О любви, семье и государстве: Философско-социологический очерк

Алекс Бэттлер

О любви, семье и государстве

(Философско-социологический очерк)

Предисловие

Три причины послужили поводом для написания данной небольшой работы. Первая заключается в том, что в монографии «Общество: сила и прогресс», которой я сейчас занимаюсь, так или иначе, должна была быть глава, касающаяся проблем семьи и брака. Вторая причина — разгоревшаяся в западной печати полемика о том, кто умнее — женщина или мужчина, а это тема также имеет непосредственное отношение к данной монографии. И, наконец, третьей, самой важной причиной, стала случайно попавшаяся мне статистика о соотношении разводов и браков в России. Из нее я узнал, что на 1000 браков приходится более 800 разводов (на 2002 г.). Эта цифра настолько потрясла меня, что я решил отложить до поры написание других глав и срочно заняться изучением проблем семьи и брака в России на фоне аналогичных проблем на Западе. В результате глава о семье разрослась в небольшую книжку, которую я и представляю читателю.

Более 120 лет назад была опубликована работа Ф. Энгельса «Происхождение семьи, частной собственности и государства». В ней была обоснована закономерность одновременного и взаимообусловленного появления моногамной семьи, частной собственности и государства. Эта взаимообусловленность сохраняется и поныне. Только вектор развития повернут вспять: начался процесс разрушения брака и, соответственно, семьи и государства. (В меньшей степени это коснулось частной собственности вследствие того, что многие ее формы приобрели транснациональный характер.) Наглядно этот процесс демонстрирует Западный мир, к которому примкнула и Россия. Причем последняя, не успев набрать обороты процветания, успешно проявляет чудеса загнивания и скатывания в пропасть. Несмотря на это, проблемы семьи и брака, хотя и волнуют правящие круги Запада и России, но загнаны если не на последнее, то на предпоследнее место. По крайней мере, они не воспринимаются как кризисные, а для России — катастрофические. Более актуальной проблемой ныне стала проблема международного терроризма, на борьбу с которым тратятся миллиарды долларов. При этом в полной мере не осознается, что пагубный эффект от развала семьи на порядки превосходит ущерб от всех террористов вместе взятых. Следствием разрушения семьи является не просто сокращение населения того или иного государства, но самое главное — ставится под вопрос само существование государства со всеми вытекающими последствиями. Этот процесс с исторической точки зрения довольно длительный, а потому и менее заметный. Приостановить его можно только одним путем: сменить направление развития, перейти на следующую историческую ступень, а именно: социализм. Запад, между прочим, часто не осознавая этого, точнее не признаваясь в этом, постепенно как раз и встает на путь социализма. Это особенно проявляется в сфере социально-семейных отношений, в рамках которых политика многих западных государств воспроизводит политику, которая осуществлялась в СССР.

В предлагаемой книге проблема семьи и брака анализируется не только на основе социологической науки. Вопреки предварительным намерениям данная тема вывела меня на философские размышления о таких ясных для всех, но не понятных для ученых явлениях, как «красота», «ум» и «любовь». С позиции философии не простыми оказываются и такие известные для любого здравомыслящего человека явления, как «семья», «муж», «жена», «отец», «мать». Однако без философского осмысления перечисленных «слов» было бы невозможно интерпретировать и социологические данные. В любом обсуждаемом явлении важны критерии, четкие определения слов-терминов, перевод их на уровень понятий и категорий. Иначе неизбежен кухонный набор аргументов, которыми изобилуют все современные книги, посвященные браку и семье.

Более серьезный подход я обнаружил в отношении к проблемам любви, обсуждение которых ведется на сложном философском уровне. В общем-то, у меня не было намерений касаться этой темы в данной работе. Однако один из моих друзей, прочитавший первоначальный вариант рукописи, зная мою склонность к формулировкам понятий, попросил в двух-трех словах определить, что такое любовь. Я и определил: любовь — это жизнь. Такое определение его не удовлетворило. Как ни странно, почему-то многих больше устраивает мистический вариант «определения» любви: тайна сия велика есть. Поскольку эта формулировка не операбельна, т. е. не научна, мне пришлось погрузиться в чтение литературы на эту тему, которой, на мое несчастье, оказалось очень много. Естественно, мне пришлось ограничить круг своего чтения до нескольких десятков работ, тем более что большинство из них повторяют друг друга. Удивительно, но и после изучения немалого количества литературы я сохранил суть своей формулировки любви как жизни, поскольку она оказалась единственно верной, что и будет доказано в соответствующем разделе книги.

Данная работа по форме и стилю не является научным исследованием в строгом смысле слова «наука». Кроме первой главы, основной текст написан в форме публицистического эссе, предполагающего, помимо стилевых вольностей, субъективную позицию по тому или иному вопросу. Моя жена, как всегда вовлеченная в редактирование, пыталась адаптировать многие философские части для нормального читателя, а также заменить «вульгаризмы» на приличные слова.

На этот раз она потерпела фиаско из-за моего решительного противодействия. Оно было вызвано тем, что у меня нет желания потакать читателю-обывателю, с одной стороны, а с другой — читателю-пуристу, который кривится, например, от слова «извращение», предпочитая ему слово «отклонение». И все же для «научности» я сохранил минимальный научный аппарат (библиографические данные), чтобы избежать обвинений в клевете, с чем мне уже приходилось неоднократно сталкиваться.

Читатель, знакомый с моими предыдущими работами, знает, что главным и единственным помощником в моих исследованиях является моя жена, Валентина Бэттлер, которая и на этот раз приняла самое активное участие в обсуждении всех разделов очерка. И хотя, как уже было отмечено выше, не со всеми ее замечаниями я соглашался, однако «по существу» мне многое пришлось переосмысливать, что — то добавлять, а что-то и убирать. В любом случае, это тот самый вариант участия жены в делах мужа, который я описываю в разделе об «идеальной жене». Спасибо судьбе.

Оксфорд (Англия), август 2005 г.

Вступление: идеал, смысл жизни и прогресс

Нельзя мыслить, не имея мысли, нельзя понять, не располагая понятиями.

Гегель

Наука начинается с этапа, когда «здравый смысл» остается обывателям, а исследователь переходит на язык понятий и категорий, т. е. на язык науки. Иначе мы никогда не сможем вникнуть в явления, с которыми мы постоянно сталкиваемся, в том числе и с такими, как семья. Чуть ли не каждый скажет, что семья — это союз между мужчиной и женщиной, ведущих совместное хозяйство, — расхожая фраза из словаря «здравого смысла». А если у такой семьи нет детей, то можно ли ее назвать семьей? Одни скажут, да, можно, другие — нет. Например, немецкий философ Фр. Кирхнер в когда-то популярной в России книге писал: «Главная опора всякой культуры и нравственности… есть семья, т. е. происшедшее от супружества потомство»[1]. В этой связи может возникнуть и другой вопрос: а можно ли тогда считать семьей разведенную мать с ребенком? Опять же одни скажут: да, это — семья, другие — нет. «Здравый смысл» перестает работать.

Более сложный вопрос: а зачем нужна семья? Для продолжения рода? Но в эпоху дикости семьи не было, а род продолжался. Боюсь, «здравый смысл» не ответит и на этот вопрос.

Еще большее многообразие цитат-ответов можно услышать при вопросе: а что такое идеальная семья? Или вообще: что такое идеал? Эти слова довольно затерты носителями «здравого смысла» до ветхой банальности, однако, не найдя однозначного ответа, в котором они и не нуждаются, заявят, что идеал — это субъективная вещь. Достаточно взять любой вопросник на эту тему, чтобы убедиться, что для одних идеал будет воплощен во внешности, для других — в характере или уме, для третьих — в сексуальных потенциях и т. д. Все это может напомнить анекдот про султана, которому привели несколько десятков женщин на выбор. К удивлению многих он выбрал не самую красивую, не самую умную, не самую покладистую, а самую пышногрудую.

Но и оценка каждого из перечисленных качеств султановых невест может варьироваться очень широко. Что такое красиво-некрасиво, умный-неумный и т. д.?

Опять все субъективно? Может быть, у термина идеал вообще нет объективных критериев? Но если это так, тогда почему «Мона Лиза» или «Сикстинская мадонна» всеми народами (умеющими читать и писать) признаются идеальными произведениями? Почему музыка Баха, Моцарта, Бетховена, Шостаковича считается классикой (что есть выражение идеала)? То же самое можно сказать о поэтах Шекспире, Гете и Пушкине. Значит, в идеале есть нечто всеобщее, не зависимое от субъективных восприятий конкретных личностей.

Уже в предгегелевской философии термин «идеал» начал получать понятийное содержание, отраженное в определенных словах, соответствующих сфере их приложения. В эстетике идеал воплощался в прекрасном, красоте; в этике — в добре, добродетели; в политике — в справедливости. Все эти понятия, безусловно, имели и имеют на себе печать историчности и географии, поскольку в каждую эпоху и для различных культур прекрасное, добродетельное и справедливое сопряжено с особенным (по Гегелю), т. е. отражает пространственно-временную специфику.

Но есть ли в идеале всеобщее? В своей «Эстетике» Гегель писал: «Идеал нуждается в субстанциональном в себе содержании, которое воплощается в форме и образе внешнего материала, хотя и приобретает ограниченный характер, но заключает внутри себя эту ограниченность таким образом, что все только внешнее в нем отбрасывается и уничтожается»[2]. На основе утверждения о субстанциональности, т. е. бытийности идеала, он анализирует формы всех видов искусств, в том числе и поэзию, чтобы понять их субстанции. Но все это из области эстетики — на понятийном, т. е. отраженном уровне. Для Гегеля этого было достаточно. Для нас — нет. Так как нам надо выяснить: а есть ли у идеала бытийная субстанция?

Я утверждаю, что есть. И его бытийное содержание определяется ответом на вопрос: в чем смысл жизни? Ответов масса. Богословы будут утверждать, что смысл жизни «в служении богу», революционеры — в борьбе, обыватели — в покое, буржуа — в деньгах. В таких ответах часто путают «смысл жизни» с «целью жизни».

Но и в том, и в другом случае мы получим громадное разнообразие ответов. Не вдаваясь в полемику, обозначу свою позицию, которая на философском уровне мной была обоснована в книге «Диалектика силы: онтoбия». Вкратце эта философия сводится к следующему.

Все понятия являются отражением бытия, которое реализует себя через материю, движение, пространство/время и силу. Во всех трех мирах: неорганическом, органическом и общественном бытие реализуется по-разному, и эта разность фиксируется в соответствующих законах, некоторые из которых являются фундаментальными. Не во всех законах употребляется слово «сила», но будучи атрибутом бытия, в скрытой или явной форме (в последнем случае слово сила обозначается) сила присутствует во всех явлениях, происходящих в нашей Вселенной. В упомянутой книге силу как философскую категорию я обозначил словом ontobia, в микро-и макромире — как force, в органическом мире как orgabia, во Вселенной как cosmobia. В мире общественных отношений эта сила слилась у меня со знанием (сила=знание), основным средством человечества в борьбе с законом возрастания энтропии за пространство и время во Вселенной.

В этой же книге я доказываю, что жизнь начинается с человека. Все, что вне человека, вне общества — это неорганический и органический миры, включая животных и прочих тварей. Следовательно, к примеру, понятие любви присуще только человеку, т. е. это понятие социальное. За пределами общества такого понятия, равно как и всех общественных понятий (вражда, счастье, удовольствие и т. д.), не существует. Поэтому, когда некоторые философы или писатели/поэты пишут о любви животных, растений и т. д., то это или метафоры, или сказки, очень полезные для детей. Если же они об этом пишут всерьез, то это просто свидетельство научной неграмотности.

Итак, жизнь. В чем ее смысл? Вслед за Гете я повторяю, что смыслом жизни является сама жизнь. Следовательно, чем протяженнее эта жизнь, тем больше в ней смысла. Вся история становления и развития человечества — это история продления жизни самого человека как вида и сохранение человечества как рода.

Из этого положения вытекает мое определение понятия прогресса, которое звучит так: прогресс есть «приращение» жизни, т. е. разница между тем, сколько отпущено человеку природой (законами неорганического и органического миров), и тем, сколько он реально (актуально) проживает благодаря своим знаниям. Эту разницу я называю дельтой жизни, или прогрессом. Для наглядности ее можно выразить так: L_Δ = L_A — L_N, где L — продолжительность жизни, A — актуальная, или реальная, средняя продолжительность жизни, N — естественная, или биологическая продолжительность жизни, отпущенная природой. Отсюда, цель жизни заключается в стремлении добиться прогресса, т. е. увеличить дельту жизни. На всякий случай напомню, что первоначальная средняя продолжительность жизни гуманоида на протяжении более 99 % времени его существования на планете была равна 18 годам[3]. Ныне она доведена в развитых странах почти до 80 лет. Причем, скачок пришелся на последние два столетия. Это означает, что человек благодаря своим знаниям «обошел» природу, увеличив дельту жизни в четыре раза[4].

Что является главным врагом жизни? Ответ однозначен — смерть. Смерть не только человека, но и всей Вселенной, которая грядет неизбежно согласно второму закону термодинамики. Для тех, кто не очень посвящен в этот закон (его также принято называть законом возрастания энтропии), воспроизвожу одно из определений: энтропия есть деградация материи и энергии во Вселенной до предельного состояния инертного единообразия. Другими словами, этот закон постулирует смерть Вселенной. Закон этот фундаментальный, он касается и человека. Однако в отличие от всего нечеловеческого мира, только человек в состоянии, нет, не отменить, а «замедлить» темпы действия второго закона термодинамики. Хочу подчеркнуть, что хотя человек через этот закон катится к равновесию и умирает, в то же время он умудряется продлить свое существование как вида. На уровне же человечества он уже претендует на бессмертие. В этом заключается его конечная цель как представителя и носителя ноосферы. И хотя эта цель в соответствии с тем же законом энтропии недостижима в принципе, однако борьба за ее достижение, именно борьба, а не пассивная вера в прогресс, является сутью человеческого существования. По сути дела прогресс человеческого развития является не чем иным, как продолжением жизни рода человеческого и человека как его ядра. Человек появился случайно, но человечество должно выжить закономерно.

Из этих рассуждений вытекает, что субстанция идеала коренится в самой дельте жизни, которая реализуется через человека и самим человеком. А это значит, что идеал имеет объективные критерии для всех времен и народов, т. е. обладает всеобщим. Свое же особенное он проявляет во многих явлениях, в том числе и в семье.

Теперь возвращаемся к семье. Почему именно к семье? Я полагаю, что конечная судьба человечества зависит от семьи, точнее сказать, идеальной семьи. Конечно же, прогресс человечества, как восходящая тенденция, реализуется через множество факторов. Тем не менее семья, а в последующем и государство играли и играют особенную роль. До образования семьи дельта жизни, та самая разница между видовой и фактической жизнью, почти не увеличивалась: средняя продолжительность жизни[5] на протяжении нескольких миллионов лет оставалась на отметке между 18 и 20 годами. Становление же семьи, и прежде всего моногамной, явилось своего рода ускорителем темпов прогресса. Однако даже в моногамии есть разные типы семей. Где же критерии той семьи, которая является «идеальной», созидательной? В чем ее специфика? Ответ последует ниже, но прежде необходимо оговорить следующее.

В быту слово «идеал» может иметь два значения. Одно из них — идея. Тогда словосочетание идеальная семья может означать «семья по идее», т. е. выполняющая те или иные функции. В этом значении идеальное равнозначно нормальной, или естественной семье. Именно в таком значении можно воспринимать определение семьи, данное русским философом В. Розановым. Он писал: «Семья есть организм, ближайшим образом возникающая около индивидуума, физиологически слитая с ним, но остающаяся и после его смерти как ряд индивидуумов, вновь образующих около себя каждый подобную же организацию»[6].

Обращаю внимание на словосочетание «подобную же организацию». Это нормальная семья, которая реализует себя, выражаясь политэкономическим термином, в простом воспроизводстве с точки зрения его качествования. (В данном случае речь не идет о количестве детей.) Такая семья ляжет на страницы статистики там, где явление не работает на дельту жизни. В этом смысле она ничем не отличается от «семьи» некоторых видов животных, воспроизводящих «подобную же организацию».

Идеальная семья удлиняет дельту жизни, что отражает другое значение слова идеал — некое совершенство, высшую конечную цель стремлений или деятельности. Такая семья связана с понятием прогресса. «Фантастически» дерзкий путь сделать жизнь человека и, соответственно, человечества бесконечной, по крайней мере в рамках существования самой Вселенной, — это вызов распятию рабством. Но конечная цель никогда не достигается в принципе, поскольку своему существованию конечное обязано бесконечному. В этом смысле оно похоже на слово истина: конечная, или абсолютная истина — это бесконечная, или относительная истина. Эти слова как понятия существуют во взаимоопределениях. При всем этом и абсолютное и относительное обладают свойством объективности, поскольку их понятийное восприятие отражено от их онтологического, или бытийного существования. Точно так же, как и наши относительные и абсолютные знания. Их объективность проверяется на практике соответствием законам природы и общества.

К идеальней семье эти рассуждение имеют то отношение, что она объективно служит прогрессу, увеличивая дельту жизни. А это возможно только, если она воспроизводит потомство, качественно, превосходящее членов семьи, его породившей. Само же качество последующих потомств определяется объемом и глубиной знаний, которые они в состоянии использовать для увеличения продолжительности существования человеческого рода.

Приводить конкретные примеры, противоречащие высказанным рассуждениям, бессмысленно. Такие, как: семья родила гения, тот открыл законы, а умер в 25 лет. Законы открыл, а сам даже не дожил до среднестатистического уровня средней продолжительности жизни. Это все из области здравого смысла. Речь идет об общей тенденции, которая пробивает себе путь через массу частностей и деталей. Таким образом, идеальная семья есть такой социальный организм общества, который обеспечивает прогресс человечества в сторону бессмертия.

А теперь вопросы: почему, когда и в каком случае семья может обладать такими свойствами? Я утверждаю, что одним из таких универсальных свойств является любовь. «Любовь? А что это такое? — ехидно спросит очень начитанный читатель. — Ведь на него до сих пор нет ответа».

Хочу поправить: не было ответа. Теперь — есть. Читайте Первую главу, а заодно и все остальные. Как минимум, не повредит.

Глава I. Любовь: суть и проявление

Любовь одна, но подделок под нее — тысячи.

Франсуа де Ларошфуко

Сразу же следует подчеркнуть, что в истории развития человеческой мысли понятие любви было не менее важным, чем понятие силы, и столь же трудно определяемым, как и все фундаментальные категории, описывающие природу и общество. Естественно, определения понятия любви в истории философии претерпевали метаморфозы настолько разительные, что неискушенный читатель, прочитав то или иное из них, вряд ли бы понял, о чем идет речь. Для курьеза в качестве примера привожу следующее: «Х — не что иное, как более или менее непосредственный след, оставленный в сердце элемента психической конвергенцией к себе универсума». Так «любовь во всех своих нюансах» определил крупный французский мыслитель Пьер Тейяр де Шарден[7].

Трудно, конечно, представить эту любовную «конвергенцию» и этот «универсум». Тут без контекста, конечно, не понять. Просто, по мнению Шардена, уже в молекулах существует свойство единения, которое через цепочку явлений обнаруживается в физической любви у человека (с. 208). Если следовать логике Шардена (а так думали и думают не только он один), то она приведет нас к известному Антропному принципу, с которым я категорически не согласен, о чем и написал в книге «Диалектика силы».

Дело в том, что понятие любовь весьма многогранно, поскольку слово охватывает очень широкий круг разнообразных явлений: любовь между мужчиной и женщиной, любовь к детям, друзьям, к родине, к животным, однополая любовь, к природе, пиву, футболу и т. д. и т. п. Почему одно и то же слово применимо к столь разным вещам и явлениям? Чтобы дать ответ на этот вопрос, необходимо дойти до сути самого явления любви. А если говорить на философском языке, найти в этом явлении всеобщее, позволяющее ему быть всеобщим. Хотя в контексте данной работы я мог бы ограничиться понятийным анализом любви только между мужчиной и женщиной, но, предполагая, что от меня все равно потребуют объяснения разницы между любовью мужчины и женщины и, скажем, любовью к родине, я вынужден погрузиться в философию, чтобы выйти на обобщающее определение любви, т. е. найти ее всеобщую суть.

Но чтобы суть эта была понятна, мне необходимо сделать небольшой экскурс в историю философской мысли, позволяющий проследить эволюцию понятия любви. Я подчеркиваю слово «понятие», поскольку философы и теологи стремились разбирать это явление именно на понятийном уровне наряду с такими же не менее сложными понятиями как сила, счастье, добро и т. д. Из этих определений формировалась мораль обществ, их этические нормы и законы.

Хочу заранее оговориться, что история философской мысли о любви описана во множестве работ западных и российских философов. Формально можно было бы ограничиться ссылками на эти работы и сразу же перейти к изложению своей собственной концепции. Но при таком варианте читатель мог бы не заметить, что нового было внесено мной в познание данного явления. Кроме того, надо иметь в виду, что интерпретации взглядов предшествующих мыслителей современными философами могут кардинально отличаться друг от друга. К примеру, мои оценки известной работы Вл. Соловьева «О любви» резко отличаются от оценок российского философа В.П. Шестакова. Здесь нет ничего удивительного, поскольку несовпадения в толкованиях, в анализе характерны для всех философов, чем и вызвано такое большое количество работ на одну и ту же тему. Причин этому много: различия культур, философские и политические пристрастия, сам метод анализа и т. д. Казалось бы, неполитическая категория — любовь, но как по-разному она описывается различными политическими силами через работы «своих философов». Поэтому я вынужден хотя бы вкратце «пройтись» по работам тех или иных философов, давая им собственные оценки. Они могут быть не очевидны для читателей, специально не изучавших данную тему, но сразу же будут замечены специалистами «по любви».

Для начала чисто информационная справка о самом слове любовь и некоторых терминах, используемых в качестве синонимов этого слова. Лингвисты указывают, что это слово произошло от санскритского слова lubh (или lobh, lubhyati), означающее неодолимое, страстное желание. От него родились латинские слова lubēre, libēre, libēt (нравиться), которые через старогерманское слово lupa превратились в современном немецком в Liebe, lieb (любовь, любимый), а в английском — в love. Между прочим, слово lupa в латинском языке означало проститутку (а также волчицу), отсюда популярное слово в России начала XX века — лупанарий (бордель). Русские же слова люб и любовь, так же как и сходные аналогичные слова в других славянских языках, судя по всему, произошли непосредственно от санскритского слова[8]. Но есть еще три важных термина, возникших в древней Греции: эрос, филия, агапэ.

Эрос (eros), произошедшее от греческого erasthai, означает страсть, непреодолимое желание чего-то и обычно увязывается с половым влечением. Правда, в платоновских сочинениях эрос чаще трактовался как желание, устремленное к красоте, причем подлинная красота могла воплотиться только в форме идей.

Филия (philia) означает приязнь, расположение, дружественность. Для древних греков этот термин означал не только дружбу между людьми, но и лояльность семье, виду деятельности, общине. Именно это слово было ключевым в «Никомаховой этике» Аристотеля (книга восьмая и девятая). Он полагал, что филия объективна сама по себе, но свойственна только людям благородным, справедливым. Отсутствие таких качеств лишает человека чувства филии, и, следовательно, он находится на низших ступенях человеческого развития.

Многие путают эрос с филией, поскольку и то, и другое увязывается с реакцией на положительные качества субъекта или объекта, и не связано напрямую с сексуальными чувствами (напомню, по Платону, эрос — это, прежде всего, идея). На самом деле различия существуют, но об этом в своем месте.

Агапэ (agape) как любовь восходит к христианской традиции и первоначально означало отеческую любовь бога к человеку и сыновью любовь человека к богу, а также вообще братскую любовь всего человечества. Агапэ вбирает в себя элементы эроса и филии. Используя эти слова, философы пытались точнее различить суть каждого из них, вскрыть совпадения и различия. Например, А. Нигрен полагал, что «если эрос узнаёт, открывает для себя ценность объекта, то агапэ создает эти ценности»[9]. Следует отметить, что термин агапэ активно используется не только в богословской литературе, но и в философской, в частности в трудах Канта и Кьеркегора.

Хотя до сих пор не утихают споры вокруг интерпретации названных терминов, однако их значение часто зависит от контекста произведения, а самое главное от авторской концепции любви.

Древние греки о любви

Платон. Рассуждения Платона о любви изложены в его знаменитом «Пире», но для начала обратимся к Альбину, философу II века н. э., который в систематизированном виде изложил взгляды Платона. Во времена этого великого грека любовь анализировалась во взаимосвязи с дружбой. Более того, любовь рассматривалась как один из «видов дружбы». То есть дружба была более широким понятием, чем любовь. Причем дружбой называлось «не что иное, как чувство, возникающее от взаимного расположения»[10] и возможное лишь при условии, что каждый из двоих равно благополучен. Но это «равенство» происходит только в том случае, когда у обоих «похожий нрав», который Платон определяет через «соразмерность». Это очень важное пояснение, свидетельствующее о том, что в те времена большое значение в дружбе придавалось нравственным качествам. Грубо говоря, подонок не может быть удостоен дружбы честного, нравственного человека, «поскольку несоразмерные предметы не могут пребывать в согласии ни один с другим, ни с предметами соразмерными» (там же). — Этот вывод весьма важен для моих дальнейших рассуждений.

Любовь, как уже говорилось, есть вид дружбы, и бывает «трех разрядов» в зависимости от ее направленности: низкая, благородная и средняя. «Низкая направлена только на тело и подчинена чувству удовольствия, поэтому в ней есть нечто скотское; предмет благородной любви — чистая душа, в которой ценится ее расположенность к добродетели; средняя любовь направлена и на тело, и на душу, поскольку ее влечет как тело, так и красота души» (с. 471–472). В изложении Альбина первый вариант любви, направленный только на «тело», не приветствуется, и посему Эрот (бог эроса) является не богом любви, как считали многие, а, скорее, неким демоном. Соответственно, любовь к добродетели, к благу любимого есть высший пик любви, достижение которого требует «некоего искусства». Развитие благородного варианта любви делает совершенным и влюбленного и «предмет любви». И очень важная концовка: «а цель их общения — из влюбленного и любимца стать друзьями» (с.473). То есть перейти на более высокую ступень дружбы.

Это не означает умаления эроса в любви. У него другое предназначение, о чем подробно говорится в упоминавшемся «Пире» Платона. Напомню, что именно в этом знаменитом диалоге мудрая Диотима просвещала Сократа насчет любви. Путем логических рассуждений она доказала, что любовью называется стремление человека к вечному обладанию благом, чем является прекрасное (красота) и мудрость (знания). Высшим же благом для человека является бессмертие, которое для смертного существа возможно только через зачатие и рождение себе подобного. Следовательно, любовь (в этом тексте употребляется слово «эрос») есть стремление к бессмертию[11].

Хочу обратить внимание на то, что Платон/Сократ в понятие любви заложили три взаимосвязанных качества: красота, мудрость (знания) и бессмертие. Диалектика взаимоотношений этих явлений такова, что одно без другого не существует.

- - - - -

Эмпедокл и Аристотель. Любви в форме филии Аристотель большое внимание уделил, как уже говорилось выше, в своей «Никомаховой этике», детально проанализированной во множестве работ. В ней он разбирал любовь в качестве общественного, этического явления. Но никто не обратил внимание на его подход к любви с позиции онтологии, который он изложил через призму критики Эмпедокла в своей «Физике». Дело в том, что Эмпедокл трактовал любовь как категорию на онтологическом уровне, — крайне необычная вещь для всех философов. Напомню, что Эмпедокл в качестве движущих сил в природе рассматривал две основные противоположные силы — любовь (дружбу) и вражду (ненависть). Причем последние сами по себе представляют некий тонкий материальный слой, способствующий постоянному соединению и разъединению мельчайших частиц основных стихий. Но эти две противоположные движущие силы нельзя просто отождествлять с притяжением и отталкиванием. Любовь в концепции Эмпедокла разделяет однородное и соединяет разнородное и таким образом «из многих делает единое». Вражда же разделяет разнородное и соединяет однородное, в результате «из одного делает многое». Этот взгляд был положен Эмпедоклом в основу его теории Космоса. И здесь важно отметить, что Эмпедокл категории любви и вражды отождествлял с категориями сил, противоположных по знаку. Это не означало, что плюс лучше минуса или наоборот. Для Эмпедокла были важны и та и другая сила для движения материи именно как «противоположности».

Аристотель с этими категориями не согласился. С его точки зрения их перенос на движение в природе «противен природе», не они являются причиной движения[12]. В рамках своего представления на природу Аристотель был прав, точно так же, как и современные физики, которые, естественно, согласятся с ним, — любовь никакого отношения к физическим силам не имеет. На самом деле, связь между любовью и силой существует не только в форме «силы любви», но и в форме «любовь к силе», о чем мне придется говорить в соответствующем месте.

Что же касается любви как общественного явления, то здесь Аристотель не отличался от Платона, увязав любовь с дружбой. Соответственно: «любовь… исходит скорее от дружбы, чем от чувственного влечения». В результате «дружба и есть цель любви»[13].

Таким образом, для древних греков в иерархии их нравственных ценностей любовь занимала место, подчиненное дружбе, с которой увязывалось благо как двоих, так и всего общества. Сама же любовь в их представлениях (за исключением Эмпедокла) рассматривалась как чувство, присущее только человеку и его богам.

Любовь, библия и Фома Аквинский

В средневековье, естественно, любовь увязывается с богом, о чем следует сказать несколько подробнее, поскольку эта связь сохраняет свою актуальность по настоящее время.

Известно, что в библии очень часто говорится о страхе перед богом и любви к нему. Эта тема страха и любви пронизывает фактически все богословские книги, в том числе таких великих теологов, как Фома Аквинский или Николай Кузанский. Чего не было у древнегреческих философов. Появление темы страха в средневековье не случайно. Распадавшуюся Римскую империю невозможно было удержать одним огнем и мечом. Нужна была еще идеология одного бога, которого бы все боялись и любили одновременно. И страх и любовь становились более важными структурообразующими элементами цементирования зарождающихся новых государств. Греческие представления о любви, обращенные на личность или на красоту познания и творчества, с их интерпретацией «блага» фактически исчерпали себя еще в эпоху Римской империи. Возможно, мое суждение покажется и натянутым, но мне представляется, что выхолащивание понятий дружбы и любви, если и не было одной из важнейших причин распада империи наряду с политико-экономическим факторами, то, по крайней мере, отражало процесс загнивания этой империи. Это особенно очевидным стало во времена Калигулы и Нерона, когда разврат, особенно в верхних слоях общества, начал разлагать империю. Я хочу подчеркнуть, что от того, какое место и в какой интерпретации любовь занимает в обществе, можно судить о самом обществе и о его будущем.

В свое время идеологическая сила библии, помимо всего прочего, заключалась и в том, что в ней было четко прописано, что такое любовь, и главное, что означает любовь. Но поскольку дикие народы, разваливавшие Римскую империю, да и сами развращенные римляне не могли осознать явление любви, то был необходим страх перед Всемогущим в качестве средства научить дикарей любить. С этой целью утверждается главный постулат: бог сам есть любовь. С одной стороны, это означает, что отношение бога ко всему, в том числе, естественно, и к людям пронизано любовью, с другой стороны, если ты к чему-то или к кому-то относишься без любви, то выступаешь против бога (поскольку он и есть любовь). Такое отношение влечет за собой неизбежное наказание. Отсюда вытекают и основные положения 10 заповедей, в том числе знаменитая: не делай другому того, чего не хотел бы, чтобы сделали тебе. Но что интересно: у Павла в Послании к римлянам есть четкое указание: «Любовь не делает ближнему зла; итак любовь есть исполнение закона» (К римлянам, 13: 10). То есть уже в библии любовь — это не просто личное чувство, это уже общественное явление, связанное с законами. Здесь я опускаю библейские толкования любви в отношении жены, семьи (об этом в соответствующем разделе), а хочу обратить внимание на то, что в библии любовь утверждается как действие, а не как чувственная страсть, порыв сердца или души. Это особенно бросается в глаза в Новом завете: в нем нигде не встретишь слова «влюбиться», а почти повсеместно «любить», причем весьма часто в повелительном наклонении.

Любовь в библии констатируется как явление, как данность. Для паствы начала средневековья этого было вполне достаточно. Тем более, что высшая любовь идентифицировалась с самим богом, который всемогущ и которого, соответственно, надо бояться. Здесь подробно прописано что любить и как любить. В первом послании Иоанна Богослова четко указывается: «Что мы любим детей Божьих, узнаем из того, когда любим Бога и соблюдаем заповеди Его. Ибо это есть любовь к Богу, чтобы мы соблюдали заповеди Его; и заповеди Его не тяжки» (1-е Иоанна, 5:2,3). Именно через эти 10 заповедей человек мог оценивать свои поступки: богоугодны они или нет, а значит, любит он бога или нет. В соответствии с Новым заветом любовь должна быть универсальной, поскольку универсален сам бог. Отсюда становится понятным, почему любить надо даже врага. Он ведь тоже дитя божье. Между прочим, такой гуманизм отсутствует в Старом завете, который выражал национальные интересы только евреев.

Есть смысл обратить внимание также на то, что библия не делает различия между «агапэ» (самопожертвование) и «филия» (дружба) — слова, употребленные в греческом варианте библии. Оба слова взаимозаменяемы. Поэтому не случайно в русских и английских вариантах ко всем субъектам любви (муж и жена, родители и дети, бог и человек, друзья и враги) применяется одно слово — любовь (love).

Но если авторы и составители библии рассматривали любовь через религиозно-социальную призму, то теологи-комментаторы пытались придать этому слову социально-философское содержание.

Крупнейший философ и теолог Фома Аквинский (XIII век) детально анализирует тему любви в своем фундаментальном труде «Сумма теологии»[14]. В нем он, например, четко отличал любовь-вожделение от любви-дружбы.

Вожделенная любовь, по его мнению, это приобретение сексуального удовольствия для себя. В этом случае мужчину (он говорил о мужчине) мало волнует, что приобретает от такой любви женщина. Дружеская любовь должна давать благо другому. Естественно, возникает вопрос: какое благо можно дать богу, который и так все имеет? Аквинский удачно отвечает: таким благом для Него является Его восславление и жизнь, которую Он задумал.

Интересны рассуждения Фомы Аквинского о любви и расположении (доброжелательстве), выводящие на очень важные выводы. Расположение есть действие воли, которая побуждает нас желать добра другому. Он уточняет: «расположение не есть дружба или любовь; оно начало дружбы». Такое чувство может возникнуть совершенно случайно.

Любовь же — не просто чувственное устремление, но и устремление интеллектуальное. Она, конечно, страсть, но страсть, возникающая не неожиданно, а благодаря предварительным размышлениям об объекте любви. Любовь требует времени для знакомства, предполагает знания о любимом. Она не слепа, потому что «любовь есть знание» (love is the term of knowledge). Нельзя любить кого-то или что-то неизвестное, неузнанное, так как «непознанное не может быть любимым» (unknown cannot be loved) — вывод, который есть смысл усвоить всем.

Чрезвычайно важны рассуждения Фомы Аквинского о том, кого и как любить. Ставится вопрос: кто достоин большей любви? Предварительный ответ: тот, кто обладает большим милосердием (charity)[15]. Тех же, кто обладает меньшим милосердием, следовательно, и любить надо меньше. Этот вопрос далее развивается в более широкую тему: может ли худший (в смысле человеческих качеств) полюбить лучшего, а лучший худшего?

Фома отвечает на эти вопросы весьма диалектично. Он говорит, что наличие милосердия есть уже само по себе добродетель, которая предрасположена к правильным действиям. При этом, полагает он, надо различать два типа действия: любить и быть любимым. В отличие от первого типа второй не является проявлением милосердия. Например, мать любит ребенка независимо от того, какими качествами милосердия ребенок обладает. Подобными рассуждениями Фома Аквинский хотел подчеркнуть две вещи. Первая — сила и глубина любви зависят прежде всего от того, кто любит. Вторая, вытекающая подспудно из первой, любовь — это не пассивное состояние души, это активные действия любящего. Потому, что только в действиях проявляется любовь. Без действия она не распознаваема. В принципе, это старая максима (не по словам, а по делам познается человек), весьма уместная в концепциях любви. Это относится и к отношению матери и отца к ребенку. Если родители говорят о том, что они любят своего ребенка, при этом не приложив никаких усилий для его взращивания и воспитания, ни о какой любви речи быть не может. Азбучная истина, растолкованная Фомой Аквинским на понятийном уровне.

Продолжая эту тему, Фома Аквинский вынужден более четко ответить на вопрос: кого и как любить. Он пишет: «Лучший человек, поскольку он лучший, обладает бόльшими потенциями любви (more lovable); и, обладая более высокой степенью милосердия, он и любит глубже, в то же время осознавая пропорции любви». Слова пропорция, а также мера у него становятся мерилом углубленности (зрелости) любви.

Иначе говоря, человек более высоких достоинств не может любить человека с меньшими достоинствами одинаково, как если бы он любил человека с большими достоинствами. А человек с меньшими достоинствами не может адекватно любить человека с большими достоинствами.

В абстрактной форме Фома Аквинский по сути поднял вопрос, который в упрощенной форме звучит так: может ли хороший человек полюбить плохого, а плохой хорошего? В данном случае под «плохим-хорошим» имеется в виду совокупность не только моральных качеств, но и уровень интеллекта. Ответ такой: хороший человек может полюбить плохого в надежде, что своей любовью он возвысит, поднимет плохого хотя бы до своего уровня. Плохой же вряд ли полюбит хорошего, так как у него просто не хватит интеллекта (знаний) осознать объем его положительных качеств.

Такой ответ объясняет, почему умные люди могут, грубо говоря, полюбить дураков, но дураки никогда не смогут полюбить умных. Примеров — тьма.

Иной круг вопросов возникал в связи с любовью к богу, к другим и к себе. Например, почему надо любить ближнего («соседа»). Фома Аквинский отвечает: поскольку всех создал бог, мы обязаны всех любить «вообще», но всегда должны быть готовыми любить и «в частности». Именно на «вообще» падает любовь-благодеяние, на «частность» — любовь, более чем благодеяние. И здесь он уточняет, что разница между любовью и благодеянием в том, что если я люблю кого-то, я стремлюсь к объединению с ним. То есть в любви я оцениваю ценность этого «кого-то», отвечаю на эту ценность желанием сделать добро тому, кого полюбил и стать единым с ним.

Что означает союз между любящим и любимым? Аквинский отвечает: существует реальный союз и формальный. Реальный союз — это когда любящие постоянно находятся друг с другом во взаимодействии. Формальный союз строится на расположении (affections), когда благодаря воле или эмоциям некто стремится сделать другому добро как «самому себе», что обычно называется дружеской любовью. Он полагает, что союз, основанный на расположении, вытекает из представления или понимания. Так, в дружеской любви я интеллектуально осознаю ценность, скажем, некой личности. Это есть союз на основе представления. Мой объект попал в мой мозг, и здесь мы с ним объединились в моем интеллекте (точнее — в сознании). Он стал частью меня, и, следовательно, делая ему добро, я это добро делаю и себе. Но, соединившись с ним, я стал частью и его, в результате, если он испытывает добро или зло, то это отражается и на мне.

Оставляя в стороне реальный союз, который касается главным образом мужчины и женщины, расшифруем суть формального союза, который важен не только с точки зрения так называемой дружеской любви. Идея формального союза хорошо объясняет любовь к родине, которая вроде бы слишком отличается от любви между мужчиной и женщиной, хотя в основе — это одно и то же.

Дело в том, что любовь к родине — это не просто желательность или обязанность, это условие существования самого индивидуума, по крайней мере на определенном историческом этапе человеческого развития или развития того или иного государства. Когда в сознании возникает чувство любви к родине, родина становится частью твоего сознания, т. е. тебя, важным аспектом твоего мышления. В твоей голове произошел союз с родиной. В силу своей любви к ней ты все время стремишься делать ей благо. Если это не удается, то ты испытываешь неудовлетворение, поскольку эта любовь внутри тебя, а ты и родина неразрывны. Напоминает военный термин из эпохи баланса сил: система взаимогарантированного уничтожения (ВГУ). В системе любви это звучало бы как система взаимогарантированной любви (ВГЛ): ущерб или благо для одной стороны означает то же самое для другой стороны. Но одновременно и ты есть часть своей родины, хотя бы уже в силу простого физического нахождения на ее территории. Поэтому и родина (= государство) объективно обязана тебя любить, т. е. создавать все необходимые для твоего существования блага (прежде всего охранять твою безопасность). Если она тебе этих благ не предоставляет, она наносит ущерб не только тебе, но и себе самой, поскольку ты являешься ее частью. Эта любовь, которую можно назвать как филопатрия (или патрифилия), является союзом, основанным, по выражению Аквинского, на представлении и понимании. Причем данный тип любви — филопатрия, пока существуют государства, является наивысшим; его отсутствие приводит к взаимному разрушению личности и государства, а следовательно, все остальные формы и типы любви не имеют возможности себя проявить. Поэтому этот союз, основанный на любви к родине, я, в отличие от Аквинского, называю не формальным, а жизненным союзом.

Любовь в эпоху Возрождения и Просвещения

В эпоху Возрождения любовь, естественно, вернулась к человеку и тесно увязывалась с познанием. С этих позиций о ней писали многие мыслители Ренессанса, в том числе, конечно же, и Леонардо да Винчи. Причем обычно они концентрировали внимание не на всеобщности любви, а на ее выборочности, т. е. на любви к конкретному субъекту, достойному любви. Само же достоинство выявляется путем познания субъекта любви. Леонардо да Винчи пишет: «Вещь, будучи познана, пребывает с интеллектом нашим»[16]. Но такое состояние наступает только тогда, когда познающий и познаваемый равны друг другу. «Поэтому многие влюбляются и берут себе в жены похожих на себя; и часто дети, рождающиеся от них, похожи на своих родителей» (с.285). Тема совместимости, «соразмерности» любящих, поднятая еще древними греками, затем Фомой Аквинским, а также Леонардо, является решающей при формировании семьи, о чем речь впереди.

Джордано Бруно, отвергая принцип «нерационального порыва», рассматривал любовь как огненную страсть, вдохновляющую человека на познание природы. Для него любовь — это такая космическая сила, которая делает человека непобедимым. В таком же космическом ключе о любви рассуждал немецкий мыслитель Яков Бёме, который, соединяя ее с разумом, восхвалял разумную любовь.

С рационалистических позиций к любви относился Рене Декарт. В трактате «Страсти души» (1649) он утверждал: «Любовь есть волнение души, вызванное движением "духов", которое побуждает душу добровольно соединиться с предметами, которые кажутся ей близкими»[17]. Хотя в его определении фигурирует «дух», но сам он поясняет, что этот «дух» есть состояние тела и суждений, т. е. чисто человеческое явление. Но у Декарта интересно другое: он разграничивает простую привязанность, дружбу и благоговение. Он пишет: «Мне кажется, что с большим основанием можно различать любовь, связанную с уважением, питаемым к тому, кого любят, и любовь к самому себе. Если, например, уважают предмет своей любви меньше, чем самого себя, то к нему чувствуют только простую привязанность, если же уважают наравне с собой, то это называется дружбой, а если его уважают больше самого себя, то такая страсть может быть названа благоговением» (с. 635).

Этот абзац дает возможность определить границу между любовью и другими формами расположения, т. е. фактически это — критерий любви. Если целью любви, в конечном счете, является жизнь, то ее критерием готовность человека отдать жизнь за объект своей любви. Именно это имел в виду Декарт, о чем свидетельствуют другие его строки: «Пример этого часто подавали те, которые шли на явную смерть, защищая своего государя или свой город, а иногда и частных лиц, которым они были преданны» (с. 636). Отсюда следует, что объектом любви может быть родина, человек, идея. На готовности отдать жизнь проверяется утверждение: я люблю того-то или то-то. Если кто-то говорит, что любит собаку или кошку или что-нибудь в этом роде, достаточно задать вопрос: готов ли ты умереть за них, чтобы выяснить истинную суть такой фразы. Таким образом, критерием любви является готовность пожертвовать своей жизнью!

Бенедикт Спиноза в своем «Кратком трактате о боге, человеке и его счастье» подчеркивает, что любовь возникает из познания некой вещи, и чем более эта вещь прекрасна, тем больше и наша любовь. Иначе: «любовь есть соединение с объектом, который наш разум считает прекрасным и добрым, и мы разумеем наше соединение, посредством которого любовь и любимое становятся одним и тем же и составляют вместе одно целое»[18]. Но соединяться можно с тремя типами предметов: преходящие предметы, модусы и бог, или истина. Соединение с преходящими вещами: почести, богатство, сладострастие и т. д. (не имеющих никакой сущности), делает любящих несчастными. Соединение с модусами также мало что дает, поскольку последние зависят от бога, т. е. истины. И только через соединение с богом/истиной человек приобретает подлинную, т. е. истинную любовь, так как «истинная любовь всегда вытекает из познания, что вещь прекрасна и хороша» (с.123).

Таким образом, Спиноза фактически выразил, только другими словами, идею, что истина и красота — это одно и то же, именно поэтому оно и есть единое целое — любовь.

В другой своей работе, «Этике», он обращает внимание на аффекты любви, которые являются не чем иным, как удовольствием и радостью, «сопровождаемые идеей внешней причины» (с.467). То есть они не возникают сами по себе в душе человека, необходим внешний источник, или причина. Эта позиция расходится с представлениями некоторых философов, полагающих, что чувство любви заложено в человеке от природы. Спиноза выразил еще одну важную идею, которая звучит так: «Кто воображает, что предмет его любви получил удовольствие или неудовольствие, тот и сам также будет чувствовать удовольствие или неудовольствие, и каждый из этих аффектов будет в любящем тем больше или меньше, чем больше или меньше он в любимом предмете» (с.473). Эта «теорема» сопрягается с моим принципом взаимогарантированной любви (ВГЛ), принцип, расходящийся с концепцией возможности «односторонней любви» (в системе: субъект-субъект). Наконец, Спиноза в другой «теореме» доказывает побеждающую силу любви над ненавистью. Он пишет: «Ненависть, совершенно побеждаемая любовью, переходит в любовь, и эта любовь будет вследствие этого сильнее, чем если бы ненависть ей вовсе не предшествовала» (с.491). Хотя сама идея близка к библейскому варианту (люби врага своего), но Спиноза раскрывает ее через динамику борьбы между ненавистью и любовью, в которой последняя оказывается победителем.

Другой гений XVII в. Готфрид Вильгельм Лейбниц, рассматривая любовь как стремление человека к совершенству, упор делал на ее эмоциональную сторону. В одном из писем Мальбраншу он писал: «Любовь есть склонность находить удовольствие в благе, совершенстве, счастье другого человека, или (что то же самое) склонность соединять благо другого с нашим собственным благом»[19]. Упор на удовольствии («что доставляет наслаждение, есть добро само по себе») является косвенным осуждением библейской трактовки любви как суровой необходимости[20]. Важно подчеркнуть, что приведенное определение любви сам Лейбниц извлек из своей же работы «Дипломатический кодекс международного права». Это означает, что любовь из сферы морали и этических норм стала переходить в сферу правовую, требующую осмысления ее общественной значимости. В таком контексте любовь уже более подробно рассматривалась философами XVIII и XIX вв.

- - - - -

Естественно, тему любви не могли обойти и англо-французские философы эпохи Просвещения. Хотя напрямую с богом они и не порывают (нередко из соображений безопасности), однако основное внимание они обращают на взаимоотношения между людьми, возвеличивая то, что богословы обычно осуждали и осуждают. Так, Томас Гоббс, повторив известное: «под любовью человека к человеку мы всегда понимаем стремление к обладанию или доброжелательность»[21], далее уже по-иному оценивает «вожделение». По его мнению, оно есть не только чувственное удовлетворение, но заключает в себе «удовольствие духовное» (с.485). Сладострастие, которое есть также любовь, столь же естественно, как и голод. Возвеличивает он и понятие эроса, которое «может быть определено не иначе как словом потребность. Ибо любовь есть представление человека о его потребности в лице, к которому его влечет» (с.486). Здесь ему надо было показать для раннекапиталистической Англии, что эрос не является чем-то низменным, а вытекает из естественных потребностей человека. Контекст понятен, но потребность все-таки еще не любовь. Потребность как биологический инстинкт в соединении с другим полом присуща и животным, но у них отсутствует эрос, который действительно имеет отношение к любви, а любовь — это уже сфера человека.

- - - - -

Французские философы XVIII в. большее внимание обращали на социальную значимость любви. Клод Адриан Гельвеций, например, утверждал: «Первой страстью для гражданина должна быть любовь к законам и общественному благу»[22]. Его логика, естественно, отличается от моей, изложенной выше. Он исходил из того, что если бы восторжествовала чрезмерная любовь к родным вообще, к ближним, то это породило бы условия для ограбления чужих или даже общественной казны, что в целом нарушало бы устои государства. Поэтому сыновья любовь или вообще узы, связывающие детей с отцом и отца с детьми, должны быть подчинены у человека «любви к отечеству» (там же). Эта любовь должна быть узаконена, поскольку она, по его мнению, не вытекает из самой природы. Если бы любовь вообще (а не только к отечеству) была естественна и обладала как бы «врожденным началом», то не было бы необходимости ни в библейских заповедях, ни вообще в законах.

Он столь же критично относится к описаниям различного рода любви, полагая, что «сюжет их всегда один и тот же: соединение мужчин и женщин» (с.392). Свой негативизм к такового типа любви он обосновывает и тем, что «у занятого народа любви придают мало значения…У праздного народа любовь становится делом, она более постоянна» (с.393). Очевидно, что он имел в виду чисто сексуальные отношения, а не любовь в подлинном смысле. Сексоблудие было главной забавой, делом дворян эпохи Людовиков XV и XVI, что стало одной из причин их полной деградации, против чего выступал Гельвеций и его сомысленники. Ситуация и реакция на нее очень напоминает период развала Римской империи, когда правящий класс ублажал себя сексуальными оргиями. Хочу подчеркнуть: когда в обществе любовь отождествляют с сексом, в перспективе следует ждать разложения и распада государства. Еще более прямо: как только любовь превращается в секс, сексистам наступает конец.

Немецкие философы о любви

В отличие от Франции XVIII века в Германии того же периода, наоборот, любовь прославлялась не только представителями движения «Буря и натиск» (Гете, Шиллер), но даже таким «сухим» философом, как Иммануил Кант. В трактате «Метафизика нравов» он писал: «Любовь есть дело ощущения, а не воления», любовь — удовольствие, страсть. Половое влечение — это также любовь, величайшее чувственное наслаждение. Но это одна сторона любви. Кант не был бы Кантом, если бы этим и ограничился. Он, естественно, переводит ее в область этики. «Однако любовь мы понимаем здесь не как чувство (не эстетически), т. е. не как удовольствие от совершенства других людей, и не как любовь-симпатию (ведь со стороны других не может налагаться обязанность питать чувства); любовь должна мыслиться как максима благоволения (практическая), имеющая своим следствием благодеяние…»[23]. Благодеяние он понимает так: цели ближнего должны быть моими целями, а не превращать ближнего в средство достижения моих целей. Эта идея: любовь как цель или любовь как средство в последующем (в XX и XXI вв.) будет широко обсуждаться в англо-американской философии. Но в еще большей степени ее будет волновать другая идея Канта. В своих рассуждениях о любви Кант опасался слишком тесного слияния между любимыми, когда происходит беззаветная самоотдача в любви. Такого типа любовь (равно как и дружба), по мнению Канта, угрожает независимости влюбленных как личностей. Они как бы растворяются во всеобщем. Отсюда возникает проблема степени единства, или степени автономности влюбленных, как выражаются современные англо-американские философы. Именно за такого типа опасения со стороны Канта они высоко и оценивают немецкого агностика, замалчивая его позицию в отношении брака.

Дело в том, что Кант с большим подозрением относился к половым отношениям между мужчиной и женщиной, полагая, что они подводят человека к опасной черте, за которой — животное. Но поскольку половой любви не избежать, то облагородить данное явление возможно только через единственный способ: социальный контракт, воплощенный в браке. Он пишет: «Брак — это соглашение между двумя лицами на предоставление друг другу равного права… Тем самым обнаруживаются причины того, почему возможно сексуальное соглашение без деградации личности или нарушения морального закона. Брак есть единственное условие, при котором может быть реализована сексуальность»[24]. Таким образом, брак для Канта был не столько естественной ступенью в истории человеческого развития (как социально-политическое явление), сколько способом окультуривания, очеловечения сексуальных потребностей людей. Поскольку сам он в браке не состоял, прожив долгую жизнь холостяком, то можно предположить, исходя из его концепции, что он так и не испытал это «животное чувство» под названием «половая любовь».

Эту же идею, однако в более категоричной форме, отстаивал Иоганн Готлиб Фихте. Прежде всего Фихте исходил из того, что целью природы является продолжение человеческого рода. До осознания этой природной цели два различных пола в своем единении просто удовлетворяли естественные половые влечения. С обретением сознания и разума в процесс продолжения рода включилась и любовь. «Любовь — это самая интимная точка соединения природы и разума, это единственное звено, где природа вторгается в разум, она, стало быть, есть превосходнейшее среди всего природного»[25]. Таким образом, любовь — это познанная разумом природа человека.

У женщины любовь — естественное влечение, воплощенное в принесение себя в жертву другому. У мужчины же первоначальна не любовь, а половое влечение, любовь же для него это «приобретенное, производное, развитое лишь благодаря связи с любящей женщиной» (там же). То есть у женщины любовь — врожденное начало, у мужчины — приобретенное.