Помоги проекту - поделись книгой:
Розовощекий крепыш, оказавшийся в эту минуту рядом, объяснил, что после исламизации города все европейцы были выселены на окраины, в каждой квартире теперь живут по несколько разных семей. Также он объяснил, что европейцам нельзя иметь сотовых телефонов, планшетов, пользоваться Интернетом (его в этих кварталах попросту нет), приобретать легковые машины и вообще покидать гетто, кроме как по служебной необходимости. Тех, кто работает в центре города, отвозят туда на специальных автобусах, а после смены на таких же автобусах отправляют под охраной домой. Телевизоры в гетто, правда, не запрещены, но транслируется лишь один канал, вещающий исключительно на арабском.
Ярик к нему не очень прислушивался – от множества лиц, от нескончаемой толкотни, от глухого шума, создаваемого тысячью голосов, у него слегка плыла голова. К тому же он боялся отстать от родителей, которые вели себя очень странно: ни к чему не присматривались, нигде ничего не приобретали – протискивались вперед, иногда, наклоняясь, о чем-то тихо спрашивали продавцов, получали ответ, опять протискивались вперед. Мать время от времени оборачивались и подтаскивала Ярика за собой:
– Не отставай!
Он уже догадывался, в чем дело. У Иоганна Карловича остался в Мюнхене брат, который не успел вырваться из хаоса хиджры. Жил он, видимо, где в этом квартале, и теперь отец с матерью пытались его отыскать. Он также догадывался, что отец дал денег экскурсоводу, чтобы тот привез их группу именно в этот район.
Но разве в такой толчее можно кого-то найти?
Тем не менее от очередного лотка, где были аккуратно разложены вилки, ложки, ножи, отец обернулся и сделал им с матерью знак рукой.
Странная, будто из серебра, музыка слышалась впереди, и когда они осторожно протолкались туда, Ярик увидел высокого старика в черном костюме, совершенно седого, с лицом, собранным в складки деревянных морщин. Старик крутил ручку черного ящика, поставленного на треногу, и оттуда выкатывались эти странные звуки, похожие на капель серебряного дождя.
– Шарманка… Где только он ее раздобыл? – шепнул отец.
А сам старик, прикрыв веками выпуклые глаза, дребезжащим и слабым, но все-таки музыкальным голосом выводил:
Ярик не слишком хорошо знал немецкий язык, но благодаря Иоганну Карловичу кое-что понимал. Грустная была песня… Ах, мой милый Августин, все, все пропало… Пропали деньги, пропало счастье… Пропал город, в котором мы жили… Мы льем горькие слезы… Ах, мой милый Августин… Был праздник, а стала чума… Была жизнь – теперь у нас похороны… Ах, мой милый Августин… Все, все прошло…
Перед стариком, как перед тем же нищим около входа в гостиницу, стояла коробка, на дне которой лежали круглые медяки.
– Не подойти к нему, – сквозь зубы сказал отец.
Их разделяло пустое пространство.
Двое патрульных в грязно-зеленой форме ощупывали толпу внимательными горячими взглядами.
Отец посмотрел на Ярика.
– Нет-нет, – нервно сказала мать.
Появился откуда-то экскурсовод Али и замахал им рукой: нам пора…
– Только спокойно, – сказал отец.
Ярик протиснулся в первый ряд и встал рядом с мальчиком примерно такого же возраста.
– Герр Митке? – прошептал он.
Сердце у него колотилось так, что он боялся – полицейские бросятся на этот стук.
Однако ничего, обошлось.
Мальчик, не шевельнувшись, скосил глаза на шарманщика.
– Шикен зи айнен бриф… Передать письмо… – по-немецки прошептал Ярик.
Мальчик, не удивляясь, повернулся к нему спиной и протянул руку назад. Конверт, данный отцом, скользнул в ладонь и тут же исчез под курточкой.
Ярик осторожно попятился.
– Ну где ты, где ты? – сказала мать и порывисто прижала его к себе. А затем крикнула экскурсоводу: – Все, все, господин Али! Мы идем!..
Утром они первым делом включили новости, и хотя арабского языка никто, конечно, не знал, но можно было понять, что оправдываются самые худшие ожидания. Миротворческие войска эвакуировались из Южной Тюрингии. Народное исламское ополчение медленно, но упорно продвигалось к Марбургу и Дюссельдорфу. Франкфурт был безнадежно потерян. Возводились армейские заграждения вокруг Дортмунда, Эссена и Дуисбурга. Произошел инцидент на чешско-баварской границе. Туда в срочном порядке перебрасывали дополнительный воинский контингент.
– Все. Теперь у Халифата будет открытая граница с Бельгией, – сказал отец. – А возможно, эмир прихватит и часть Голландии.
– Думаешь, бельгийцы не устоят?
– Трудно сказать…
– Американцы ведь обещали послать войска. – Мать застыла над распахнутой дорожной сумкой.
– Американцам дай бог свои штаты на юго-западе удержать – Калифорнию, Аризону, Нью-Мексико и Техас. Мексиканцы, наподобие Халифата, так напирают, что того и гляди вспыхнет война…
– Ты только посмотри… – повернулась мать.
Она держала в руках небольшой, видимо, самодельный мятый белый конверт.
– Откуда это?
– Вот, прямо в сумке нашла…
– Так это для Иоганна Карловича, – догадался Ярик. – Ура-а-а!.. Значит, наше письмо ему передали…
– Положили, пока мы были на завтраке, – сказал отец.
– Ура-а-а…
– Ты, разумеется, молодец!
Мать взмахнула конвертом:
– А как мы это через границу повезем?
– Так и повезем. Сунь в сумку – и все.
– А если обыск?
– Брось… На письма погранцам начихать…
– Ну давайте я к себе его положу, – предложил взбодрившийся Ярик. – Меня же… ребенка… не будут обыскивать… скорее всего…
– Не будут, не будут, – задумчиво ответила мать. – Ах, боже мой, эти европейские дурачки!
– Тебе их не жаль? – спросил отец.
– В том-то и дело, что жаль. Но все равно – дурачки…
И она решительно запихала конверт в карман своего плаща.
Иоганн Карлович пришел, как всегда, ровно в восемь. Они с отцом расставили шахматы и быстро сделали несколько первых ходов.
А затем Иоганн Карлович по обыкновению глубоко задумался.
– Так что тебе, Ваня, пишут из Мюнхена? – наливая по второй рюмке, поинтересовался отец. – Если, конечно, не семейный секрет.
– Эта песня про Афгустин… – невпопад произнес Иоганн Карлович. – Ее сочиняль один немец… австриец… фо фремя чума в семнадцатый век. Он напился и упал в похоронный яма. И чтобы его не засыпаль, стал петь. Вот так… А Генрих… майн брудер Генрих мне написаль, что хочет эмигрировать к нам. Но это… как это?.. чтобы уехать… Халифат требовать очень большой налог.
Он взял коня, приподнял его над доской, подержал, словно забыв о нем, и поставил на то же самое место.
Отец почесал в затылке.
– Ну, не расстраивайся, Иоганн. Ну, ладно. Ну, заплатим мы этот хренов налог. Ну, соберем как-нибудь. Ты ж нам не чужой человек.
– Конечно, соберем, – бодро сказала мать. – И пусть не сомневается: приедет – тоже поможем. Он же архитектор? Пристроим его куда-нибудь. А что это вы не закусываете? Давайте я вам еще пирожков положу…
Иоганн Карлович осторожно взял теплый, вкусно пахнущий пирожок.
– Что меня в фас, русских, фсегда поражайт, – сказал он, – это ваши… дас идиоме… народный выражений… Как-нибудь, куда-нибудь… И еще: об-раз-зу-ва-ет-ся…
– Ну конечно, все как-нибудь образуется, – сказала мать. – Не переживайте вы так…
– Йа, натюрлих… Эта ваша вера в шикзаль… в фатум… в судьба… Что судьба фас непременно спасаль…
– А как же иначе? – удивился отец. – Судьба есть судьба, против нее не попрешь. А русская судьба – выходить живым из огня…
– Дас шикзаль ист дас шикзаль, – внезапно выпалил Ярик.
Все на него посмотрели.
Он от смущения покраснел:
– А что?
Секунды три длилось молчание. А потом отец неторопливо кивнул.
– Да нет, ничего, все правильно, – сказал он.
Поздно вечером Ярик заглянул в Интернет. Продвижение исламского ополчения вроде бы остановилось. Регулярные войска бундесвера прикрыли Эрфурт, а на окраинах Дюссельдорфа лихорадочно окапывался ландвер. Считалось, что ситуация стабилизируется. Начались переговоры о беженцах, которым для выхода требовался коридор. Совет Безопасности ООН призвал обе стороны решить конфликт мирным путем.
На политической карте Европа выглядела смесью осколков, разделенных трещинами границ.
Как будто что-то цветное разбилось вдрызг.
«Какая она маленькая», – подумал Ярик.
– Спать! Спать! Спать!.. – крикнула мать, проходя на кухню.
– Ладно, уже ложусь…
Ночью ему приснился мюнхенский торговый квартал. Колыхалась неотчетливая толпа. Вздымались над ней и сливались с небом мрачные панели домов. Старик в черном костюме крутил ручку шарманки:
– О, ду либер Августин, аллес ист хин…
Шарманка подрагивала. Только вместо музыки выползала оттуда густая темная пыль…
Алексей Калугин
Что мы делаем здесь?
Онера разбудила простуженно квакающая сирена. Еще не до конца проснувшись, Онер ухватился за поручни и легко, одним движением вытолкнул себя из спального пенала.
Слева и справа от Онера выпрыгивали из своих пеналов другие рабочие дневной смены. Двигаясь если и не синхронно, то в одном ритме, люди выполняли одинаковые, доведенные до автоматизма движения. Повторяющиеся изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год.
Хлопнув по крышке откидного ящика, Онер достал аккуратно сложенный светло-серый комбинезон и пару пластиковых сандалий. Комбинезон кинул на плечо, в ремешки сандалий продел мизинец и безымянный палец.
Щелк! – ящик закрыт.
Хлоп! – спальная полка с тонким матрасом и легким одеялом прижата к боковой стенке.
После того как дневная смена покинет спальную секцию И-42, их пеналы займут рабочие ночной смены.
В Цитадели все было рассчитано по минутам и продумано так, чтобы ни один квадратный сантиметр жизненного пространства ни секунды не пустовал. Там, где пространство ограничено, пустота – непозволительная роскошь. Все приходится делать быстро, синхронно, плечом к плечу. Научиться такому, должно быть, непросто. Но если живешь с этим с самого детства, если никогда не видел, не пробовал ничего другого, все кажется если и не вполне нормальным, то обычным.
Онер нажал большую квадратную клавишу зеленого цвета. Раздалось негромкое, приглушенное гудение – включилась система дезинфекции. К той минуте, когда явятся рабочие ночной смены, пенал будет стерилен.
День, ночь – в Цитадели эти слова имели условное значение. День под землей ничем не отличался от ночи. Ночная смена отличалась от дневной только названием. Год назад Онер три месяца проработал в ночной смене – никакой разницы. Те же нудно гудящие станки, те же черные сверла, с визгом впивающиеся в серебристые болванки, тот же яркий белый свет бестеневых ламп под потолком. Та же овсяная каша с саломасом на обед.
Людей, которые спали в соседних пеналах, вместе с которыми он принимал душ, завтракал и шел в рабочий цех, Онер знал только в лицо. Редко когда он обменивался с кем-то из них словом-другим. Это был не разговор, а именно обмен стандартными, ничего не значащими фразами. Им не о чем было говорить. Их дни, отпечатанные со стандартной матрицы, были неотличимы один от другого.
Кинув одежду на оранжевую стойку, Онер вошел в душевую кабинку. В спину ударили колючие, чуть теплые струи. То, что надо для того, чтобы смыть остаток сна. Рядом с кнопкой душа открылась квадратная ячейка, наполненная круглыми синими таблетками. Онер взял одну, разорвал упаковку и кинул таблетку в рот. Затем набрал пригоршню воды и втянул ее через вытянутые губы. Таблетка с шипением начала растворяться. Онер старательно полоскал полость рта, пока продолжалось шипение. Когда таблетка полностью растворилась, Онер выплюнул бурую жидкость и прополоскал рот чистой водой. Все – полость рта была продезинфицирована.
Онер хлопнул ладонью по кнопке душа, вышел из кабинки, взял из стопки синее полотенце, тщательно вытерся, кинул полотенце в корзину, надел комбинезон и сунул ноги в сандалии.
Точно в этот момент раздался звуковой сигнал, извещающий, что время водных процедур для работников из секции И-42 закончилось.
Приглаживая на ходу влажные волосы, они строем проследовали в столовую.
Собственно, никто не заставлял их ходить строем, но так было удобнее. Один за другим одетые в одинаковые серые спецовки люди брали со стола подносы, подходили к окну раздачи, получали синюю пластиковую миску с комковатой перловой кашей, два куска серого, как их комбинезоны, хлеба, половинку яблока и стакан киселя из ревеня, такого густого, что его можно было ложкой есть. Затем они рассаживались за длинные столы – по шесть человек с каждой стороны – и приступали к приему пищи. На который отводилось девять минут. Онер управлялся за семь с половиной. После чего, сытый и довольный, наблюдал за тем, как другие спешно доедают свой завтрак.
Сидевший напротив Онера работник допил кисель, поставил стакан в пустую миску, посмотрел на Онера и улыбнулся.
Поделиться книгой: