Помоги проекту - поделись книгой:
Какой ценой бывшему вояке далось это решение, Нордстрем мог только догадываться.
– Ладно, укажем, что мятежники увели тебя силой, – заявил капитан. – Иди уж. Счастья вам и детиш…
Довести фразу до конца не успел, поскольку всхлипнувший боцман качнулся вперед и стиснул начальство в медвежьих объятиях. Забормотал что-то невнятное, то ли плача, то ли смеясь, а затем побежал по опущенной рампе вниз, туда, где ждала его монументальная Анна.
Место Куница заняла Монтобелли: помада смазана, тушь потекла, глаза опухли.
Понятное дело, с Семеном прощалась… или не прощалась, а кое-что замышляла?
– Капитан… – начала она.
– Нет! – отрезал Нордстрем.
– Что «нет»? – Крохотная итальянка даже отступила на шаг.
– Если ты хочешь остаться на Хель, то я запрещаю! Черт возьми, через мой труп! Без боцмана мы обойдемся, но без врача – никак! Если надо – силой тебя остановим! Я…
Тут Нордстрем увидел на лице Монтобелли неприкрытое изумление и осекся.
– Вы не в себе, капитан? – поинтересовалась она, вскидывая подбородок.
– Ну да… хм… есть маленько, – пробормотал он. – Что у вас?
– Хотела напомнить, что завтра у нас срок планового профилактического осмотра.
Услышав это, Нордстрем облегченно вздохнул, и, несмотря на мороз и бушующую метель, ему стало тепло.
– Об этом позже, – буркнул он. – Вот дезинфекцию трюмов надо провести сегодня. После животных…
– Хорошо, я прослежу. – И Монтобелли, глаза которой подозрительно блестели, удалилась внутрь корабля.
Но надолго Нордстрем в одиночестве не остался. Не успел перевести дух, как к нему поднялась «святая троица» во главе с Семеном: рыжий улыбался, отец Васильевич пылал исхлестанной ветром мордой, Урсун щурился и вертел головой, точно суслик-дозорный.
– Ну что, время прощаться, – сказал капитан. – Надеюсь, у вас тут все получится.
Нет, он настоящий швед, потомок викингов, он не покажет эмоций!
– Выпей, сын мой. Тебе надо. – Отец Васильевич извлек из-под мантии булькнувшую фляжку.
– Что это?
– Самогон, – сообщил Урсун. – На рогах оленя, на печени нерпы и когтях медведя.
Отхлебнув, Нордстрем выпучил глаза и едва не заорал, по глотке прокатился настоящий огненный шар, ухнул в желудок и завозился там, пуская в стороны тонкие раскаленные щупальца.
– Что русскому хорошо, то шведу смерть! – заявил отец Васильевич, забирая фляжку.
Но Нордстрем уже знал, что так в Якутии шутят, и не обиделся.
– Какой же ты русский? – спросил он.
На втором торжестве с участием колонистов капитана торжественно приняли в эвены. Подарили винтовку, лыжи, комплект традиционной одежды, гарпун и даже упряжку с собаками, от которой он с большим трудом отказался.
Отец Васильевич тогда, поминая Богоматерь, долго растолковывал, как носить нагрудник и парку и что узоры по швам не просто украшение, а защита от злых духов.
– Такой же, как я. Не хуже, – снова влез Урсун. – Спасибо тебе, не поминай лихом. Абасы я всех с твоего корабля выгнал, призвал благословение Хомпоруун Хотоя…
– А я освятил как положено именем Господа Иисуса Христа и всех святых! – добавил отец Васильевич и, перекрестившись, сам глотнул из фляжки.
– А еще мы ничего не забыли и ничего не уперли, – подал голос Семен. – Наверное.
– Ладно, идите уже. – Нордстрем протянул руку, но они обняли его по очереди, еще крепче, чем Куниц, и зашагали прочь, навстречу снегам и морозам новой родины, по рассказам не сильно отличающейся от старой.
Капитан проводил колонистов взглядом, пару раз сморгнул, убирая с ресниц налипший снег.
– Начать подготовку к взлету, – скомандовал он находившейся в рубке Зухре. – Рампы поднять, люки задраить.
– Есть, – отозвалась первый помощник.
Нордстрем развернулся и нырнул в пустой, мрачный трюм.
Через пять минут он оказался в рубке, где обнаружил затеявшего очередную молитву Ахмеда – и это в самый неудачный момент, когда нужно взлетать, маневрировать в атмосфере и выходить на траекторию!
Глянув на пилота, Нордстрем ощутил желание врезать ему как следует, и неожиданно понял, что теперь боится всякого рода бюрократов куда меньше, чем раньше. Может быть, по той причине, что у него есть лыжи и гарпун, а может, потому, что познакомился с людьми, которые на любых чинуш веками «болт клали», как говорил отец Васильевич, и ничего, выживали там, где никто больше не мог.
– Эй ты, кончай свой намаз-байрам и быстро за штурвал, – приказал капитан, хлопнув Ахмеда по плечу.
Тот осекся, вытаращил глаза.
Зухра бросила на капитана изумленный взгляд.
– Э… но молитва…
– Сначала – старт, потом – молитва!
– Это угнетение… А если я не послушаюсь?! – визгливо и обиженно, почти как Фернандао, заявил немец Ахмед.
– А если ты не послушаешься, то… придет страшный зверь песец и… наступит! – Нордстрем огладил свои курчавые волосы, и кровожадная улыбка разлилась по его круглому и черному, типично шведскому лицу.
Андрей Столяров
Маленькая Европа
Отец пришел домой раньше обычного. Настроение у него было приподнятое.
– Все, – особым торжественным голосом возвестил он. – Сегодня была комиссия. Утвердили. Едем через три дня.
– Ур-р-р-а-а-а!.. – завопил Ярик и от восторга прошелся колесом по кухне.
Колесо он освоил недавно, и получилось не очень. Тапки слетели, пятка – черт знает как – ударила в край стола. Зазвенела посуда. Мать едва успела подхватить вазочку с ирисами.
– Ярослав! – на три градуса выше обычного сказала она.
– Ну… я случайно…
– Ладно, пусть человек порадуется, – успокоил ее отец. – Не каждый день по Европам ездим.
Мать вздохнула:
– Лучше бы в Польшу сначала. Все же привычней. А то как в воду – сразу же в Халифат.
– Курица, как известно, не птица, – сказал отец. – В Польше все то же самое, что у нас.
Ярик его поддержал:
– В Польшу у нас полкласса ездило. А в Халифате еще не был никто.
Он по обыкновению преувеличивал. В Польше у них побывала лишь Верка-маленькая и потом два месяца задирала нос: «Ах, Варшава!.. Ах, Краков!..» Ну, теперь он этот веснушчатый нос утрет.
– Не знаю, – сказала мать, по-прежнему прижимая вазу к себе. – Как-то там неспокойно. А если конфликт? Помнишь, как было в Кельне: вдруг ни с того ни с сего, на ровном месте – пожар…
– Кельн – это Северные эмираты, – объяснил отец. – Там – да, действительно инциденты на грани войны. А в Баварии сейчас обстановка стабильная. Иначе бы нам туда никто ехать не разрешил. И с эмиром Махмудом у нас договор.
На всякий случай он включил радио. Как раз шла новостная программа, и они прослушали ее до конца. Ничего интересного, впрочем, не было. Из Швеции и Норвегии отправлены очередные транспорты с нелегалами. Премьер-министр Скандинавской Унии Яльмар Лангфельд заявил, что к концу года число мигрантов в стране будет доведено до планового уровня в три процента. В Унии останутся только высококвалифицированные специалисты – те, кто уважает наши традиции и соблюдает закон. В связи с этим длительность обязательных муниципальных работ увеличивается для взрослых граждан до тридцати часов в месяц, для студентов – до двадцати, для школьников старших классов – до десяти часов.
– Во дают скандинавы – сами улицы подметают, – сказал отец.
Ярик вскинулся:
– А что? И я так бы мог!
– Ну, ты – конечно. Комнату свою не можешь убрать…
Сообщили также, что перемирие в Таджикистане в основном соблюдается, хотя боевики из «Фронта аль-Иллаван» то и дело обстреливают расположение российских войск. На казахско-узбекской границе за истекшие сутки особых столкновений не произошло.
– Вот видишь. Все в норме. Давайте ужинать. Ну ты чего?
– Я что подумала, – нерешительно ответила мать. – Мы ведь в Мюнхен едем – ты говорил…
– Ну да, столица Баварского эмирата.
– Так вот – Иоганн… Он же из Мюнхена. Помнишь, рассказывал, что у него там остался брат…
Отец как бы споткнулся, а потом медленно опустился за стол напротив нее.
– Мы этот вопрос решим.
– Ты думаешь, что…
Ирисы в вазе мелко подрагивали.
– Решим, – твердо произнес отец.
Иоганн Карлович пришел ровно в восемь. Он всегда заходил в этот час, чтобы сыграть с отцом партию в шахматы. Счет у них был двести двенадцать на двести десять в пользу отца.
Сегодня он, правда, был несколько возбужден и, взяв поднесенную ему рюмку водки, сказал:
– Базиль, мне нужен твой рекомендаций… совет. Ты зналь: мы хотим сделайт фирму для монтажа средних труб, чтобы мне своих арбайтер… рабочих… не отвлекать. Фсе есть правильно? Да!.. И вот уже три месяца идет – как это? – волокит. Один документ подайт, другой документ. А сегодня этот их Тедорчук мне прямо сказаль, что надо – как это говорить? – дать на лапу. Хе-хе… На лапу… Как будто он есть медведь… А когда я ответиль, что это есть преступлений, он мне ответиль, что – как это? – ты ф мой монастирь со свои правила не ходийт. А еще он сказаль, что если не нравится, то умотай свой фатерлянд. «Умотай» – это ведь «уезжай», правильно, так? И вот я не понимайт. Мы, немцы, натюрлих… конечно… благодарен России за то, что она нас приняль. И мы стараемся быть полезный вашей стране. Модерн автобан на Китай – немцы. Железный дорог на Китай – тоже немцы. Огромен металлургиш концерн – нох айнмаль!.. И я просто не понимайт, зачем мне гофорят: умотай свой фатерлянд. Мы фам не нужен?..
– Ну, Иоганн, дураки есть везде, – сказал отец.
– Нет, Базиль, это не есть турак. Это есть идиологиш… националь… такой точка зрений. Я изучиль рюсский язык. Мой дети давно ходить ф рюсский школа. Я сам уже почти рюсский. Ферштейн? Я даже водку могу теперь выпивайт без закуска. – В доказательство Иоганн Карлович хлопнул рюмку, громко выдохнул и картинно понюхал рукав пиджака. – Фот так надо правильно, да?
– Ну ты циркач, Иоганн!
– Но я все же не понимайт, почему я должен давать взятка господин Тедорчук за то, что мне положено по закону. И я не понимайт, зачем мне фсе фремя напоминать, что я тут есть немец – чужой…
Отец только вздохнул.
– Ну, какой же ты русский, милый мой Ваня. Ты на себя посмотри: ты даже дома в пиджаке и при галстуке ходишь. Ну хоть ты ему, Галина, скажи!
Иоганн Карлович немедленно посмотрел на себя в зеркало.
– При чем тут пиджак? Ну да, я обычно надевайт дома пиджак. Но я же не бормотан… как это по-рюсски?.. не обормот. Почему у сепя дома я не могу быть как культурный и образованный человек?..
Отец безнадежно махнул рукой:
– Ничего тебе, Иоганчик, не объяснишь. Знаешь что? Оставайся ты лучше немцем. Зачем тебе подделываться под нас? Чем больше ты будешь немец, тем больше будут тебя уважать. А насчет этого Федорчука скажу так: не бери в голову. Что-то много Федорчук на себя последнее время натягивает. Я завтра сам схожу в нашу администрацию и кой-кому там по черепу настучу… По рукам?..
Иоганн Карлович показал крупные зубы.
– «По рукам» – это значит «договорились»? Хо-хо!.. А «не бери в голову» – значит «больше не думайт об этом»?
– Все правильно, так, – подтвердил отец.
Мать выразительно на него посмотрела.
– И вот еще что… Ты, кажется, говорил, что сам родом из Мюнхена?
Улыбка Иоганна Карловича застыла.
– Йа… аус Мюнхен, – насторожившись, ответил он. – А ф чем дело, Базиль? Что случилось?
На секунду воцарилось молчание. Слышно было, как во дворе перекликнулись женские голоса, а потом хлопнула дверца автомобиля.
– Базиль? – страшным шепотом воззвал Иоганн Карлович.
Поделиться книгой: