Мы в порядке

— Что ты делаешь?

— Давай посмотрим, каково это, — говорит она. — Тебе это может быть полезно.

Я мотаю головой. Это не смешно. Смотритель видел, что мы в порядке. Он уехал. Мы можем проторчать тут несколько дней, прежде чем он забеспокоится. Я ищу кнопку, чтобы поехать дальше, но Мейбл говорит:

— Да вот она. Мы можем нажать ее в любую секунду.

— Я хочу нажать ее сейчас.

— Правда?

Она не издевается надо мной, а спрашивает серьезно. Правда ли я хочу так быстро уйти. Правда ли хочу спуститься на третий этаж, где нам некуда идти, кроме моей комнаты; где нас не ждет ничего нового, никакой вновь обретенной легкости или понимания.

— Ладно, — говорю я. — Может, и нет.

* * *

— Я много думала о твоем дедушке, — говорит Мейбл.

Мы уже несколько минут сидим на полу, прислонившись к противоположным стенкам лифта. Мы обсудили форму кнопок и то, как интересно преломляют свет кристаллики люстры. Мы перебрали в памяти разные виды древесины и остановились на том, что панели сделаны из красного дерева. Похоже, теперь Мейбл думает, что пора поговорить о более важных вещах.

— Боже, он был такой милый.

— Милый? Ну нет.

— Ладно, извини. Звучит как-то снисходительно. Но эти его очки! Свитера с заплатками на локтях! С настоящими заплатками, которые он сам пришивал, потому что рукава протерлись. Он был настоящим.

— Я понимаю, о чем ты, — говорю я. — Но это неправда.

Я не скрываю раздражения, и мне даже не стыдно. Каждый раз при мысли о нем внутри меня разверзается черная дыра, и я еле дышу.

— Ладно, — произносит она тише. — Я все неправильно делаю. Просто не так выразилась. Я пыталась сказать, что любила его и скучаю по нему. Знаю, мои чувства никак не сравнятся с твоими, но я все равно по нему скучаю. И я подумала, может, тебе приятно будет знать, что о нем думает кто-то еще.

Я киваю, не зная, что еще сказать или сделать. Я хочу выбросить его из головы.

— Жаль, что не было поминок, — говорит она. — Мы с родителями думали, что ты нас позовешь. Я уже собиралась бронировать билеты.

Теперь и в ее голосе сквозит досада. Потому что я повела себя не так, как должна была, и потому что у Дедули не было в семье никого, кроме меня. Родители Мейбл предлагали мне помочь с поминками, но я им не перезвонила. Сестра Жозефина тоже звонила, но я и ей не ответила. Джонс оставлял голосовые сообщения, которые я так и не прослушала. Вместо того чтобы горевать, как нормальный человек, я сбежала в Нью-Йорк, хотя до учебы оставалось еще две недели. Я остановилась в мотеле и целыми днями смотрела телик. Ела в одной и той же круглосуточной забегаловке и вообще не следила за временем. Вздрагивала от каждого телефонного звонка. Но стоило выключить мобильный, как я оказалась в полном одиночестве, — хотя в глубине души продолжала надеяться, что он вот-вот позвонит и скажет, что все в порядке.

Я боялась призраков.

Меня тошнило от самой себя.

Я укутывалась в одеяло с головой, а выходя на улицу, думала, что ослепну.

— Марин, — произносит Мейбл. — Я проделала весь этот путь, чтобы ты не смогла уйти от разговора.

По телику крутили сериалы. Рекламу автомобилей, бумажных полотенец, средств для мытья посуды. «Судья Джуди»[13] и «Шоу Опры Уинфри». Always, Dove, «Мистер Пропер». Закадровый смех. Крупные планы заплаканных лиц. Расстегнутые рубашки. Хохот. Протестую, ваша честь. Принято.

— Я уже подумала, что ты потеряла телефон. Или что не взяла его с собой. Я себя чувствовала каким-то сталкером. Все эти звонки, письма, сообщения. Ты хоть представляешь, сколько раз я пыталась до тебя достучаться? — В глазах Мейбл стоят слезы. Она горько усмехается. — Что за глупый вопрос. Конечно, представляешь. Ты ведь получила все те сообщения, просто решила на них не отвечать.

— Я не знала, что сказать, — шепчу я. Это звучит совсем по-дурацки — даже для меня.

— Может, расскажешь, почему ты так поступила? Я все гадала, что же такого я сделала, что ты выбрала такую тактику поведения.

— Не было никакой тактики.

— А что тогда? Все это время я говорила себе, что ты просто переживаешь огромное горе и тебе не до меня. Иногда эта мысль помогала. А иногда — нет.

— То, что с ним случилось… — говорю я. — То, что случилось в конце лета… Ты многого не знаешь.

Удивительно, как трудно даются эти слова. По сути, они ничего не значат. Я понимаю. Но они меня ужасают. Как бы я ни пыталась исцелиться и собрать себя заново, я все же ни разу не озвучивала правду вслух.

— Ну, — говорит она. — Я слушаю.

— Мне надо было уехать.

— Ты просто исчезла.

— Нет, не исчезла. Я приехала сюда.

Хоть в этих словах и есть смысл, правда гораздо сложнее.

Мейбл права. Если она говорит о девушке, которая обнимала ее на прощание, провожая в Лос-Анджелес, с которой они сплетались пальцами у последнего летнего костра, которая принимала ракушки от незнакомцев и ради удовольствия изучала романы, которая жила со своим дедушкой в розовом съемном домике, наполненном ароматами свежей выпечки и азартными стариками, — так вот, если она говорит об этой девушке, то да, она исчезла.

Но проще не думать об этом в подобном ключе, так что я добавляю:

— Я все время была здесь.

— Но мне пришлось пролететь пять тысяч километров, чтобы тебя найти.

— Я рада, что ты это сделала.

— Правда?

— Да.

Она вглядывается в меня, пытаясь понять, искренне ли я говорю.

— Да, — повторяю я.

Она убирает прядь волос за ухо. Я смотрю на нее, но стараюсь не слишком пристально ее разглядывать. Ей и так пришлось притвориться, будто она не заметила, как я гладила ее шарф и шапку. Не стоит испытывать судьбу. Но вдруг меня снова пронзает мысль: она здесь. Ее пальцы, ее длинные темные волосы. Ее розовые губы и черные ресницы. Все те же золотые сережки, которые она никогда не снимает, даже на ночь.

— Ладно, — говорит она.

Она нажимает кнопку, и после стольких напряженных минут лифт начинает ползти вниз.

Ниже, ниже. Не уверена, что я к этому готова. Но вот уже третий этаж, мы с Мейбл одновременно подходим к дверям, и наши руки случайно соприкасаются.

Она отдергивает руку прежде, чем я успеваю сообразить, хочу того же или нет.

— Прости, — говорит она. Она извиняется не за то, что убрала руку. Она извиняется за само прикосновение.

Мы не чурались прикосновений даже до того, как по-настоящему узнали друг друга. Наш первый разговор начался с того, что она схватила мою кисть и принялась разглядывать маникюр — золото с серебряной луной. Саманта, дочь Джонса, управляла салоном, и обычно новые сотрудницы упражнялись на мне. Я сказала Мейбл, что могу обеспечить ей скидку на маникюр.

Но она ответила: «Может, лучше ты мне его сделаешь? Это вроде несложно». После школы мы зашли в аптеку за лаком, а потом уселись в парке Лафайет, где я черт-те что творила с ее ногтями, и мы безостановочно хохотали.

Мейбл идет впереди, мы почти у двери.

Подожди.

Еще не все изменилось.

— Помнишь, как мы тусовались в самый первый день? — спрашиваю я.

Она останавливается и оборачивается ко мне.

— В парке?

— Да, в парке. Я еще пыталась накрасить тебе ногти, потому что ты захотела маникюр как у меня и получилось отвратно.

Она пожимает плечами:

— Ничего такого ужасного не помню.

— Нет, ничего ужасного и не было. Только мои маникюрные способности.

— А по-моему, было весело.

— Конечно, весело. Потому-то мы и подружились. Ты думала, что я смогу сделать тебе нормальный маникюр, а я опозорилась, но мы так много смеялись, что с этого началась наша дружба.

Мейбл прислоняется к двери и смотрит в дальний конец коридора.

— Нет. Все началось с первого урока английского, когда брат Джон попросил нас проанализировать какое-то глупое стихотворение. Ты подняла руку и сказала что-то настолько умное, что стихотворение даже перестало казаться мне дурацким. И я поняла, что хочу познакомиться с тобой поближе. Правда, я понятия не имела, как завести разговор с девчонкой, которая говорит такие умные вещи. С тех пор я искала повод поболтать, и я его нашла.

Она никогда мне об этом не рассказывала.

— Дело было вообще не в маникюре, — добавляет Мейбл и качает головой, словно сама эта мысль кажется ей абсурдной, хотя для меня тот маникюр всегда был частью нашей истории. Потом она отворачивается и заходит в комнату.

* * *

— Что у тебя обычно на ужин? — спрашивает она.

Я показываю на стол, где рядом с электрическим чайником валяются упаковки лапши.

— Что ж, давай ее заварим.

— Я купила нормальной еды, — говорю я. — Внизу есть кухня, на которой можно готовить.

Она качает головой.

— Сегодня был долгий день. Лапша сойдет.

В ее голосе сквозит безмерная усталость. Усталость от меня и от того, что я не говорю с ней о главном.

Я привычным маршрутом иду за водой в ванную, затем включаю чайник на столе и ставлю рядом с ним желтые миски. Вот еще один удобный случай. Я все пытаюсь придумать, с чего же начать.

Но Мейбл меня опережает.

— Мне надо тебе кое-что рассказать.

— Давай.

— Я встретила кое-кого в колледже. Его зовут Джейкоб.

Я не могу скрыть удивления.

— Когда?

— Около месяца назад. Помнишь то тысячное сообщение, на которое ты решила не отвечать?

Я отворачиваюсь, сделав вид, будто проверяю чайник.

— Мы вместе ходим на лекции по литературе. Он мне очень нравится, — продолжает она уже мягче.

Я дожидаюсь первых клубов пара и спрашиваю:

— А он знает обо мне?

Она молчит. Я заливаю сухую лапшу кипятком. Открываю пакетики с приправой. Посыпаю сверху. Перемешиваю. Теперь остается только ждать, так что я вынуждена повернуться к Мейбл.

— Он знает, что у меня есть лучшая подруга по имени Марин, что ее вырастил дедушка, которого я любила, как своего собственного. Он знает, что через несколько дней после моего отъезда в колледж Дедуля утонул и что с той самой ночи моя подруга Марин ни разу не разговаривала ни с кем из близких. Даже со мной.

Я вытираю слезы тыльной стороной ладони.

Я жду.

— И он знает, что к концу наши отношения… стали сложнее. И он это принимает.

Я пытаюсь вспомнить, как мы раньше разговаривали о парнях. Что бы я на это ответила? Наверно, попросила бы показать его фото. Уверена, у нее в телефоне десятки его снимков.

Но я не хочу на него смотреть.

Надо хоть что-нибудь сказать.

— Кажется, он хороший, — произношу я и только потом понимаю, что она толком ничего о нем не рассказала. — Ну, то есть я уверена, что ты выбрала хорошего парня.

Я чувствую ее взгляд, но не могу больше выдавить ни звука. Мы едим в тишине.