау из Сингапура. А вокруг «шанхайского сосуда» темнеют лужи воды и много отпечатков четырех босых ног.
— Четыре лапы, — сказал Элистер, устраиваясь поудобнее у меня за спиной.
— Читать мысли — отличное качество для молодого шпиона. А теперь скажите мне, Элистер — откуда у вас револьвер?
— Всем было рекомендовано вооружиться, как только этих двух бедняг убили… Но, как видите, я еле успел нажать курок…
— Да-да-да. Итак, мы разобрались с содержимым одного из ваших карманов. А вот что касается второго кармана, то любопытства ради — давно ли вы носили в нем вот этот посыпанный тальком резиновый предмет, который вам сегодня оказался так кстати? Может быть, он у вас всегда с собой, поскольку в жизни мужчины всякое может случиться?
— С собой не всегда, а лишь с нашей второй встречи, — серьезно ответил Элистер; я повернулась, взглянула в его спокойные глаза, устремленные в потолок, и поняла, что он говорит правду. — Просто я посмотрел тогда на вас и понял, что это произойдет.
Со второй встречи… Еще час назад я была твердо уверена, что мы — просто друзья и ничего иного не будет.
Я прикоснулась к его груди (на которой не было никаких кустиков волос). Прошлась по ней пальцами туда-сюда. Подумала, что лучшая часть его тела — задняя, с потрясающими ямочками в самых нужных местах. В них так удобно вцепиться когтями и…
Устроилась головой на его животе и произнесла мечтательным голосом:
— С револьвером в одном кармане и презервативом в другом субинспектор Макларен идет по жизни, полной опасностей и приключений. Тщетно пытаются коварные убийцы уничтожить его самыми зверскими способами. Они лишь распаляют кровь прирожденного искателя приключений, и тогда темнокожие авантюристки не могут устоять против пламени, пылающего в его глазах. Кто это написал? Дос Пассос? Эшенден? Нет, Элистер, это мои слова, вот до какого поэтического состояния довело меня прикосновение к вашему горячему и пахнущему мылом «Мэй» телу. Нам, кстати, нужно срочно продолжить уроки португальского: английский лишен этой тонкости, этой очаровательной разницы между «вы» и «ты». Скажи «tu». И расскажи, что ты там видишь, на потолке.
— Tu… На потолке? — задумчиво отвечал он. — О, если хотите знать, я думал о какой-то ерунде. А, да нет же — о поезде с маленькими вагончиками. Том, который идет из Калькутты в горы, в Дарджилинг. Я представлял… ну, как мы с вами едем туда, вырвавшись из этого громадного ужаса — Калькутты, ползем, никуда не спеша, по бокам гор. А к поездам в Индии, на станциях, всегда подвозят тачки на толстых каучуковых колесах. Там стоят этакие сверкающие кастрюли, укрытые тканью или марлей, в центре самая большая — в ней дымится рис, цвета слоновой кости. И подают еду через окна.
— Враги лишили нас обеда, — задумчиво заметила я. — Они за это ответят.
— А еще, Амалия, в Индии на вокзалах, прямо на перроне — всегда книжные магазины или хотя бы прилавки. До сих пор помню шкаф, старого дерева, с книгами, на какой-то крошечной станции, на шкафу написано — A. H. Wheeler of Allahabad. Шкаф заперт, но рядом ждал индиец с ключом. А я тогда поленился выйти и взглянуть на содержимое. А вдруг там была такая книга, что…
— И вот мы едем в маленьком вагончике — куда?
— В Дарджилинг, я же сказал: там на склонах растут немыслимой высоты сосны с несколькими кронами. На горизонте белеет Эверест, самая высокая гора в мире. Вдруг видишь, что вагончики едут по улице, оказываются под навесами между двух рядов лавок, слышишь запах чая из окон, а вот толпа людей в тюрбанах. Это значит — мы уже приехали. Домики на холмах, маленькие уличные храмы, увенчанные куполами, как белый зефир. Вдруг между домами ступени, ведущие с тротуара куда-то вниз, по склону, это улицы — узкие такие щели между домами. У меня в этом городе живут родители, выращивают чай. Они даже создавали там клуб чайных плантаторов Дарджилинга. Мое счастье кончилось.
— Элистер, вы хотите познакомить меня с вашими родителями и сказать им: вот моя подруга с бледно-кофейной кожей, которой я спас жизнь… Нет, нет, давайте даже не будем начинать этот разговор. Срочно везите меня дальше.
— В Агру, в Дели, в Джайпур. Но на обратном пути — все равно в Дарджилинг.
— И всю дорогу мы будем болтать и учить португальский. Скажите мне: nao vas embora.
— Нау ваш эмбора?
— Отлично. Это значит — не уходи. Как приятно это слышать.
— Кстати, Амалия, насчет «уходи». Мне вообще-то кажется, что совсем отобрать у меня одежду — это не входило в ваши намерения. А, вон она, валяется в углу. Тут она и останется, как я вижу. Как мне лучше всего входить в «Раннимед» — под соусом или без? А поскольку явно лучше — без, то не отобрать ли у хозяина полотенце, чтобы явиться в отель в набедренной повязке? Хотя можно еще — в фартуке.
— Ха, — сказала я. — Я же и забыла… Сколько у них там, за окном, прошло времени? Наверное, уже все готово. Я сейчас…
— Стоп, Амалия, но вам-то есть что надеть, куда это вы…
— О, meu Deus. Да, как ни печально, но придется одеваться… Как аккуратно вы бросили мою блузку в другой угол — ни обещанного соуса, ни даже лишней пыли на ней, ну, совсем чуть-чуть…
Внизу меня поджидала сдача и готовый комплект мужской одежды соответствующего, немаленького размера.
Поделиться книгой: